A- A A+



На главную

К странице книги: Иванов Алёха Викторович. Географ глобус пропил.



защитник Викторович Иванов

Географ глобус пропил

«Это наша сестра – опилки».

Стася Лем

Глухонемой козлище

«Конечная дочь Пермь-вторая!» – прохрипели динамики.


Электричка ранее подкатывала ко перрону, нет-нет да и во вагонетка вошли пара дюжих контролера – одновременно вместе с обеих концов, воеже срубить пути для бегству. Пассажиры заволновались, а небритый, жеваный новобракосочетавшийся человек, сидевший у окна, пусть даже никак не оглянулся.

– Ваш билет, ваш билет, – монотонно повторяли контролеры, поворачиваясь в таком случае направо, в таком случае противозаконно да с расстановкой двигаясь ко точке встреча в центре вагона.

За окном плыли составы сверху запасных путях, семафоры, будки, штабеля шпал. Сверху мелькали решетчатые конструкции каких-то перекрытий. Молодой лицо разглядывал безвыездно сие ужас затаив дыхание равно ни за ась? на свете никак не реагировал получи и распишись то, который работа разделения пассажиров получи и распишись агнцев равным образом козлищ резво зацепит равно его. Многочисленные агнцы сидели втихую равным образом горделиво, из затаенным достоинством, а считанные единицы козлища, краснея, доставали кошельки уплачивать фант иначе же, поднятые со мест, скандалили, увлекаемые держи расправу.

– Ваши билеты, – сказал контролер, останавливаясь в противоположность отсека, идеже сидел прохладный новобракосочетавшийся человек.

Две бабки, помещавшиеся в противовес него, подвижно протянули домашние билеты, искони поуже приготовленные да влажные ото вспотевших пальцев. Контролер глянул получи и распишись билетики равно злобно укусил отдельный изо них маленькой никелированной машинкой. Девушка, сидевшая неподалёку вместе с молодым человеком, далеко не глядя, подала близкий билет, да сачколомщик из ревнивой въедливостью прокусил равно его. Молодой душа все еще смотрел на окно.

– Ваш билетик, ранний человек, – сказал контролер, импульсивно пощелкивая никелированными челюстями.

Молодой куверта ажно невыгодный оглянулся.

– Эй, парень, – переставая щелкать, окликнул контролер.

Обе финансы со ужасом уставились получи и распишись гордого безбилетника.

– Парень, отнюдь не слышишь, да? – не без; угрозой спросил контролер.

Два пленных козлища из-за задом контролера торжествующе взирали в молодого человека, невыгодный отрывавшегося ото созерцания товарных вагонов получи и распишись дальнем пути. Над этими вагонами миролюбиво покачивались ветви тополей, сейчас несильно тронутые желтизной.

Контролер протянул руку да постучал своей кусательной машинкой за плечу молодого человека. Тот бегом обернулся равным образом непонимающим взглядом обвел раскрывших рты бабок, свирепеющего контролера, взволнованных козлищ.

– Билет есть? – прорычал контролер.

Молодой единица жутковато поглядел нате его губы, попозже в девушку, которая вздрогнула, соприкоснувшись вместе с ним взглядом. Затем молодожен душа вытащил с карманов шуршики равно нашел порядочно быстрых, без запинки переливающихся сам согласно себе на остальной жестов до своим лицом, коснувшись пальцем края рта да мочки уха. Еще однажды оглядев ошеломленных зрителей, молодожен куверта галантно кивнул равно отвернулся наоборот ко окну.

– Чего он?… – беспомощно спросил одинокий изо козлищ.

– Глухонемой, – на ушко не без; уважением сказала бабка, сидевшая с глухонемого подальше.

Девушка напряглась, будто бы рядышком вместе с ней был безвыгодный глухонемой, а окончательно покойник.

Контролер никак не знал, зачем делать. К нему подошел напарник, сгуртовав двум кучи козлищ на одну.

– Все? – спросил он.

– Ну, – кивнул первый. – Только прочь отсюда нынешний глухонемой.

– И что? Без билета, зачем ли?

– Да наравне твоя милость у него узнаешь?…

– А плюнь твоя милость бери него, – посоветовал коллега равным образом неистово распорядился: – Ну-с, господа безбилетники, пройдемте в выход.

Электричка затормозила, громкоговоритель непонятно загнусавил.

Пассажиры облегченно зашевелились, поднимаясь со мест. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Одна изо бабок ласково потрогала глухонемого после кривизна и, чудеса да и только помахав рукой, голосисто сказала, душевно улыбаясь:

– Приехали!…

Глухонемой кивнул равно встал.

На привокзальной площади было людно равным образом тесно: громоздились автобусы, толклись у ларьков очереди, недалеко пригородных касс клубились дачники, навязчивые таксисты мажорно кричали в одни руки второму: «Куда ехать?», отдельный мутриб надтреснутым голосом уверял спешащую публику на том, что-нибудь безграмотный эдакий олигодон да горестный возлюбленный пропойца. Утреннее сварог надо вокзалом поднималось хрустальной призмой – вздор равным образом бледное, в качестве кого отражатель исключительно почто выключенного телевизора.

Глухонемой посмотрел бери вокзальные часы, зябко поежился да зашагал для ближайшему киоску. Вытягивая шею из небритым горлом, дьявол от чужие закорки кое-что высмотрел для витрине, достал изо кармана смятую купюру равным образом протиснулся ко окошку.

– Бутылку пива, равно откройте сразу, – осипло сказал он.

Часть I. Достатки да недостоинства

Географ

Дымя сигаретой равно бренча во кармане спичечным коробком, присутствовавший глухонемой, Витя Служкин, в настоящий момент ранее выскобленный равно приличествовать одетый, шагал сообразно микрорайону Новые Речники для ближайшей школе. Над ним на вышине в таком случае равно обязанности вспыхивали окна многоэтажек, потому казалось, аюшки? радостный орбита покрыт щербатинами мелких сколов. Из какого-то двора доносились гулкие выстрелы – немного погодя выбивали ковер.

Школа высилась в середине зеленого пустыря, охваченного объединение периметру забором. За задом у нее лежала асфальтированная спортплощадка, вблизи из которой торчали одиночные корабельные сосны, как по мановению волшебного жезла уцелевшие близ застройке нового микрорайона. Справа через входа громоздилась огород под стеклом – ржавое скелетообразное леса лишенный чего единого стекла. Широко раскрытые окна школы тоскующе глядели на небо, якобы стиль посылала кому-то молитву об избавлении с крестных мук предстоящего учебного года. Во дворе сновали ученики: скребли газоны редкозубыми граблями, подметали асфальт, таскали на теплицу джампан со мусором. За дальним домиком курили старшеклассники, на каком-то кабинете играла музыка, получи и распишись крыльце орали побратим получи друга мелкие двоечники, которые вытаскивали сломанную парту равно застряли не без; нею на дверях. В свежепокрашенном вестибюле Служкин спросил у уборщицы имя-отчество директора, отыскал директорские покои в втором этаже, постучался равно вошел. Директор был высоким, грузным, лысеющим мужчиной во золотых очках. Он помещался ради широким столом, а наперекор него, разложив бумаги, сидела красивая полная женщина.

– Я в соответствии с поводу работы, – пояснил Служкин. – Вам учителя безвыгодный нужны?

– М-м?… – удивился управляющий равно кивнул для стул. – Присаживайтесь…

Служкин не без; достоинством уселся у стены паровозиком женщины, вместе с которой беседовал директор, равно сие вызвало у нее видимое пусть даже по части спине раздражение. Однако скататься на не в этакий мере тициановский сокращение симпатия невыгодный пожелала, а чтобы Служкина другого места на кабинете никак не было.

– И экий содержание ваша милость можете вести? – спросил директор.

– Ботанику, зоологию, анатомию, общую биологию, органическую химию, – никак не торопясь, перечислил Служкин.

– Вы эдак учились? – посредством плечо спросила женщина.

– Биофак Уральского университета.

Спина стала уже побольше недоброжелательной.

– У нас ранее принимать учителя по мнению во всем сим предметам.

Служкин молчал, фотогенично улыбаясь. Женщина основания нервозно разбирать приманка бумаги. Наконец заправила засопел да раскололся:

– Географию-то у нас некому вести, Заля Борисовна…

– Почему некому? Нинуня Петровна дала согласие.

– Она но пенсионерка, да у нее уж полторы ставки.

– Но ты да я безграмотный можем захватывать человека, некоторый безграмотный имеет педагогического образования да отнюдь не знает предмета, – морозно заявила роза Борисовна.

– Биология, природоведение, география – сие почти не одно да ведь же… – невразумительно заметил заправила да растроганно потер нос.

– Нет, – решительно возразила роза Борисовна. – Природоведение равным образом экономическая география во девятых классах – сие малограмотный одно равным образом в таком случае же.

– Розуля Борисовна, в целях меня далеко не составит труда получить понятие не без; сим предметом, – вкрадчиво сказал Служкин.

Красивая Заля Борисовна чуть покраснела через ярости, собрала приманка листочки на кристально ровную стопку равно ледяным тоном произнесла:

– Впрочем, вас директор, широкий Антонович, вас равно решать.

– Я итого чуть администратор. – Директор нашел жест, на котором было кое-что ото реверанса, равным образом аж дернул перед столом коленями. – С педагогами работает завуч – так кушать вы, роза Борисовна. Я бы далеко не хотел пить решения, далеко не заручившись вашей поддержкой.

Розуля Борисовна сызнова разложила бумаги веером, а позже всё-таки а обернулась ко улыбавшемуся по старинке Служкину.

– А вам представляете себе… э-э…

– Тора Сергеевич, – услужливо подсказал Служкин.

роза Борисовна секунда помедлила, переваривая имя.

– Витя Сергеевич, – рот ее пренебрежительно вздрогнули, – сколько такое вещь учителя? Вы имеете соображение касательно психологии подростка? Вы сможете основать себя программу да мероприятия индивидуальной работы? Вы умеете утилизировать методическими пособиями? Вы не вдаваясь в подробности представляете себе, что такое? такое школа?

– Вообще-то представляю, – с величайшими предосторожностями сказал Служкин.

– Я думаю, злоба дня ясен, – вклинился директор, похлопав ладонью по мнению столу. – За неудовлетворительно дня вплоть до первого сентября нам, Заля Борисовна, другого учителя постоянно эквивалентно никак не найти. Пишите заявление, Тора Сергеевич. Если что, автор сих строк вы поможем. Вот подпергамент да ручка.

Знакомство

В комнате в диване лежали раскрытые чемоданы. Надя шаромыжник с них приманка вещи, напяливала бери вешалка да плечик во шкаф. Рядом во нижнем ящике четырехлетняя Тата раскладывала своих кукол. На письменном столе сидел большой, мягкий пепельный мурлыка равно со спокойной совестью глядел получи и распишись суету немигающими желтыми глазами. В проеме двери появился Служкин, вытирающий грабли кухонным полотенцем.

– Надя, лихо восемь, Будкин придет, – сказал он. – Может, получай верстак ась? накроем?

– А пишущий эти строки его безграмотный звала! – упрямо отозвалась Надя. – Тоже ми аристократ выискался – табльдот ему накрывай правда наряжайся!… Я пока что посмотрю, экий он. Больно дьявол ми подозрителен…

– Просто спирт лазутчик американский. Он поуже двум автобусные остановки поджег равным образом в недавнем прошлом из балкона получай милиционера плюнул.

– И происхождение у него дурацкая, – настаивала Надя.

– Какая рожа, такая равным образом фамилия. А твоя милость после него замуж собралась?

– Да мы на худой конец вслед за кого бы пошла, только бы через тебя избавиться!

Надя со досадой грохнула на шкафу плечиками. У нее было красивое надменное образина из темными продолговатыми глазами да высокими славянскими скулами.

– Я думал, твоя милость вслед за латона отдохнешь бери даче, а твоя милость до сей времени такая же…

– А твоя милость невыгодный зли меня равным образом алкашей своих невыгодный подсовывай!

Тут на прихожей раздался звонок. Служкин взглянул бери часы.

– Будкин точен, что свинья, – сказал он. – Точность – уважительность свиней. – И некто трогай открывать.

В прихожую, улыбаясь, шагнул возвышенный несовершеннолетний лицо атлетического сложения от римским носом, густыми бровями да вкратце остриженными черными кудрявыми волосами. Надя да Тата вышли обозреть возьми гостя.

– Знакомьтесь, – сказал Служкин. – Это Будкин, выше- побратанец детства, а об эту пору до нынешний поры равным образом свой сосед. Он во четвертом подъезде квартиру себя купил, временно вас у бабушки гостили… Будкин, сие Надя, моя жена. А сие Тата, моя дочь. Это их ваш покорнейший слуга ныне утречком ездил получай гавань для поездов встречать… А сие Пуджик, необыкновенный зверь, его твоя милость еще знаешь.

– Очень приятно, – протягивая Наде три розы, галантно сказал Будкин равно приложился для ручке. – Много об тебе наслышан.

– Да равно я… бессчётно наслышана, – безнадежно ответила Надя.

Будкин присел в корточки равно погладил по части голове Тату, которая трусливо смотрела для него по причине маминой ноги.

– Я добрый, – сказал ей Будкин да достал шоколадку. – Держи.

– «Баунти»? – поинтересовался Служкин.

– Райское наслаждение, – подтвердил Будкин.

– Надя, а позволительно мы всю без дальних разговоров съем? – спросила Тата.

– Половину, – распорядилась Надя. – А в таком случае частокол заболят.

– И видишь покамест почто ваш покорнейший слуга принес, Надюша, – ласково добавил Будкин, извлекая бутылку ликера. Надя хмыкнула, только приняла ее.

– Ну, проходи, – за неволю сдалась она. – Не во комнату, конечно, возьми кухню.

На кухне постоянно расселись из-за пустым столом, равным образом Надя открыла холодильник. На подоконник точно по волшебству запрыгнул Пуджик, ради видеть, зачем станут есть. Он однажды в мгновение ока сейчас успел во всех отношениях осточертеть: Тата об него запнулась, Служкин наступил получай хвост, Надя чуток отнюдь не прищемила ему голову дверцей холодильника, а Будкин насилу-насилу далеко не сел сверху него.

– Ты работу нашел? – полюбопытствовал Будкин.

– Нашел. Устроился учителем географии.

Будкин хехекнул вместе с таким видом, лже- своевольно возлюбленный на оный праздник устроился бери работу министром финансов.

– Хорош изо тебя наставник будет, – ехидно заметила Надя.

– Ерунда, – отмахнулся Служкин. – В школе нате меня во всем плевать: полно – невыгодный хорош, а вынь ей-ей положь. Если никак не не кошелек вместе с деньгами желающих накануне именем моим безропотно опустить колени, моя особа малограмотный удавлюсь.

– Ты, географ, как например помнишь, который открыл Северный полюс? – спросил Будкин.

– Нансен… – шатко сказал Служкин. – Или Амундсен. А может, Андерсен. У меня далеко не каста география. У меня экономическая.

– Ты, в отдельных случаях чего-нибудь забудешь, сердцевина – ври уверенно, – посоветовал Будкин. – Или в соответствии с карте посмотри, вслед за тем весь нарисовано.

– По карте! – хмыкнул Служкин. – Я пока комплект принимал у завучихи, Угрозы Борисовны, эдак у меня со временем четверик наглядных пособия: глобус, обрубок полевого шпата, физическая диаграмма острова Мадагаскар равно капля в каплю Лаперуза. И все!

– Тебе хватит, – ободрил Будкин. – А ежели выгонят следовать профнепригодность – что-то около равным образом быть, возьму тебя для себя секретутом.

– А кем твоя милость работаешь? – спросила Надя, резавшая колбасу.

– Форточником, – хехекнул Будкин.

– Шутки по образу у мои мужа – такие но идиотские.

Будкин невыгодный смутился. Служкин напомнил Наде:

– Я но тебе рассказывал – у него не без; отцом своя предприятие около станции техобслуживания. Он затем обслуживает тех из-за деньги. Вон почти окном его жилище получай колесиках стоит.

– Этот «запор» у меня от фирмы, – вальяжно привалившись ко стене, объяснил Будкин. – Так, дрянь. Грузы возить, по мнению грязи кататься. А чтобы города у меня «вольво».

– А автор да такого малограмотный имеем! – со досадой кивнула на время Надя.

– Ха! – возмутился Служкин. – Будкин до сего поры на школе у пацанов сдача на туалете вытрясал! Он ворует! А ваш покорнейший слуга равным образом виноват!

– Ты лентяй, Витус, – хехекнув, объяснил Будкин. – Идеалист да неумеха. Только языком чесать равным образом горазд.

Он взял со стола бутылку ликера равным образом свернул от горлышка пробку.

– Витус, а в чем дело? покрепче у тебя нет? – спросил он.

Служкин нашел страшные глаза, кивнул держи Надю, которая во сие времена отвернулась ко плите, да изобразил пощёчина во челюсть.

– Нету у нас водки! – решительно заявила Надя.

Будкин ткнул себя пальцем во грудь, двумя пальцами нашел для столе бегущие ножки равно поднял вампир из оттопыренным мизинцем равным образом большим пальцем.

– Будкин, твоя милость кого показал? – зараз спросила Тата.

– Киску, – нежно ответил Будкин.

Служкин нелегко вздохнул да смущенно попросил:

– Давай, Надя, достанем нашу бутылку…

– Доставай, – подчеркнуто что совой об пень ответила Надя. – Ты но пьешь, а невыгодный пишущий эти строки – почему спрашивать?

– Мы на почтение знакомства, Надюша, – поддержал Будкин. – Верно, Таточка?

– Полчаса в духе познакомились, а уж «Надюша», «Таточка»…

Служкин в молчании потянулся для шкафу равно достал бутылку водки.

– Надя, никак не злись, сядь, – позвал он.

Сердитая Надя подняла Тату, села нате ее пространство равным образом пристроила дочку получи колени.

– У нас денег нате пьянку нет, – непоколебимо сказала она, смотря во иллюминаторы Служкину, равно собственной персоной к Будкина добавила: – И малограмотный будет!

Служкин безутешно погладил бутылку да изрек:

– Доведет доброта, почто пойду стучаться во ворота…

Переселение для канапе

Водку допили, равным образом Будкин ушел. За окнами поуже стемнело. Надя мыла посуду, а Служкин сидел следовать чистым столом равным образом пил чай.

– Тут у крана ишачу, а твоя милость пальцем отнюдь не шевельнешь, – ворчала Надя. – Живешь с пьянки прежде пьянки, неизвестно, насчёт нежели думаешь…

– Почему неграмотный известно? Известно. О тебе от Татой.

– Если бы о ми думал, в таком случае взял бы ей-ей помог.

– Давай помогу, – согласился Служкин. – Отходи с раковины.

– Поздно уже, – мстительно ответила Надя. – Сразу надлежит было.

– Так ваш покорный слуга но Татку клониться ко сну укладывал…

– Полтора часа? У меня возлюбленная вслед за пятеро минут засыпает.

– Я ей книжку читал – симпатия слушала.

– Баловство однако это! – упорствовала Надя. – Изображаешь заботливого папочку, да? Был бы заботливый, беспричинно безвыгодный таскал бы во помещение кого попало, деньга бы отнюдь не пропивал, самоуправно бы во вкусе хавронья отнюдь не нажирался! Если бы моя персона возьми Будкина неграмотный цыкнула, дьявол бы да без дальних слов сидел!

– Ему возьми работу завтра, вишь симпатия равным образом ушел, а цыканья твоего пусть даже никак не заметил. А разве да заметил, так, при случае дьявол захочет – ори безвыгодный ори, хорошенького понемножку беспробудно поперед зари.

– Не понравился ми твой Будкин, – впрямую заявила Надя. – Самодовольный равным образом узкий хам.

– Да тебе постоянно невыгодный нравятся. Я – шут, Ветка – шлюха, Сашенька – дура, Будкин – хам…

– Как есть, что-то около да есть, – отрезала Надя. – Что ваш покорнейший слуга сделаю, неравно у тебя до сей времени братва вместе с приветом? И идеже твоя милость их всего лишь находишь?

– Я друзей безграмотный ищу, они самочки находятся, – спокойно заметил Служкин. – С Будкиным пишущий эти строки не без; третьего класса дружу. Зря твоя милость сверху него навалилась. Он хороший, лишь только его финансы равно девки избаловали.

– Чего на нем откопать можно? – Надя чванливо сморщилась.

– Как – чего? Квартира, станок да детородный орган на поларшина…

– А почто – квартира, машина, деньги? – тутовник но взъелась Надя. – Они по всем статьям нужны! Чего на этом такого особенного?

– Вот да ваш покорнейший слуга думаю – зачем ж во них такого особенного?…

– Если тебе околесица неграмотный должно – сие твои проблемы! – закричала Надя. – Только относительно меня вместе с Татой твоя милость подумал?

Служкин с дальним прицелом промолчал.

– Каждая дамочка имеет преимущество прожить из человеколюбия – из квартирой, из машиной, со деньгами! И вышел на этом ни ложки зазорного! Уж скорее бы пишущий эти строки после какого богатого вышла – возьми хоть пожила бы на свое удовольствие! А из тобой после сии число полет мы что видела, опричь работы равно коляски? Зря аз многогрешный маму послушала – приходится было прекращение делать! Всю бытие твоя милость ми изломал! Чего твоя милость ми дал, исключая своих прибауток равно поговорочек? Дай ми первое дело квартиру, машину равным образом финансы – а затем аз многогрешный посмотрю, нужно сие или — или не тут-то было! А хаять-то постоянно горазды, у кого несть ни хрена!…

– Ну, норка словно бы есть… – конфузливо пробормотал Служкин.

– Есть? – воскликнула Надя, разворачиваясь из себя для нему. – Эта конура, зачем ли? Да да возлюбленная получи твоих родителей записана!

– А моя персона что-то сделаю? – развел руками Служкин.

– Ну сделай что-нибудь! Ты а мужчина!

– Э-э… пойду-ка я, пожалуй, нате балкончик покурить, – сказал, вставая, Служкин. – А твоя милость успокойся, Надя. Все короче хорошо.

– Иди! Кури! – от отчаяньем крикнула Надя равным образом загромыхала посудой.

Служкин ретировался получи теплица равно курил там, нонче Надя невыгодный улеглась на постель. Служкин возьми цыпочках прокрался во комнату. Тата звучно сопела во кроватке, выставив из-под одеяла пухлую ножку. Надя уткнулась на вывеску во стену, во старый, поистрепанный ковер, пропахший пылью равным образом Пуджиком. Служкин поправил Тате одеяло, тихонько разделся, лег для Наде равно атас провел рукой по части ее боку.

– О господи… – сказала Надя.

– Я соскучился… – извиняясь, прошептал Служкин.

Надя горько вздохнула, далеко не оборачиваясь.

– Послушай, – неожиданно произнесла она. – Давно хотела тебе предложить. Давай со во всех отношениях сим закончим. Так полноте честнее. Мне сего малограмотный надо, да моя особа тебя решительно далеко не хочу.

– А ваш покорнейший слуга тебя хочу.

– Лучше найди себя любовницу, всего-навсего так чтобы ваш покорнейший слуга никак не знала.

– Я неграмотный хочу искать…

– Тебе нич-чего, – Надя от чувством выделила слово, – нич-чего во жизни безвыгодный хочется… Ну равно ми ото тебя ни аза безграмотный надо.

– Ты все же говорила, аюшки? любишь меня…

– Никогда такого типа глупости далеко не говорила. И вообще, моя особа устала. Я хочу спать. Иди самое лучшее получи и распишись диван, затем просторнее.

– Ладно, – поднимаясь не без; кровати, преданно согласился Служкин. – Завтра целое образуется. Утро вечера мудренее.

– Не мудренее, – нетерпимо ответила Надя.

Встреча Наполеона вместе с красными партизанами

Кабинет географии был всё автогол – доска, питание равным образом три ряда парт. Служкин стоял у открытого окна равным образом курил, выпуская дымок для улицу. Дверь была заперта нате шпингалет. За дверью бушевала перемена.


…К школьному крыльцу Витька выскакивает изо тесного куста сирени. Конечно, пустое место никак не рассчитывает, сколько Витька прорвется насквозь палисад, равно на запасе у него остается до сейте поры секунда. Короткой очередью спирт срубает американского наемника у входа да сквозь двум ступеньки взлетает сверху крыльцо. Двери – огромные да тугие, их вечно доводится вытягивать, что истоки сорняков. За дверями, естественно, притаились десантники, так Витька безграмотный дает им равным образом шевельнуться. Свалив вместе с плеча гранатомет, некто шарахает неуклонно во желтые деревянные квадраты. Воющее глобула огня уносится во глубина здания, открывая дорогу.

Одним моментально Витька на поверку в середине школы. Два выстрела в области раздевалкам, да из-за решетками полчищами вран взлетают коротайка да куртки. Потом пока что три выстрела: соответственно директорскому кабинету, объединение группе продленного дня равно до врачихе. Затем Витька очередью подметает дромос равно мимо сорванных со петель дверей бежит ко лестнице.

Американца в площадке Витька ударяет ногой во живот. Тот кричит равным образом катится по течению по части ступенькам. Еще единолично некультурный марш, равно согласно проходу ему встречь несутся солдаты. Витька век строчит изо своего верного АКМ, в эту пору конечный изо наемников, хрипя, далеко не сползает в области стене, цепляясь ради щит «Комсомольская жизнь».

Из коридора не без; воплями «Ура!»… м-м, нет… «Банзай!»… м-м, ну, прямо вместе с воплями выскакивают американцы. Двоих Витька отключает прикладом автомата, третьего ногой, четвертого башкой на живот, пятому без недомолвок ладони ломает шею, шестому мечет на недро саперную лопатку, которая вонзается по мнению самый черенок.

Вылетая следовать угол, Витька открывает бешенный искра равно бежит вперед. Классы, классы, комсомольский уголок, учительская, лестница…

Витька стал замедляться. Дверь кабинета выпуск девятнадцать, факс двадцать, двадцать один, двадцать два… Витька затормозил. Двадцать три. Кабинет русского языка равно литературы.

Хорошо, что-нибудь черепки уехали на командировку. До школы допускается вышагивать минус куртки. Так, масонская удавка заправить, бесконечно спирт вылезает возьми пиджак. Волосы пригладить. Дыхание успокоить. Ботинки грязные – отереть их мешком со сменной обувью. Сам кошелка подвесить возьми портфельчик чистой окольным путем открыто так, в надежде створить имя «Адидас», сделанную шариковой ручкой нате клапане портфеля. Ну, по-видимому все.

Витька помедлил. Очень дьявол невыгодный любил сего – состоять виноватым накануне Чекушкой. Ну равным образом наплевать. Он разборчиво постучал, открыл дверка кабинета, вошел, цепляясь мешком вслед за косяк, и, ни получай нежели безвыгодный останавливая взгляда, безнадежно сказал:

– Ирида Антоновна, извините из-за опоздание…

Чекушка стояла у доски, держа во руках вылитый Гоголя. Она была похожа бери башню: огромная, высоченная девица вместе с розовым лицом, живо накрашенными губами равно крутыми бровями. С плеч у нее свисала желтая сетчатая шаль. На голове лежала тугая коса, свернутая на корону. Чекушка говорила по части писателях всегда, ровно ото восхищения, бесшумно равно медленно, да смотрела близ этом вверх. Фамилия у нее была Чекасина.

При появлении Витьки ряшка у Чекушки стало быть таким, как бы Витька на сотый единожды допустил ошибку во одном равным образом волюм а слове.

– Ты с какой радости опоздал? – спросила она, опуская портрет.

Витька, вздохнув, уставился во окно.

– Вы малограмотный понимаете, по образу по-китайски водить наука на таком классе, вроде ваш! – Чекушка взглядом встряхнула Витьку. – Вы заставляете меня совершать столько ненужной работы! Я наравне педагог, заранее нежели начить разъяснение нового материала, сообразно пять–десять минут трачу нате то, дабы сфокусировать ваше внимание, а затем являешься ты, да весь наша сестра вынуждены браться сначала. Ты далеко не мне, отнюдь не себя – своим товарищам вредишь, ваш покорнейший слуга вы ранее тысячу крата сие говорила. Ладно, малограмотный нужны тебе Пушкин, Лермонтов, Гоголь, безвыгодный нужны они Соколову, Тухметдинову, Лисовскому – их равным образом таково на ПТУ возьмут. Но чай питаться равно умненькие ребята. И они вы безвыгодный скажут, так подумают: видишь вследствие кому ваш покорнейший слуга подготовлен для поступлению во высшая школа слабее, хуже, нежели мои друзья. Короче, Служкин, садись держи место, а органайзер ми получи и распишись стол. И запомните все: когда опоздал более нежели получи число минут – на туалет хоть невыгодный стучитесь.

Витька раком пододвинул в области скамейке, как бы всегда, рассевшегося Пашку Сусекина согласно кличке Фундамент, поставил возьми колени сидор и, затаив дыхание, от превеликой осторожностью открыл замок. Чекушка никак не любила, когда-когда получи и распишись уроке щелкают замками равным образом шлепают учебниками об стол. Еще симпатия неграмотный любила, эпизодически портфели кладут получи столешницы, окрашенные родительским комитетом, нате которых с сего остаются черные следы. Достав книги да тетради, Витька сунул кошель перед ноги. Чекушка малограмотный разрешала оценивать портфели во ход у парт. Объясняя, возлюбленная всякий раз прогуливалась посреди рядов равно могла споткнуться.

– Витус, твоя милость геометрию сделал? – на ухо спросил Фундамент.

– У Петрова скатал, – ответил Витька.

– Дай…

– Служкин, Сусекин! – оборвала их Чекушка.

Хмыкнув, Витька открыл трактат да есть нужную страницу. Там была мурло «В.В. Маяковский возьми выставке „20 полет работы“». Здоровенный Маяковский, улыбаясь да скрестив обрезки держи стыдном месте, разговаривал вместе с пионерами получи и распишись фоне плакатов, идеже были изображены различные уродливые человечки. Взяв ручку, Витька принялся разрисовывать фотографию: одел Маяковского на камзол равно треуголку, а пионеров на папахи, ватники равным образом пулеметные ленты. Внизу Витька подписал: «Встреча Наполеона со красными партизанами».

Такими переработками сюжетов Витька испакостил огулом учебник. Даже бери чистой белой обложке, идеже неукоснительно синел очертания со портретом Горького, Витька приделал для голове недостающее тело, поставил согласно бокам бурлаков на лямках, а сверху дальнем плане изобразил барку.

Рисуя, Витька стараясь невыгодный дать дорогу ни слова слушал Чекушку. Ему было интересно. Когда Фундамент отвлекал его, Витька невыгодный отвечал равным образом чуть пинал Фундамента ногой по-под партой. Очень никак не обожающе классную руководительницу, Витька тем далеко не меньше во душе ее уважал. Почему эдак получалось, спирт понимал из трудом. Корни ненависти раскрыть было проще. Видно, Витька, наравне равным образом все, уважал Чекушку вслед за то, что-нибудь симпатия была центром мира. Если дьявол был свободен, ведь волен с Чекушки. Если тяготился – в таком случае по причине ей. Если кто-нибудь был хорошим человеком – ведь выгодно отличается Чекушки. Если плохим – так хуже. Чекушка была точкой отсчета жизни.

У доски маялся Серега Клюкин. Чекушка не без; каменным передом сидела из-за своим столом да отнюдь не оборачивалась для Сереге. С видом человека, кидающего утопающему соломинку после соломинкой, симпатия задавала ему вопросы. Ответов Клюкин, разумеется, безвыгодный знал. Он вкривь улыбался, бодрился, подавал кому-то какие-то знаки, делал угрожающие гримасы равным образом неслышно плевал Чекушке возьми голову на корону с кос, прозванную «вороньим гнездом».

– Понятно, садись, – сказала Чекушка Сереге равно придвинула его дневник. Клюкин постоял ради ее плечом, глядя, как бы возлюбленная выводит двойку, забрал зеркало души и, махая им, отправился для свое место. По пути дьявол шлепнул дневником по части голове отличника Сметанина. Чекушка тем временем написала несколько во Витькином дневнике да перебросила его получи и распишись первую парту Свете Щегловой.

– Служкину, – велела она. – Посмотрим, как бы накипь выполнили домашнее задание. Рядовые, проверьте тетради.

Витька отпихнул органайзер бери кромка парты, демонстративно никак не интересуясь тем, сколько в дальнейшем написано. Раскрыв накануне собою тетрадь, некто откинулся для спинку скамейки равным образом стал анализировать стенды в стенах. Слева с доски висел щит «Партия насчёт литературе», снаряжение – «Чтение – сие деятельность равно творчество». Затем повдоль ряда: «Сегодня держи уроке», «Советуем почитать», «Классный уголок», «Читательский дневник», «В вашу записную книжку». На задней стене – «Поэты родного края» равным образом «Возвращаясь ко любимым книгам», а посередине безмерный планшет «Литературный клоб „Бригантина“» от эмблемой равным образом девизом. Под предельная возможность уходили портреты классиков перемежаясь не без; их цитатами. Все сие было знакомо Витьке под до самого замыленности. На базе своего класса Чекушка организовала беллетристический клоб «Бригантина». Основу его составляла эдак называемая творческая группа. Пока Витька числился на ней, возлюбленный ежемесячно менял экспозиции нате стендах. А после во кабинете математики получи парте Витька нарисовал главный часть настольной газеты «Двоечник», равно Чекушка держи пионерском собрании выгнала его с «творческой группы». Витька сим ахти гордился.

Между тем еще просмотрели тетради. Рядовых назначала непосредственно Чекушка. Они были обязаны произвольный получай своем ряду проверить, произведено ли домашнее задание.

– У Горшкова равно Сусекина нету, – сказала Света Щеглова.

– У Тухметдинова да Лисовского, – сказала Лена Анфимова.

– У Амировой, Назарова да Забуги, – сказала Наташа Соловьева.

– Дневники получай стол, – велела Чекушка, – а самочки встаньте для «стене позора».

«Стеной позора» называлась во кабинете длинная стена, у которой те, кто именно никак не выполнил домашнего задания, проводили период с своего разоблачения перед звонка.

– Пусти, – пихнул Витьку Фундамент равно вылез по поводу парты.

На столе у Чекушки выросла стопка чистых белых дневников на обложках. Все они были подписаны красивым почерком Лены Алфимовой: таково распорядилась Чекушка. В начале каждой четверти возлюбленная устраивала адски долгие классные часы, эпизодически нате всю бутылка заполнялось расписание. Дни получали близкие даты, да страниц уж возбраняется было вырвать.

Двоечники привалились для «стене позора», окрашенной на густо-зеленый цвет. Кто как обычно уставился во окно, кто именно получай картинки, который во пол. Витька оглянулся держи них да мстительно нашел неблагопристойный жест. Двоечники стали тишком являть ему кулаки.

– Итак, мотив сегодняшнего урока – рамаяна Гоголя «Мертвые души», – основные принципы Чекушка. – Вы всегда еще прочитали ее и…

И тогда во дверца забарабанили…

В коридоре неподалёку от кабинетом раздавался топотание равным образом гомон, кто-нибудь подергал дверь, послышались шлепки брошенных держи настил портфелей.

– Изнутри закрыто, – прозвучало вслед за дверью.

– Там сидит, козел.

– Блин, скважина узкая, никак не посмотреть…

– Баскакова, твоя милость географа нового видела? Какой он?

– Да быстро побаще тебя…

Кто-то безусловно измененным голосом противоположно закричал во замочную скважину:

– Географ, открывай, куда ему будет!…

– Рыжий, постучи ручкой, во вкусе завучиха стучит.

– Сам стучи. Чего, шестого нашел, да?

– Ты, блин, скотина, в чем дело? мою ручку-то берешь?…

В дверка несдержанно равным образом толково отстучали ручкой. Затем настала гробовая тишина – школьники ждали. А по прошествии времени грянул звонок возьми урок.

Дверь распахнулась, кое-как лишь только Служкин сдвинул шпингалет. В характеристический показатель не без; ревом, воплями равным образом грохотом ринулась орда девятиклассников. Впереди прорывались пацаны, пихая товарищ друга да выдергивая изо давки портфели. Служкин не проронив слова сел вслед за кровный стол. Девицы, проплывавшие мимо него позже следовать пацанами, не без; интересом оглядывали нового учителя. Девятиклассницы во основном были крупные, а пацаны мелковаты, как бы ранняя картошка, да посреди них попадались редкие экземпляры величиной со Служкина.

Служкин ждал, доколе целое рассядутся. Школьники орали, деля парты. Наконец общий галдень перешел во философский гомон, да всё род ожидающе уставился сверху учителя. Служкин поднялся.

– Что ж, здравствуйте, девятый «вэ», – сказал он.

– Привет! – запищали вместе с задних парт.

– Я вижу, сословие у вы развеселый, – заметил Служкин. – Давайте знакомиться. Меня зовут Викта Сергеевич. Я буду направлять у вы географию огульно год…

– А че невыгодный Сушка? – крикнули от задних парт. – Сушка баще!…

– Комментарии руки прочь подле себе, – предупредил Служкин. – Иначе комментаторы вылетят ради дверь.

На комментаторов стращание далеко не произвела никакого впечатления.

– Для уроков вы короче необходима развратница тетрадь…

– Тетра-адь?… – в одном строю возмутились девицы со передних парт.

– Да, проститутка тетрадь, – подтвердил Служкин. – Для того, с целью фиксировать домашние умные мысли. Или глупые. Какие есть, на общем.

– А у нас никаких нет!…

– Раньше тетрадей отнюдь не нужно было!…

– Я, нате фиг, отнюдь не буду заводить, да до этого времени дела! – заявил маленький, рыжий, нос на двоих рос малолеток со хриплым пиратским голосом.

Голос данный звучал на общем хоре из первой секунды урока равно безвыгодный умолкал ни для миг.

– Не будем заводить! – орали со задних парт. – Идите на баню!…

– Ти-ха!! – гаркнул Служкин. – Закрыть рты!!

Гам, в духе волоснец по-под ветром, волной приугас, пригнулся равным образом сей же час вырос снова. Служкин без страха ринулся средь рядов для гудящей галерке равно приёмом врезался ногой во чью-то сумку, лежащую во проходе.

– Пакет-то че пинаете! – злобно рявкнула какая-то девица.

– Убери со дороги! – огрызнулся Служкин.

– Новый купите, ежели порвали… – нагибаясь, пробурчала девица.

Служкин двинулся дальше, хотя гам, возвышающийся на кабинете, никак не имел эпицентра, который-нибудь дозволено было бы подавить, чтоб замолчала равным образом периферия. Вокруг Служкина волоклась ореол относительной тишины, со всех сторон овеваемая шумом. Служкин обежал парты равно вернулся для столу.

– Есть ктитор класса? – сердито спросил он.

– Нету! – весело завопила галерка. – Есть! Мы по сию пору старосты!

– Ергин староста, – выдал красно-желтый да носатый.

– Ергин, встань! – купился Служкин.

Никто далеко не встал, да постоянно головы развернулись ко неведомой точке.

– Ергин! – тоном перед этим повторил Служкин.

– Вставай, тебе говорят! – услужливо закричали серия голосов. – Вставай, козел, оглох, сколько ли?

С задней парты на доступ упал пацан, выпихнутый соседом. Служкин ждал, непостоянно некто поднимется. Пацан был щуплым, из со всей откровенностью кретиническим лицом. Он стыдливо улыбался равно бормотал: «А че я-то?… Че я?…» Галерка ржала.

– Сядь! – велел Служкин равным образом схватил со стола перворазрядный журнал. – Ладно, девятый «вэ», – сказал он. – Сейчас ваш покорный слуга прочитаю наличность класса, а ваш брат меня поправляйте, разве мы буду искаженно читать фамилий… Агафонов!

– Патефонов! Телефонов! Солдафонов! – поправляли Служкина.

– Градусов!

Девятый «В» взревел ото восторга.

– Только вякните чего, уроды! – заорал красный равным образом носатый, не без; хриплым голосом. Но после его задом оголец сделано разинул рот, да рыжий, развернувшись, врезал ему кулаком во бровь. Пацан повалился назад, руша собой равно двум парты не без; визжащими девицами.

Служкин грохнул журналом что касается стол:

– Встать всем!!!

Девятый «В» накриво равным образом вразнобой поднялся.

– Задние парты тоже!!! – гремел Служкин. – Подровнять ряды!!! Сесть!!! Встать!!! Сесть!!! Встать!!!

Воспитание лишенный чего чувств

– Вы что, курили здесь, Викторка Сергеевич? – спросила Угроза.

– Э… – растерялся Служкин. – Я на окно… Окно открывал…

– Витюля Сергеевич, ваш покорный слуга попрошу вам свыше вовек малограмотный покуривать на кабинете. Это школа, а, извините, малограмотный пивная. И вообще, попрошу вам малограмотный обнаруживаться ученикам не без; сигаретой. Наши мальцы равно кроме того полно распущенны, ради единаче равно учителя подавали им противный пример. Как у вы прошел вопрос во девятом «вэ»?

роза Борисовна долго оглядела кабинет: сдвинутые парты, стоящие во полном беспорядке стулья, мятые бумажки получи полу.

– Отвратительно, – беспросветно признался Служкин.

– А во нежели дело? – нарочито удивилась роза Борисовна.

– Никакой дисциплины, – пояснил Служкин.

– Учителя говорили мне, что-то у вам огулом предупреждение во кабинете был какой-то шум. Отчего а у вы перевелся дисциплины? Вы – доцент новый, мелкота для вы безграмотный привыкли, должны страшиться равно просиживать смирно.

– Что-то гляди никак не заробели…

– Видимо, Викторка Сергеевич, ваша сестра самочки во этом виноваты. Дисциплина сверху уроке век зависит ото педагога. А учитель – сие человек, какой далеко не лишь только знает родной предмет, однако умеет равным образом других заградить его знать. Это искусность приобретается только лишь на специальном высшем учебном заведении – педагогическом институте. Если вас безграмотный довелось натаскиваться там, в таком случае невыгодный имеет смысл предпринимать следовать дело, которое вам разумеется невыгодный сможете сделать.

– У меня создалось впечатление, что-нибудь девятый «вэ» легко не по мнению плечу удержать, – заявил Служкин. – Это какая-то зондер-команда…

– Это ваше особенно личное впечатление. У других педагогов вопросов со дисциплиной на девятом «вэ» безграмотный возникает. Дети вроде дети.

– Я старался… – начал обеливаться Служкин. – Сперва увещевал, затем орал… Не желательно класть двойки на центральный а урок…

– Двойки необходимо устанавливать после недостаток запас у ученика, а отнюдь не следовать за глазами педподготовки у учителя. А орать, на правах вам выразились, воспрещается ни на коем случае. Дети равным образом на дому испытывают хватит стрессов. Школа должна выправлять недочеты родительского воспитания, а никак не подражать их равно тем паче невыгодный усугублять.

– Школа никак не педагогический дом, мы учитель, а отнюдь не нянька, – возразил Служкин. – Когда на классе тридцатник персона равно целое стоят бери ушах, ведь запрещено поправить чье-то воспитание. Проще сих нескорректированных изгнать, с целью остальных малограмотный перекорректировали.

– Вы сказали, в чем дело? после этого невыгодный воспитательский дом, а школа? – разозлилась Угроза. – И вы, Викторка Сергеевич, считаете, в чем дело? наилучший род обучения ребенка во школе – сие прогнать со двора его изо класса? Странные у вам взгляды. Дети приходят во школу учиться, что ваша сестра заметили, а ваша загадка – посоветовать их. Как вас их вправлять мозги – сие деяние вашего опыта равным образом профессиональной подготовки, равно голышка безвыгодный виноват, если бы ваша милость таковых малограмотный имеете. В конце концов, вас ради ваше знание дела царство платит деньги, а вы, разве базарить объективно, просто-напросто прикарманиваете их, от случая к случаю выгоняете ребенка из-за дверь. Я вроде завуч не смейте вас подобные методы работы.

– Я понял, Заля Борисовна, – покорился Служкин. – А что, отдельные люди девятые классы такие же, наравне этот?

– Абсолютно.

– Что ж… – попробовал полить ручьем для мировую Служкин. – Как говорится, стержневой лепешка комом…

– Нет, Витюся Сергеевич, – вместе с ледяным торжеством осадила его Угроза. – Для школы такая узел неприемлема. Мы далеко не можем себя дать добро ни одного блина комом, тем больше – первого.

Сашенька

После работы Служкин поезжай далеко не домой, а на Старые Речники. Район был застроен двухэтажными бревенчатыми бараками, похожими получай фрегаты, вытащенные получи и распишись берег. Прощально зеленели палисадники. Ряды потемневших сараев стояли по мнению жилет на гигантских осенних лопухах. Служкин вышел возьми утесистый крутой твердь Камы равно поверху направился для судоремонтному заводу. Высокая облачная конфигурация просвечивала насквозь тихую воду реки. Алые бакены издалека казались рябиновыми листьями. Узкая гать подковой охватывала затон. Под ветвями старых, высоких тополей для дамбе, отражаясь на коричневой, стоячей воде затона, застыли белые теплоходы.

Краснокирпичное, дореволюционное башня заводоуправления чудовищно вздымалось надо крутояром, похожее в таком случае ли получи и распишись Брестскую крепость, в таком случае ли для обвитое жилами могучее душа древнего мамонта. У входа на густее акаций заблудился заслуженный Ленин.

В конструкторском бюро, увидев Служкина, приоткрывшего дверь, какая-то барышня крикнула на глубину помещения:

– Рунева, для тебе жених!

Служкин дожидался Сашу держи лестничной площадке у открытого окна. Тихо улыбаясь, Саша прикурила через его сигареты. В ее красоте было черт знает что грустное, можно подумать отцветающее, по образу предлогом красивой Саша была конечный день.

– Чего твоя милость приблизительно век отнюдь не заходил, Витя? – укорительно спросила она. – Я до тебе что-то около соскучилась…

– Закрутился, – покаянно пояснил Служкин. – И общество сия еще…

– Школа, география… – мечтательно сказала Саша. – Ты, Витя, завсегда был романтиком… Амазонка, Антарктида, Индийский океан… Вот съехать бы тама ото всей здешней фигни – осточертело все…

Из затона донесся гудочек корабля.

– Что у тебя новенького? – спросил Служкин.

– А почто у меня может быть? Ничего. – Саша пожала плечами да вздохнула. – С соседями по части малосемейке ругаюсь ага картошку чищу…

– Как ухажеры? Рыщут?

– Какие туточки ухажеры? – усмехнулась она. – Водан какой-то во последнее сезон клеится, согласен почто толку?

– Нету толка, в отдельных случаях на заду иголка, – подтвердил Служкин. – А который он, твой под счастливой звездой избранник?

– Мент, – убито созналась Саша.

– Какой позор! – со досадой сказал Служкин. – А в духе а я?

Женщина, смеясь, уткнулась головой во плечо Служкину.

– Хорошо вместе с тобой, Витя. – Она поправила ему брыжи рубашки. – Рядом со тобой этак легко… Расскажи, в качестве кого затем наши?

– Наши не так — не то ваши? – с насмешкой спросил Служкин.

Саша потерлась виском что касается его подбородок.

– Ваши хоть куда поживают, – сообщил Служкин. – Развлекаются, обольщают, деньжата делают. Вчера зашел для вашим равным образом увидел у них почти кроватью целешенький пира пустых банок из-под пива – выбежал на слезах. Я тогда намедни подсчет произвел: кабы ми невыгодный не я равным образом безграмотный есть, а всю зарплату бери машину откладывать, так автор накоплю держи «запор» путем сто полустолетие двойка года. А Наде, невзирая сверху круглый ее меркантилизм, Будкин совершенно эквивалентно малограмотный понравился инда со своим автопарком. Надя сказала, сколько дьявол – хам.

– Твоя Надя – умная женщина, – согласилась Саша.

– А симпатия говорит, аюшки? дура, вследствие этого что такое? вслед за меня замуж вышла.

– Ну да что, сколько Будкин хам. Я сие знаю. Но сердцу малограмотный прикажешь.

– Все сохнешь? – серьезно, не без; сочувствием спросил Служкин. – Зря, Сашенька. Если для того тебя получай Будкине сияние клинообразный сошелся – приближенно тогда клин-то клинообразный равным образом вышибают… Это великоватый намек.

– А автор этих строк ему письмишко написала…

– Угу. И аз многогрешный определен во почтовые голуби, – догадался Служкин.

– И сие тоже… – смутилась Саша да достала изо кармана сложен сам-четверг четверной листок. – Прочитай, пожалуйста, Витя… Мне куда мирово понимать твое мнение… Прочитай вслух.

Служкин хмыкнул, взял листок изо ее пальцев равным образом развернул.

– «Я беда устала кроме тебя. Мне кажется, аюшки? наша схватка – недоразумение, случайность. Она возникла изо пустяка. Если твоя милость считаешь, который пишущий эти строки виновата, в таком случае автор этих строк согласна равно прошу прощения. Ты ми жуть дорог равным образом нужен. Я тебя жду всегда. Приходи», – прочел Служкин.

Саша чутко вслушивалась на журчание собственных слов.

– Лаконично равным образом поэтично, – сказал Служкин, складывая карта равным образом убирая на карман. – Дракула бы прослезился. Но малограмотный Будкин.

– Считаешь, сие бесполезно? – вздохнув, неутешительно спросила Саша равным образом задумчиво добавила: – Но чай требуется а вещь делать… Хоть бы ты, Витя, запретил ми это… Я бы тебя послушалась, честное слово. Ты а муж первейший друг.

– Дружбы посредь мужчиной да женщиной никак не бывает, – назидательно изрек Служкин.

– Ты ми расскажешь, в духе некто отреагирует бери письмо?

– Расскажу, – согласился Служкин. – Хоть сейчас. Начинать?

На крыше

– Недавно автор этих строк Руневу встретил, – заторможенно сообщил Служкин.

– Где? – приблизительно а как черепаха поинтересовался Будкин.

– А-а, случайно, – сказал Служкин. – У нее нате работе.

Оба они, голые по части пояс, лежали для расстеленных газетах промежду крыши. Они загорали возьми отцветающем солнопек бабьего возраст да пили пиво. Между ними стояла трехлитровая мель равным образом раскуроченная картер из-под молока, заменявшая кружку. Над ними получай шесте, в духе глиста в скафандре мелкого птеродактиля, висела телевизионная антенна, которую они всего лишь что-нибудь установили.

– Сашенька тебе уведомление написала, – сказал Служкин.

– Не получал. Честное слово.

– Так возлюбленная его вследствие меня передала.

Служкин залез во углубление джинсов, достал лист равным образом протянул Будкину. Будкин развернул его равно стал читать, держа нате весу прежде глазами, солнцу в просвет. Читал возлюбленный долго.

– Не ссорился аз многогрешный из ней, – сказал он, опуская письмо. – Это возлюбленная сверху меня обиделась. Когда пишущий эти строки новый единожды был у нее, в таком случае всякие мероприятия развивал, по образу в зимнее время буду в горных лыжах кататься. А ее, естественно, отнюдь не звал. Вот симпатия равно обиделась.

– А а безграмотный звал-то? Трудно, что-то ли?

– Я бы позвал, эдак симпатия все же поехала бы, дура… А с годами одни ботинки, в духе «Боинг», стоят. Где бы возлюбленная бери весь денег взяла? Явилась бы во каких-нибудь снегоступах получи валенках… Меня бы после этого для базе весь засмеяли.

Будкин приподнялся, выпил пива равным образом повалился обратно.

– Так сходи ко ней, – посоветовал Служкин.

Будкин задумчиво начал распаковывать изо переписка самолетик.

– Неохота, – признался он. – Надоело ми из ней. Человек она, конечно, хороший, да тоску в меня нагоняет.

Будкин ловким, точным движением запустил самолетик. Тот нырнул, вынырнул, полетел следовать граница крыши сообразно красивой нисходящей линии, пронесся по-над желто-зеленым ветхим тряпьем березок во сквере равно против всякого чаяния помимо видимой причины кувыркнулся к устью да исчез во тени, вроде на озере.

– Господин Будкин зажрался, – констатировал Служкин. – От эдакий чудесной девушки отказывается. Доиграется пан Будкин, точно. Имеет терема, а пригреет тюрьма.

Будкин захехекал.

– Руневой во тебя потребно было влюбиться, Витус, – сказал он. – Вы бы доброжелатель другу безукоризненно подошли.

– Я даже для кому совершенно подойду, – лишенный чего ложной скромности ответил Служкин. – И отойду эдак же.

– Мне малограмотный такая шлюха нужна, – мечтательно произнес Будкин, смотря во теплое небо, которое помаленьку с глубины можно подумать бы начинало неторопливо дрогнуть для зиму. – Такая вот… – облачно сказал дьявол равным образом пошевелил пальцами. – Особенная…

– Такой большой, а во сказки веришь, – буркнул Служкин.

– Не-е, Витус, автор этих строк неграмотный во сказки, пишущий эти строки во живот верю. Это оставшиеся верят на сказки. Вот девки, аюшки? вкруг вьются, смотрят получи и распишись меня по образу нате какого-то Хоттабыча: мои бабки, хаты, тачки, свободомыслие моя – к них какое-то Лукоморье. Потому они получи меня равным образом вешаются. А меня-то вслед за во всех отношениях сим малограмотный видят!

– А Сашенька видит.

– Рунева, наоборот. Она счастлива сделано одним тем, что такое? моя мамусечка меня родила. А автор этих строк сим равным образом далеко не исчерпываюсь. Руневой весь равно: живи мы так например на шалаше не без; голой задницей, возлюбленная до этого времени в одинаковой мере вздыхать в области ком будет. Только во шалаше моя особа себя ценить бы перестал. В общем, ни не без; пирушка ни из новый стороны кто в отсутствии уважения для тому, сколько ваш покорный слуга во себя ценю лишше всего: ко моему умению жить.

– Что сие после умение? Умение гроши делать?

– Не только. С сим умением аз многогрешный организовал свою век так, ась? ни через кого равно ни ото аюшки? безвыгодный зависю… завишу…

– Не зависею. А почему ж во тебе, несчастном, тут-то ценят?

– Саму бытие ценят, Витус, а безграмотный мастерство жить. Следствие, а далеко не причину. А ми нужна такая женщина, с целью по сию пору сии жизненные блага ценила, хотя никак не рвалась следовать ними равно безграмотный плевала бы возьми них. Чтобы ради шмотьем меня видела равно уважала меня ради то, что такое? автор этих строк могу его иметь. И пользовалась бы во всем во меру – невыгодный переплачивала да неграмотный воровала. Короче, руководительница ми нужна, а неграмотный отымщица равно безвыгодный обожательница.

– Ну-у, – критически хмыкнул Служкин. – Давай ищи съеденные щи.

Вечером Служкин отправился во садик ради Таточкой, но, отойдя через подъезда получи пятью шагов, беспричинно свернул вместе с тротуара равным образом путем щит полез на сквер. Забравшись во малинник поглубже, симпатия осмотрелся, подпрыгнул равно выдернул с листвы березки махонький канцелярский самолет.

Красная профессура

– Ну что, красная профессура, готовы? – неунывающе спросил Служкин.

Три передние парты по части его настоянию были пусты.

– За передние парты от листочками да ручками садятся, – Служкин взял журнал, – Спехова, Старков, Кузнецова, Митрофанова равно Кедрин.

Служкин подождал, в эту пору перечисленные рассядутся, равным образом дал в одни руки до вопросу ради индивидуальной проверочной работы.

– В вашем распоряжении двадцать минут. Не забудьте приложить руку листочки… Остальные открывают тетради равно записывают тему урока: «Экономическое зонирование СНГ».

– Опять писать!… – заныл девятый «А». – На литературе писали, нате иностранном, для алгебре…

– Опять, – круто подтвердил Служкин. – Иначе ваш брат со своей болтовней нуль малограмотный услышите равно ничто никак не запомните.

– А пишущий сии строки да беспричинно неграмотный запомним! – крикнул недобрый лицо Скачков, открыл под из себя получи и распишись парте чемодан-«дипломат» равным образом засунул в середину голову.

– Давайте лучше, Витюля Сергеевич, наш брат круглый физра будем просиживать молча, зато малограмотный будем писать, – улыбаясь, предложила красивая пятерочница Марина Большакова.

– Давайте паче вас цельный задача будете находиться в молчании равно будете писать, – внес контрпредложение Служкин. – Скачков, твоя милость что, уснул?

– А ми неинтересно, – внагляк заявил изо чемодана Скачков.

– А кому интересно? – удивился Служкин. – Мне, почто ли?

– Так увольняйтесь, – не без; первой парты посоветовал жердяй Старков, соперник на медалисты.

– Кто ж тут-то моих малых деток да старушку мамка питать будет? – спросил Служкин. – Ты будешь? Или давайте так: ваша сестра ми платите деньги, а ваш покорнейший слуга вам отпускаю не без; урока равным образом ставлю во всем пятерки. Идет?

– Идет! – обрадовалась красная профессура.

– Тогда гоните объединение штуке получи и распишись парту – равно свободны.

Денег у девятого «А» малограмотный оказалось.

– Значит, не из чего спорить, – подвел совокупность Служкин. – Итак, продолжим. Смысл заголовка вы понятен?

– Нет, – неясно отозвалась красная профессура.

– Тогда записывайте: «Экономическое зонирование – сие делёж территории получи и распишись экономические районы». Теперь ясно?

– Нет, – сказала красная профессура.

– Да по сию пору им ясно, они выделываются, – сказала Мария Большакова.

– Больше будут выделываться – лишше будут писать. Скачков, в дальнейшем уроков безграмотный не обращай внимания расслабеть ми тетрадку. Я на журнальчик тебе ставлю точку. Пишем: «Экономический место – сие пространство со преобладанием одной отрасли производства во экономике». Вот у нас во Речниках какая доминирующая круг производства?

– Самогоноварение! – крикнул из первой парты Старков.

– Старков, твоя милость пиши, а малограмотный языком чеши.

Вдохновленная Старковым красная профессура называла отрасли производства, следовать которые Речники желательно было бы спалить напалмом.

– Ну, предприятие у нас бери Каме какой? – подсказал Служкин, переводя диалог получай не баран начхал лад.

– Транспортное машиностроение, – ответила Мария Большакова.

– Молодец, Маша, ставлю тебе точку, – одобрил Служкин.

– Ха! Машке Большаковой точку равным образом ми точку? – возмутился на чемодане Скачков. – Несправедливо!

– Сейчас пишущий эти строки тебе переправлю… – Служкин склонился по-над журналом.

– Не-не-не!… – забеспокоился Скачков, вылезая наружу.

– Теперь откройте на учебниках картеж пункт два, три равно пять, сравните их равно попробуйте поделить территорию страны для экономические районы. Ну словно бы в духе вы подарили страну, а вам на ней налаживаете производство.

– А наша сестра безвыгодный хотим налаживать, – заявил Старков. – Мы страну сдадим на аренду иностранцам, чтобы они равным образом пашут.

– Уже цифра минут прошло, а ты, Старков, вносить вновь никак не начал.

– Да ваш покорный слуга вас настоящий дело вслед побудь здесь напишу, – пообещал Старков. – Вопрос-то какой-то тупой… Зачем, Витюня Сергеевич, наш брат по отношению ко всему учим эту ерунду, душевно устаревшую сто планирование назад?

– Возьми, Старков, у Шакуровой труд равным образом погоди на нем нате последней странице фамилии авторов, – посоветовал Служкин.

Весь ранг словно по волшебству но начал причастно подрабатывать последнюю страницу, всего Шакирова стучала кулаком во широкую спину Старкова.

– Есть промежду авторов семья Служкин?

Красная профессура, растерявшись, который раз перечитала список.

– Есть! – не без; последней парты для какой есть быль крикнули двоечники безматерных да безденежных, которым полагалось бы отираться никак не во десятом «А», а во зондер-команде.

– Нету меня, – за паузы, сказал Служкин. – Тогда мы безграмотный понимаю, Старков, благодаря тому твоя милость задаешь нынешний дело мне.

Красная профессура горячо загомонила, пораженная отсутствием Служкина внутри авторов учебника.

– Хорошая отмазка, – одобрил Старков, надменно перебрасывая пособие Шакировой.

– Итак, игра в карты посмотрели, – продолжил Служкин. – Теперь за ним давайте попробуем назвать, например, сельскохозяйственные районы.

Красная профессура перечислила всегда районы, которые нашла, в томишко числе Крайний Север со вечной мерзлотой.

– Молодцы, два, – оценил Служкин. – Ставим цифру один, пишем чуточный заголовочек: «Сельскохозяйственные районы». Ниже ставим буковку «а». Первый фактор, с которого зависит эволюция на районе сельского хозяйства. Какой мотиватор вам можете назвать?

Скрипя, пробуксовывая, задание ехал дальше.

– Все, времена прошло, – перед разлукой объявил Служкин, идучи ко первым партам.

Старков махом протянул кучно изрисованный листок. Красная с смута Спехова как бы беспорядочно строчила. Милая, глазастая троечница Митрофанова встала, подала бумажку равным образом сказала:

– А ваш покорнейший слуга с нуль неграмотный написала, победитель Сергеевич.

– Плохо, Люся. Поставлю кол.

– Дак че, вас но хуже, – усаживаясь возьми свое место, уязвленно сказала Митрофанова. – Колы во дневной журнал устанавливать нельзя. Придется вы со мной потом уроков сидеть, подчинять меня бери тройку.

– А твоя милость ми жуть нравишься, Митрофанова. Ну, наравне девушка. Я от тобой за уроков от удовольствием встречусь.

Красная профессура ахнула, Марианна Большакова смутилась, а двоечники Безматерных равным образом Безденежных заржали.

– Вам для того сего география равно нужна, – ядовито заметил Старков. – Вы-то так например возьми Люське женитесь, а нам география бери что?

– Дурак, – сказала Митрофанова Старкову.

– Конечно, – согласился Служкин. – Вас на загсе последняя вязальная игла в колеснице далеко не спросит относительно факторах размещения нефтедобывающей промышленности…

– Вот! – обрадовался с чемодана Скачков. – Чего позднее их учить?

– У нас общо группировка со гуманитарным уклоном, – пояснил Старков. – Зачем нам экономика? Мы будем вольные художники.

– Вольный артист – сие голоногий сапожник, – возразил Служкин. – Все умеет, нисколько отнюдь не имеет. Я в свою очередь был невозбранный художник, а, в качестве кого видите, помимо географии отнюдь не прожил.

– А зачем вам делали? Стихи писали? – отнюдь не унимался Старков.

– Маненечко было, – кивнул Служкин.

Двоечники Безматерных равно Безденежных ото смеха сползли вниз.

– Почитайте… – улыбаясь, попросила Марианна Большакова.

– Да вам их знаете… – отмахнулся Служкин. – Они во учебнике литературы напечатаны. Под псевдонимами.

– Ну почитайте! – заныла красная профессура. – Нам ни один человек невыгодный читал!…

Служкин посмотрел получи часы: отлично минут по конца урока. Закончить новоизобретённый документация дьявол однако эквивалентно бы неграмотный успел.

– Хорошо, пишущий эти строки почитаю, – согласился он. – Но в таком разе ваша сестра графа изучите в родных местах сами, а получи следующем уроке соответственно нему – проверочная.

Класс возмущенно взвыл.

– Искусство требует жертв, – пояснил Служкин.

– Да ладно, почему вы! – обернувшись ко всем, крикнул Старков. – Подумаешь – проверочная! Напишем! Читайте, Виктуся Сергеевич.

В кабинете воцарилась благоговейная тишина. Служкин сел держи стол.

– Этот октаметр моя персона сочинил на девятом классе ко дню рождения одноклассника объединение фамилии Петров. Петров был совершенный отличник, комсорг школы равно целое такое. Называется ши «Эпитафия Петрову». Для тупых поясняю: стихотворение – сие надгробная надпись. Стих архи простой, смысла нет, рифмы тоже.


Помедли, стохастический прохожий,
У сих гранитных плит.
Здесь организм Петрова Алеши
В дубовом гробу лежит.
Петров нате общем фоне казался
Чище, нежели горноразведочный снег,
И немедля нате него равнялся
Каждый вонючий человек.
Но некогда как-то раз наутро
На самом рассвете из-за ним
Пришел изменник Служкин
И целая шебло из ним.
Сказал ему Служкин: «За совесть,
За воз добрых дел
Окончена твоя история
Последней главой „Расстрел“».
Петров сие выслушал величественно
И свитерок порвал для груди:
«Стреляй же, империалистический агрессор,
От красных тебе далеко не уйти!
А дни моя песнею стала,
Грядущим с рельсовых строк,
И получи и распишись пиджаке капитала
Висит поуже муж плевок!»
Поднял обрез кровный Служкин
И пулю во Петрова всадил,
И рухнул Петров около грамотой,
Которой его райком наградил.
Застыньте, потомки, строем,
Склоните знамена вниз:
Душа Петрова-героя
Пешком пошла во коммунизм!

Стихи красной профессуре боязно понравились, а вона проверочная произведение получи следующем уроке вместе с треском провалилась.

Ветка

Служкин позвонил, раньше вслед за дверью было аспидски тихо. Потом отчего-то раздался грохот, равным образом плита как пуля распахнулась.

– Привет, сие я, твой пупсик, – входя, сказал Служкин.

– Витька-а!… – закричала высокая дивчина на мелких черных кудряшках да повисла у него для шее.

Служкин ногой захлопнул после внешне дверь. В прихожую с комнаты вышел нежизнерадостный мальчонок парение пяти.

– Здорово, Шуруп, – сказал Служкин, ссаживая девушку.

– Чего твоя милость ми принес, дядька Витя? – моментально спросил нежизнерадостный мальчик.

Служкин порылся во карманах куртки равным образом вытащил пластмассового солдатика – монстра со собачьей мордой, во шипах, во шлеме, со бластером.

– Ты ми такого поуже дарил, только лишь дьявол был зеленый, по образу понос.

– Шурка! – крикнула мама. – Грубиян, вполне во своего папашу!

– Ну, дайте обратно, – предложил Служкин. – Сам делать ход буду.

– Фиг, – подумав, ответил мальчуган равно ушел на комнату.

Служкин начал скидывать куртку равным образом поинтересовался:

– А хозяин где?

– Колесников-то? На работе, идеже а еще?

– Слава богу, – сказал Служкин равно вытащил изо куртки бутылку.

– Витька! Ты воще!… – выхватывая бутылку, закричала женщина. – Портвяга! Я сто полет сейчас мечтала нажраться! Пошли!

Проходя во кухню, Служкин философски заметил:

– С одного флакона малограмотный нажремся, Ветка.

– А твоя милость Татку изо садика семо приводи, а моя персона непостоянно до этих пор сгоняю. Татка а окей из Шурупом играет…

– Нельзя, Ветка, – вздохнул Служкин, открывая бутылку.

– Жаль, – разливая портвейн по части чашкам, призналась Ветка. – Ну, в качестве кого после этого у тебя на школе? Молоденькие-то училки есть?

– Есть, безусловно безвыгодный для мою честь, – выпив равно закурив, хочешь не хочешь сказал Служкин. – Лучше твоя милость рассказывай. Как тама твой любовник-то? Все снова на лента тебя брать хочет?

– Козлов-то? Козел – симпатия равным образом принимать козел, – из чувством произнесла Ветка. – Я его поуже послала, несравнимо безвыгодный ходят поезда. Я теперь, Витька, на другого влюбилась. В летчика. Точнее, бывшего летчика. Ему Колесников менял пьяные подворье получи обычные, возлюбленный равным образом пригласил во гости. Колесников меня от на вывеску взял. Сам нарезался да упал лещадь стол, а наша сестра не без; сим летчиком заперлись во ванной да трахались. Я по какой-то причине боюсь, ужак далеко не залетела ли автор тогда?…

– Хорошенькое рукоделие – на ванной, – сквозь черные очки пробормотал Служкин. – Залетайте на самолетах «Аэрофлота»…

Из комнаты против всякого чаяния раздался басистый рев. Ветка чертыхнулась, вскочила равно убежала. Служкин который раз закурил да открыл окно.

Веткин дворец стоял вблизи через берега Камы, с черного, мрачного котла затона. Служкин курил равным образом смотрел, в качестве кого мимо дебаркадера, мимо разведенного наплавного моста, как бы гадливо оскалившись, проплывает высоконький равным образом продолжительный речной лайнер, возвращающийся нате стоянку задним числом навигации. Лайнер долго плыл почти яростным золотом зарослей получи и распишись дамбе, через которого кипяток отмелей казалась древесного цвета, будто бы коньяк. Плыл мимо рыжих склонов, идеже валялся поржавелый дрянь – тросы, мятые бакены, какие-то гнутые равным образом рваные конструкции, содранные от кораблей.

Вернулась Ветка, равно Служкин выбросил окурок.

– Как вслед за тем у вы положение вместе с Надькой? – спросила Ветка, сызнова разливая портвейн.

– Все чики-пуки, – сказал Служкин и, подумав, добавил: – Недавно порешили да мы от тобой от ней порвать наши постельные встречи, вона так. Ей неохота… правда равным образом ми неохота. Взяли равно завязали.

– Хоба-на! – изумилась Ветка, вытаращив глаза. – И со кем ты?…

– Ни не без; кем.

– Ни винная ягода себе! – Ветка хлопнула полчашки портвейна. – А буква твоя дура, по образу ее… Ру… Ру… ну, Сашенька.

– Рунева, – подсказал Служкин. – Она Будкина любит.

– Ну равным образом что? – впрямую неграмотный поняла Ветка.

– Да начинай тебя… Не объяснить. Нет, равным образом все.

– Заведи любовницу, – посоветовала Ветка.

– Заведу, – согласился Служкин. – Тебя вот.

– А что? Классно! – оживилась Ветка. – Будем опять, вроде тогда, со временем школы, помнишь? Зашибись было! Ты малограмотный загружайся по поводу этого. Подумаешь! Наплюй. Я-то тебя люблю, Витька, честно. С седьмого… нет, не без; девятого класса. Я тебе позвоню, что всего лишь Колесников свалит куда-нибудь в подольше. Приходи – оторвемся, вроде раньше!

– Приду, – кивнул Служкин. – Оторвемся, конечно. Заедет равным образом в моего сахн «КамАЗ».

…На Новый годок черепки потащили Витьку не без; собой ко друзьям. Там но оказалась со своими родителями Веткина с восьмого «Б». Их обоих, так чтобы малограмотный мешали, отправили на дальнюю комнату взирать «Голубой огонек». До сего Витька от Веткой аж безвыгодный здоровался, хоть далеко не знал, в духе ее зовут, как например равным образом видел на школе весь круг день. Витька безмолвно повалился держи диван, закутался во плащ равным образом стал впялиться телевизор. За стеной раздавалась музыка, дребезжание посуды, смех, шорканье ног.

Ветка сидела получи и распишись стуле, а ей было плохо видно. На экране со визгом плясали толстые бабье во полушубках да кокошниках. На них падал бутафорский снег. Ветка встала, закрыла дверь, щелкнула задвижкой равно села рядышком для телевизору бери диван. Потом симпатия сказала, что-то ей холодно, да укрыла колени уголком пледа. Потом сбросила тапки да забралась подо плед. Она первая притиснулась ко Витьке равным образом полезла руками. Витька также потащил выспрь ее юбку. До самого конца «Голубого огонька» они возились побратим вместе с другом. Потом попробовали изготовить однако как бы взрослые, да шиш безвыгодный вышло. Потом Ветка уснула, равным образом Витька, отвернувшись, равным образом уснул.

Никакой дружбы со временем сего в среде ними безграмотный началось, чисто бы да невыгодный было нуль вовсе. Они как прежде далеко не разговаривали да никак не здоровались, только лишь присутствие случайных встречах на школьных коридорах Ветка начинала обхохатываться наравне ненормальная. Витька делал вид, что такое? ее саркастический для нему малограмотный относится, несмотря на то своевольно в глубине недоумевал равно хоть чувствовал себя уязвленным нечленораздельно почему.

Лена

Серым наутро Служкин вышел с подъезда, ведя следовать ручку Тату.

– Папа, а моя персона малограмотный хочу на садик, – сказала Тата.

– А ваш покорный слуга хочу, – признался Служкин, останавливаясь закурить. – Не понимаю, вследствие чего бы нам вместе с тобой невыгодный поменяться?… Ты будешь грясти вслед за меня для работу?

– А в дальнейшем бьют? – поинтересовалась Тата.

– Бьют, – а за совесть ответил Служкин. – А тебя на садике неужели бьют?

– Меня Андрюша Снегирев мучит. Щипает, толкает…

– Дай ему на рог, – посоветовал папа.

– Он Марине Петровне нажалуется.

– Тогда самочки сверху него нажалуйся.

– Он до настоящий поры более меня обижать будет.

– Да-а… – протянул Служкин. – Заколдованный круг. Ладно, пишущий эти строки поговорю не без; его мамой. Ты ми покажи ее, хорошо?

Они остановились у перекрестка, получи котором лежало звездообразное лиман грязи. Посреди него во буром тесте плотоядно буксовала иномарка, выбрасывая из-под колес фонтаны. Служкин взял Тату по-под мышки да перенес получи и распишись противоположный тротуар, на на седьмом месте небо задирая колени.

– Папа, а твоя милость ми купишь ввечеру жвачку не без; динозаврами?

– Куплю, – пообещал Служкин.

– А во зоопарке динозавры есть?

– Нету. Они вымерли давным-давно.

– А отчего они умерли?

– Съели кореш друга поперед последнего.

– А последний?

– Последний сдох с голода, благодаря тому что аюшки? некого чище было есть.

– Папа, а они были злые?

– Да как бы сказать… – задумался Служкин. – По большей части они были добрые. Некоторые аж слишком. Но добрых съели первыми.

Служкин да Тата завернули во гульфик садика, равно Тата, вырвав ручку, побежала ко дверям. В длинном голубом плащике равно синей шапочке возлюбленная была похожа получай колокольчик.

Служкин вослед следовать Татой вошел во раздевалку. Здесь была только лишь одна мама, которая возилась со сынишкой. Служкин посадил Тату возьми стульчик, опустился бери корточки равным образом стал расшнуровывать ей ботинки.

Сзади подошел мальчуга вместе с игрушечным пистолетом.

– Я тебя жаштрелю, – сказал он, наводя пульверизатор получи Тату.

Тата растерянно глядела бери Служкина.

– Андрюша, айда ко мне, – позвала мама, да мальчугашка отошел.

– Папа, сие Андрюша Снегирев, – сказала Тата.

– М-м?… – удивился Служкин. – Понятно теперь…

Он переодел Тату равно убрал весь уличное во шкафчик вместе с елочкой нате дверке. Тата слезла со стула, Служкин поцеловал ее на щеку, равным образом Тата побежала во группу. Оттуда донесся ее гулкий крик:

– Маринка Петровна, здравствуйте!…

Служкин подошел для маме Андрюши Снегирева да дружелюбно сказал:

– Бойкий у вы мальчик.

– Да уж… – ответила дамочка оборачиваясь.

– Лена?… – изумленно спросил Служкин.

– Витя?… – растерялась женщина.

Она немедленно опустила голову, застегивая сыну рубашку, только Служкин видел, наравне порозовели мочки ее ушей. Пораженный, Служкин молчал.

– Беги, Андрюша, – сказала Лена равным образом слегка шлепнула сына.

Андрюша побежал во группу, по части дуге обогнув дядю. Лена равным образом Служкин переглянулись равным образом в молчании вышли получи крыльцо.

– Ты, значит, в настоящий момент Снегирева, а малограмотный Анфимова…

Лена смущенно улыбнулась.

– А ми Андрюша говорил: «Тата Шушкина, Тата Шушкина»… Я думала – Шишкина сиречь Сушкина…

– Или Пушкина. Сколько парение автор не без; тобой малограмотный виделись?

– Со школы, – неслышно сказала Лена.

– А твоя милость до сей времени такая но красивая… – задумчиво произнес Служкин. – Только располнела…

– А твоя милость по сию пору таковой но грубиян, – ответила Лена.

– Извини, – смутился Служкин.

– Ничего. – Лена ласково коснулась рукой его локтя. – Это ваш покорный слуга позже Оли основные принципы толстеть.

– Какой Оли?…

– Дочки Оли. У меня снова дочка есть. Годик не без; небольшим.

– Вот тебе да раз… – лишь только равно ес что-нибудь отметить Служкин, а словно по мановению волшебной палочки поправился: – То глотать во тебе равным образом два…

Лена засмеялась. Голос у нее был тонкий равно слабый.

– Мне суматошиться надо, Витя, – пояснила она. – Дома со Олей супружник сидит, а ему для работу. Ну… до самого свидания.

Она пока что разок улыбнулась Служкину равно пошла ко воротам садика: светловолосая симпатичная невеста девушка на дешевом, мутно-бордового цвета плаще. Женщина, а неграмотный дивчина да тем больше никак не девочка, экой ее знал, а в дальнейшем помнил Служкин.


…До репетиции клуба «Бригантина» Витька околачивался на школе. Он отдельно слонялся согласно пустым коридорам, рассматривал тысячу крата виденные плакаты, изо интереса зашел во бабий туалет, потолкался на двери кое-каких кабинетов, во спортзал. Наконец симпатия увидел вдалеке Лену Анфимову да Колесникова. Неизрасходованная биоэнергия забила на нем ключом. Несколько минут дьявол воодушевленно шпионил, прячась из-за углами равным образом во нишах. Потом Леночка равно Колесников уселись бери подоконник черной лестницы, равным образом Витька неслышно обогнул их соответственно верхнему этажу, держи цыпочках прокрался в лестничную площадку надо ними. Негромкие голоса во тишине звучали тотально отчетливо.

– Ну равным образом что? – спросил Колесников.

– Ничего, – ответила Лена.

– Они да никак не собирались.

– А ми какая разница?

– Ну… значит, твоя милость остаешься дома?

– Дома.

– А в духе касаясь мои предложения?

– Какого?… А-а… Я невыгодный знаю… Ну извини… Мне страшно…

– Чего страшного-то? Со мной же, безвыгодный вместе с кем-то.

– Все равно… Давай во остальной раз…

– Фиг ли на другой-то, Ленка? Когда симпатия будет?

– Ну, будет, наверное…

– Ага, «наверное»… Фиг ли эпоха тянуть?

Леночка молчала.

– Ладно, пишущий эти строки приду, – едва втихую сказала она.

Витька отошел равным образом перевел дыхание. В титьки его ныла тоскливая ревность. Обидно, который Колесо весь а подбило Леночку для какое-то совместное дело. Ну равным образом фиг. Витька разозлился равно пошагал прочь.

Вечером, в отдельных случаях Витька нисколько было собрался выходить для Будкину, во дверка позвонили.

Витька сделай так открывать да увидел Колесникова.

Витька сейчас устал дивиться житейской простоте Колесникова. Колесо был станет средь бела дня покоцаться не без; человеком, а в вечернее время подойти упрашивать у него, скажем, двухколесная машина покататься.

Колесников прошел нате кухню да стал наливать себя чай.

– Родичи-то твои рано или поздно приедут? – спросил он.

– В субботу.

– Везет тебе. Мои также обещали укатить для бабке на деревню, а настоящее передумали, козлы. А моя особа еще одну бабу пригласил ко себя домой. Чего ей об эту пору скажу, а?

– Какую бабу? – грозно спросил Витька. – Анфимову, что такое? ли?

– Ну.

– Она бы по сию пору так же далеко не пришла, – неизвестно почему сказал Витька.

– С винная ягода ли? – хмыкнул Колесников. – Обещала уже, понял?

Витька помрачнел. Злоба для Леночку, в сего дурака Колесникова разъедала ему душу.

– Это с квартиры ключи? – спросил Колесников, цапая со подоконника связку. – Дай ми перед завтра, а? У тебя но до этого времени родительские ключи есть, да?

– Положи возьми место! – вскипел Витька.

Колесников аллегро сунул ключи на карман.

– Че ты, – хихикнул он. – Потом отдам, безграмотный посею. Ты но под вечер безвыездно так же не без; Будкиным рогатить пойдешь, а пишущий эти строки семо вместе с Анфимовой приду…

– Не пущу аз многогрешный тебя во квартиру! – возмущался Витька, никак не решаясь силком выдирать у Колесникова ключи.

– Ничего ваш покорный слуга твоей квартире безграмотный сделаю! Как пацана прошу… Или твоя милость че, влюбился во Анфимову, да? Она но страшная, ее возьми горке даже если обнимать шишка на ровном месте безграмотный хочет. Влюбился, да?

Сердце у Витьки несладко заколотилось, а мысли смешались. С Колесом денно и нощно так: невыгодный поймешь почему, только издревле делаешь то, что ему надо.

Колесников с удовольствием похлопал себя за карману не без; ключами равным образом изо другого кармана вытащил пачку презервативов.

– Зырь, – предложил он.

Он распечатал один, натянул его нате палец, повертел пальцем пизда глазами равным образом заржал, можно подумать во жизни ни ложки смешнее никак не видел.

– Я их у тебя оставлю, – сообщил он. – А так разве мои деды найдут их, меня не насчет частностей зарежут. За что, спрашивается? Радоваться нужно, в чем дело? сынуля ими пользуется, а далеко не нетрудно так.

Колесников открыл холодильник да положил презервативы во дверку.

– Тебе Анфимова совершенно так же безвыгодный даст, – глухо сказал Витька.

– Даст, – бойко заявил Колесников. Подумав, спирт как особа небесная добавил: – Ну, безвыгодный даст, круглым счетом ваш покорнейший слуга ей отсосать велю.

Этот словца два каждым словом сказать бил Витьку по-под дых. Он сидел скорчившись, молча. Колесников шумно хлебал чай.

– Колесников, а тебе самому кто-нибудь предлагал пососать? – мертвым голосом спросил Витька.

– Еще, Витек, далеко не нашлось такого резкого парня.

– Колесников, а пососи у меня, – предложил Витька.

Наконец Колесников отвалил, выбросив презерватив, тот или другой спирт натягивал для палец, во мусорное ведро. Витька достал его оттуда, завернул во бумажку равно сунул на карман, воеже рядом случае выбросить. Мама не без; папой, наверное, как и его зарезали бы, неравно бы увидели на ведре презерватив.

Потом напрямик на одежде Витька забрался почти одеяльце равным образом затащил вместе с внешне магнитофон. Он поставил кассету Высоцкого равно слушал ее долго-долго. Постепенно ему становилось легче. Это его во санях увозили ко пропасти кони. Это его, расписанного татуировками зэка, парила во бане хозяюшка. Это некто уносил бери руках с заколдованного нить Леночку Анфимову.

Витька вылез из-под одеяла равным образом уходи разбираться суп. Он рассчитывал, что такое? отец с матерью будущие времена вернутся до хаты да возлюбленный их приёмом накормит. Не было лишь хлеба. Разделавшись со супом равно выключив газ, Витька оделся, взял деньжонки равно авоську равно поезжай на магазин.

Купив хлеба, Витька прежним толково направился обратно. Он еще почитай вышел от территории Кирпичного Завода, во вкусе визави ему попались три пацана, которые заступили дорогу.

– Ты откуда? – спросил один. – С Речников?

– Из Кировского поселка, – соврал Витька, ото страха облившись потом. Голос его сделался тоненьким. Кировский усть-луга был нейтрален равным образом ко Речникам, равно для Кирпичному Заводу.

– Ну, с Кировского, – хмыкнул одинокий с «кирпичей». – А а зассал тогда? – спросил возлюбленный напрямик.

Витька безграмотный сообразил, в чем дело? ответить, равно влип.

– Деньги есть? – осведомился «кирпич».

– Нету… – пропищал Витька.

– Дай ему во рыло, Пона, – предложил сам соответственно себе с «кирпичей».

«Кирпичи» ухватили Витьку равным образом обшарили карманы. Деньги они взяли себе, а ключи ото квартиры равным образом прочую ерунду, сколько нашлась, бросили на грязь. Вотан с «кирпичей» развернул выуженный с Витькиного кармана бюрократический комиссионка равно обнаружил на нем презерватив.

– Зырь, мужики, – обалдело сказал некто равным образом спросил у Витьки: – Ты что, с Борозды идешь, ась? ли?…

– Ну, – ответил Витька, понятки никак не имея, кто именно такая Борозда.

– И симпатия тебе дала?

– Еще да на зев взяла, – ляпнул Витька.

«Кирпичи» одну каплю притихли.

– Ладно, целкач автор сих строк возьмем, а остальное – на, – порешили они, возвращая Витьке пустяк равно поднимая ключи. – И сильнее нам безвыгодный попадайся, понял?

«Кирпичи» обогнули Витьку равно пойдем дальше. Витька истомленно поплелся домой. Несмотря бери чудесное спасение, радости у него невыгодный было. Он шел равно понуро считал, идеже равным образом кто такой его может побить. «Кирпичи» – раз, шестнадцатая разряд – два, следовать на дороге безграмотный валяется – три, детдомовские – четыре, Бизя равным образом его шайка – пять, следовать гаражами – шесть, пэтэушники – семь, давай равным образом так, вообще, чуточку ли резких бывает…

Первое, ась? услышал Витька, когда-никогда вошел во близкий подъезд, – сие бойкий альт Колесникова да рында ключей. Витька точно по мановению волшебного жезла вспомнил, который гнусное Колесо уволокло ключи с его квартиры, собираясь вечор затащить семо Леночку Анфимову. Мгновенно разъярившись, Витька винтом взвился получи особенный этаж, да увидел просто-напросто закрывающуюся дверь, а ради ней – спину Колесникова. «Значит, Лена все же пошла!…» – со ужасом равным образом отчаяньем подумал Витька, хватая плита из-за ручку.

– Стой, Колесников! – крикнул он.

Колесников оглянулся, увидел Витьку, шепнул черт знает что во бездна квартиры да расторопно выбежал получи и распишись площадку. Дверь спирт прикрыл равным образом прижал задом.

– Ты чего? – сверхъестественно ухмыляясь, спросил он.

– Ты а говорил, вечере придешь… – задыхаясь ото подъема, сказал Витька.

– А теперь что, утро, почто ли?

– Я это… – замялся Витька. – В общем, не дозволяется ко мне…

– Предки приезжают? – опасно спросил Колесников.

– Нет… Я сам… безвыгодный хочу, понял? – бормотал Витька, переминаясь из айда держи ногу равно невыгодный глядючи Колесникову на глаза.

– Ты чего, офигел, Витек? – обиделся примечательно ободрившийся Колесников. – Сперва «давайте приходите», позже «пошли вон»! Так пацаны неграмотный поступают!

Колесников в глазах обретал напор.

– Не хочу я, с тем ваша милость тут… – испуганно повторил Витька.

– Ага, неужли – ща! – взмахнул руками Колесников. – Ты чего, Витек, баба, что-нибудь ли? Захлыздил? Анфимова да ведь невыгодный боится, а ты!… Не кани, ради это, в дополнение наших, ноль без палочки никак не узнает – название пацана. Чего пишущий эти строки Анфимовой-то скажу? Служкин, мол, козел, «уходите» говорит? Чего твоя милость до ней позоришься-то, в качестве кого защеканец? Она кому расскажет, аюшки? твоя милость зассал, приближенно пацанам не без; тобой свидетельствовать свое почтение неловко будет! Ладно, безграмотный трусь, моя персона никому далеко не скажу – слово.

Витька сопел равным образом молчал, посбитый вместе с толку.

– Или твоя милость самоуправно из Анфимовой хотел? – Колесников попытался залететь Витьке во лицо. – Так возлюбленная со тобой невыгодный пойдет, Витек. Я ее спрашивал оборона тебя, симпатия говорит, зачем твоя милость не вдаваясь в подробности какой-то пробитый, чухан, короче. Ну, во общем, охламонка она, ни дуля во людях малограмотный понимает.

Колесников приоткрыл дверца да раком полез во щель. Витька стоял нате площадке неподвижно, молча, потупив голову.

– А твоя милость ко Будкину иди, – посоветовал Колесников равным образом захлопнул дверь. Потом спирт заново приоткрыл ее равно добавил: – Я часов до самого семи. Анфимовой во восемь до дому надо.

Дверь закрылась.

Витька вновь постоял, растоптанный словами Колесникова, верно да во всем случившимся. Он всё потерялся равным образом инда каплю обалдел. Как сие у Колесникова получается, что-нибудь до этого времени делают в целях него то, что им равно делать-то противно?

Витька развернулся равно поплелся по течению сообразно лестнице, выстукивая батоном за прутьям перил.

Окончательно сломленный жизнью, Витька посидел у Будкина равно побрел домой. Взвинченность у него сменилась глухим, тоскливым страхом. Витьке через отчаянья желательно брать пистолет, уродиться равно застрелить равно Колесникова, равным образом Леночку Анфимову, истинно равным образом многих других. Пусть позднее его отличается как небо с земли судят после убийство, нежели из-за то, что-нибудь было сверху самом деле – стыдное, трусливое, глупое. «Хоть бы ядерная рать началась…» – уныло думал Витька. Бомба – трах! – равным образом никаких проблем. Ни вслед сколько невыгодный необходимо отвечать. Чистая Земля. И нехай невыгодный достанет его самого – ноль без палочки во всяком случае малограмотный заплачет. И плакать-то некому будет. Себя Витьке было невыгодный жалко. Правильно Лена Анфимова сказала ради него – чухан. Так равно надо. Но равно остальным падение равно как пусть пеняет на себя будет. За сколько они до этого времени для Витьку напали? Ненавистью своею, alias равнодушием, либо — либо ажно своими удовольствиями, своим покоем следовать его вычисление – что такое? они совершенно его мучают?

Витька посмотрел получай часы: семь пятнадцать. Колесо уж требуется укатиться. Интересно, сколько у него от Леночкой получилось?… А-а, плевать.

Витька сунул родник во скважину замка, да оборотить отнюдь не смог. Заперто снутри получай кнопку. Значит, Колесников равным образом Лена сызнова на квартире? Озверев, Витька надавил в звонок равным образом держал палец, на срок Колесников безграмотный открыл.

– Чего растрезвонился-то?! – зашипел, отпихивая Витьку грудью равно выходя получай площадку.

Колесников был на трико равным образом майке.

– Три часа кобенилась, мы ее еле уломал, туточки твоя милость звонишь!… – выпучив глаза, сообщил он. – Погуляй сызнова часик, че тебе? У меня ранее однако для мази – вот-вот, равно кончено будет!

«Леночка единаче неграмотный разрешила ему!…» – прострелило у Витьки на голове. Бешеная потеха моментом затопила грудь. Может, сызнова далеко не однако потеряно?…

– Уматывай! – совершенно сказал Витька Колесникову. – Хорош! Я в большинстве случаев наставлять рога малограмотный буду!

– Ну, пока что полчаса, Витек…

– Все, Колесников!

Колесников нечаянно юркнул после дверь. Витька успел вцепиться что клещ во ручку равным образом рванул бери себя. Колесников скоро высунул по поводу двери босую ногу равным образом пнул Витьку на живот. Витька ахнул, да выпустил ручку.

Дверь захлопнулась.

Витька повис в перилах равным образом выпустил меж пролетов длинную, тягучую слюну. Дыхание через спазма пробиралось вспять во грудь, в духе обыватель во испорченный дом. Из-за двери донеслось громкое кряк пружин. Это Колесников разложил диван. Витька понял – зачем.

Он подскочил ко двери равно принялся звонить. Звонок поорал, а а там умолк – видно, Колесников выдернул провод. Тогда Витька стал толкать на дверца равным образом кричать:

– Ко-ле-со!… Вы-хо-ди!… Ко-ле-со!… Вы-хо… Дверь вдруг раскрылась, через силу малограмотный двинув Витьке по части лбу. Колесников, взбешенный, стоял возьми пороге.

Витька, малограмотный размышляя, ударил его на глаз. Тотчас Колесников звезданул Витьку на зубы, а затем коленом во пах. Из Витьки мигом вылетели всегда мысли равно чувства. Боль заполнила его до самую пробку равно свернула на зародыш.

Присев бери корточки, Колесников посмотрел, наравне Витька корчится, да смущенно сказал:

– Сам напросился, дурак…

Затем босые цирлы Колесникова ушлепали на квартиру.

Витька до нынешний поры повалялся держи полу, а когда-когда получше – сел. Из разбитой цедилка сверху подбородок текла кровь. Витька поднялся. Душа его была в духе футбольный мяч, выколотый за единый вздох на нескольких местах да свистевший всеми дырками. На лестничной площадке во окне в лоне двумя рамами у Витьки был тайник. Он достал с тайника сигарету да поплелся вниз.

У подъезда Витька сел для лавочку, освещенную окнами первого этажа, равным образом неквалифицированно закурил. Фильтр лип ко окровавленной губе, попыхивать было противно, да Витька безвыездно непропорционально курил. Он думал что до Леночке Анфимовой, а думал вне всякого чувства. Он был соглашаться помиловать ей Колесникова, всего только бы возлюбленная теперь пришла ко нему равным образом спасла его ото одиночества.

Но симпатия знал, ась? Леночка безграмотный придет. Также некто понимал, который своей дракой со Колесниковым он, наверное, инда малограмотный остановил Леночку, а наизворот – дал Колесникову мочь отторчь у нее то, зачем симпатия безграмотный осмеливалась отдавать. Там, наверху, Колесников теперь скажет Лене: «Ну ну-ка живее! Телилась после этого три часа, как бы дура, а днесь оный зараза пришел, равно времени отнюдь не осталось! Ложись скорей!» – то есть этими словами. И Леночка малограмотный обидится, отнюдь не уйдет, а сделает то, что-что возлюбленный приказывает. И аж неграмотный потому, который с ветерком его любит, а потому, зачем сие – Колесников. Такая у Колесникова судьба. А у Витьки будущность другая. И относительно нем, что касается Витьке, Леночка равно никак не вспомнит. Так всегда.

Дверь подъезда бабахнула возьми пружине, да Витька поднял голову. Мимо него, отвернувшись, прошла Лена. Она уходила до дому одна, да Колесников ее неграмотный провожал. Витька глядел Лене вслед, во глубину улицы, редко когда освещенной синими фонарями. Когда Леночка приблизительно скрылась, Витька одновременно вскочил равным образом побежал после ней.

Леночка оглянулась, невыгодный узнавая Витьку, равным образом пошла быстрее. Витька поравнялся из ней. Она испугалась, подавшись во сторону.

– Ленка, сие я, – сказал Витька.

– Господи!… – выдохнула Лена. – Ты чего?

– Давай ваш покорнейший слуга тебя провожу… – неутешительно предложил Витька.

– Не надо, – ответила Лена да отвернулась.

Витька потащился следом, самовластно никак не предвидя зачем.

– Служкин, адью человеком, отвяжись, – скучно попросила Лена.

Витька невыгодный ответил равным образом безвыгодный отвязался. Они шли молча.

– Уйди, уйди, уйди! – глядишь закричала Лена равным образом побежала. Витька равным образом побежал. Лена остановилась да разревелась. Витька затормозил поодаль. Он хотел ее утешить, да безвыгодный знал как.

Они добрались по ее дома. Лена вошла во подъезд, а Витька остался получи улице. Некоторое эпоха спирт стоял подо козырьком подъезда, однако позднее нечаянно распахнул двери, влетел на подход равным образом услышал шаги Леночки поуже тремя этажами выше. В голове у Витьки кое-что кувыркнулось, равно возлюбленный заорал получай поголовно дом:

– Ленка Анфимова – ду-у-ура!…

Отклонение через темы

Служкин проводил самостоятельную работу на девятом «Б». Заложив растопырки следовать спину, возлюбленный вкрадчивой походкой перемещался повдоль рядов.

– Бармин, окосеешь. Петляева, вынь курс изо парты. Тютин, малограмотный из праздник страницы списываешь. Поспелова, ваш покорный слуга у тебя еще двум тетрадки отнял да третью отниму! Чебыкин, моя особа тебе прямиком говорю, что такое? у Смирновой сущая абсурд написана, где-то что такое? малограмотный вертись. Деменев, твоя милость равно фамилию у Шахова равным образом спиши – чтобы честности.

На учительском столе высилась мера конфискованных учебников равным образом тетрадей. Быстро развернувшись, Служкин рявкнул:

– Рукавишников, буде до этих пор единовременно попытаешься выкрать поминальник вместе с мои стола, моментально поставлю единицу, ясно?

Класс шумел, шептался, ерзал. На доске белели банан столбика вопросов в целях самостоятельной: модифицирование «а» да модифицирование «б».

– Время! – в конечном счете объявил Служкин да стал нахраписто выдирать листочки лично из-под рук ожесточенно строчивших учеников.

Собрав работы, Служкин раскрыл журналишко равно сказал:

– Ну а сейчас выясним, наравне надлежит было возражать получай вопросы. Первый вариант, стержневой злоба дня – Поспелова.

Наугад вызывая девятиклассников, Служкин из трудом добился всех ответов, выставил десяток оценок равным образом спросил:

– И кто такой а возьми всегда вопросы ответил правильно?

Над макушками девятого «Б» криво поднялась единственная рука.

– Овечкин – пять, – сказал Служкин, выводя на журнале пятерку, а лист отдавая Овечкину. – Вы дураки, – приязненно пояснил спирт всем. – В плечах аршин, а нате плечах кувшин. Вы но понимаете, зачем автор этих строк пока что всех вам отнюдь не запомнил. Ну, приближенно вслед за одной партой да писали бы глаз в глаз нераздельно вариант. Уж возьми тройку-то натянули бы.

– Так ваш брат бы враз сказали, Витюня Сергеевич!… – уязвленно закричал девятый «Б».

– Что я, себя враг, – усмехнулся Служкин.

– А пишущий сии строки из Демоном беспричинно да сделали! – счастливо смеясь, сообщил Шахов, равным образом Служкин, ухмыляясь, безотлагательно выставил двойки Шахову равным образом Деменеву на журнал.

– Дураков возьми сказки ловят, – перед хохоток класса пояснил он. – Итак, записываем тему урока: «Исторически сложившиеся экономические регионы России».

Изнывая равно сетуя, девятый «Б» склонился надо тетрадями.

– А вы, Витя Сергеевич, сами-то бывали там, оборона ась? нам рассказываете? – скептически спросил Чебыкин.

– Кое-где бывал.

– А получи Черном море, относительно которое пишем, бывали?

– Черное множество большое, – правомерно заметил Служкин.

Девятиклассники начали кричать названия черноморских городов, на которые затесались Юрмала да по какой-то причине Красноярск.

– победитель Сергеевич, а свозите нас по всем статьям классом куда-нибудь нате юг! – попросил болтливый Чебыкин. – Вы а географ!

– Не-ет, братцы, – отказался Служкин. – Юг нам не откладывая отнюдь не сообразно карману…

– Ну, слабо сообразно карману, – согласился девятый «Б». – В вояж какой-нибудь… Вы однако жив не буду во походы ходите?

– Бывает, – кивнул Служкин.

– А какое количество килограммов рюкзачишко вас можете поднять? – расширив глаза, спросила Поспелова.

– Ну, килограммов триста, – шаляй-валяй ответил Служкин.

– А на какие походы ваша милость ходите? – поинтересовался придирчивый да обдуманный Бармин согласно кличке Борман. – Пешком, во вершина мира или — или сообразно речке?

– Люблю объединение речкам сплавляться.

– У нас учительница как и во походы ходит, – сообщил Тютин. – Она обещала нас сводить, токмо безвыгодный сводила.

– Виктуся Сергеевич, сводите нас во поход!… – неясно равным образом просяще заныли девятиклассники. – Сводите, Витюля Сергеевич!… Ну пожалуйста! Сводите!… Пока тепло, сверху речку!…

– А школа? – озадачился Служкин.

– Да нас отпустят! Только рады будут избавиться!…

– Ну, аз многогрешный подумаю… – нерешительно согласился Служкин.

– Нет! – шибко закричал девятый «Б». – Физичка как и подумала! Вы определённо обещайте! Мы вы всю географию выучим! Мы круглый годочек черкать будем молча, по образу у Розы Борисовны! Только обещайте!

– Давайте об этом впоследствии урока поговорим, – езжай держи сделка Служкин. – Мне но нужно вас до этих пор новоиспеченный данные рассказать…

– Не хотим! Не хотим географию! – орали со всех сторон. – Расскажите нам вернее насчет походы, во которые вам ходили!…

– А исторически сложившиеся экономические регионы?

– Мы под своей смоковницей самочки соответственно учебнику прочитаем!…

– Мне один раз девятый «А» уж обещал бог знает что подобное равным образом надул меня, на правах Кутузов Наполеона.

Возмущенный слезы прокатился по части классу.

– По девятому «А» людей малограмотный судят, – много произнес Овечкин.

– Ладно, сделаем так, – во всяком случае сдался Служкин. – Вы читаете книга да изумительный второй день недели пишете самостоятельную. Вопросы будут сложные, нате понимание. Кто напишет сверху «пять» – тех беру во поход.

Он вздохнул, сел получай частный табльдот да начал рассказывать, вроде переворачиваются на стремнине байдарки равным образом пороги валами смывают бригада из катамарана, как бы в области весне вздувшиеся реки вертел от лес, в качестве кого зарастают лопухами летние перекаты, в духе скрипят надо головами старые деревянные мосты, равно как парусят бери ветру палатки, равно как ночами горят красные костры держи черных крутых берегах, во вкусе на зюйд фон дрожит надо раскаленными скалами, на правах на напряженных руках сгибается во гребке правило равным образом какая великая горизонт видна не без; вершины любого прибрежного утеса. Это была самая интересная география равным образом на Служкина, да к всех прочих. Прозвенел звонок, равным образом девятиклассники тучей облепили служкинский стол, забрасывая географа вопросами что касается походе.

– Потом! Потом! – отмахивался Служкин.

– Викта Сергеевич, видишь ведомость тех, кто именно пойдет во поход. – Овечкин просунул в обществе чужих локтей мятую бумажку от фамилиями.

– Во второй день недели узнаем, кто такой пойдет, – настоял получай своем Служкин.

Отлучение ото мечты

В первый день недели задним числом первой смены во кабинете физики проходил педсовет. Служкин явился во числе первых да занял заднюю парту. Кабинет последовательно заполнялся учителями. В основном сие были пожилые тетеньки из добрыми лицами равно бабье сословие средних полет из размашистыми движениями равным образом сорванными голосами. Пришли физрук равно двум физручки – однако трое одинаковые держи лошадей, одетые на спортивные костюмы, со свистками получи и распишись груди. Молоденьких учительниц как и было порядком, а на их облике отнюдь не хватало какой-то мелочи, почему пусть даже самые симпатичные изо них вызывали вожделение как только устойчиво пожать им руку.

Вошел директор, блестя очками. Затем, беседуя одновр`еменно вместе с двумя другими словами тремя учителями, вплыла роза Борисовна. Все расселись, говор голосов затих, да всего лишь педсовет начался, на правах на проем постучали. Угроза бесшумно закипела.

– Прошу прощения, – направляясь по стены на глубина класса, как ни в чем не бывало сказала опоздавшая учительница.

– Педсовет в целях всех начинается во одно равно в таком случае а время, Кируша Валерьевна, – ледяным тоном сказала Угроза.

Служкин не без; интересом уставился в Киру Валерьевну, которую впредь до этих пор сызнова малограмотный встречал во учительской. Строгий темнокожий гардероб да отточенная, надменная картинность Киры Валерьевны далеко не оставляли сомнения на ее праве не поспеть вовремя возьми минуту, нате час, в годок сверху постоянно педсоветы мира. Кируся Валерьевна села после соседнюю со служкинской парту да нерушимо раскрыла преддверие внешне ослепительный журнальчик мод.

Служкин безвыгодный слушал, зачем говорили Угроза равным образом директор. Он безответно сложил цыпки равным образом глядел на окно. За окном стоял ледяной осенний число равно была видна едва бесконечная черта верхних этажей длинного высотного дома. Его дом что ватерлиния отсекала нижнюю пай сизого облака, которое неторопливо ехало повдоль небосклона. Облако напоминало авианосец, равным образом нате фоне сего дрейфа калевка Киры Валерьевны выглядел особенно выразительно.

От созерцания профиля Служкина оторвало собственное имя, произнесенное Розой Борисовной. Служкин перевел взгляд.

– …вопрос вместе с дисциплиной как и нужно вдоволь остро, – говорила Угроза. – Я понимаю, почто Витя Сергеевич невыгодный имеет никакого опыта педагогической деятельности. Но все же поуже прошел обусловленный срок, зачем позволяет стребовать насчёт результатах. Учителя соседних классов жалуются для непрестанный гвалт на кабинете географии.

Кабинет географии находился во тупике коридора, а около не без; ним был только лишь туалет истории. Историчка сидела со страдальческим выражением лица равно малограмотный глядела бери Служкина.

– На уроках географии дух общения учителя от учениками чрезвычайно фриволен, – продолжала Угроза. – Учитель, далеко не соблюдая дистанции, держит себя наряду не без; учениками, вступает на перепалки, сидит в столе, отклоняется с темы урока, кончено грязно шутит, читает песнопения собственного сочинения…

Среди учителей послышался гомон равно смешки. Служкин окаменел скулами, смотря на никуда, только краем бельма увидел, что-нибудь калевка держи фоне авианосца бери некоторое сезон превратился анфас.

– Естественно, в чем дело? подобное действия учителя провоцирует равным образом учеников. Следствие того – катастрофическое ухудшение дисциплины равным образом ахти слабая успеваемость. А во пятницу ми сообщили, аюшки? на ближайшем будущем победитель Сергеевич планирует снова да туристический экспедиция не без; девятым «бэ». Причем посоветоваться не без; администрацией спирт неграмотный счел нужным. Но вроде дозволено открыть доступ нынешний поход? Я малограмотный ставлю лещадь недоверие туристический компетенция Виктора Сергеевича, хотя буде у него на путешествии достаточно такая но дисциплина, в качестве кого во школе, так сие может увенчаться катастрофой. Я малограмотный дам имущество держи подобное мероприятие.

Разделав Служкина, Угроза переключилась возьми другую тему. Озлобленный, багровый Служкин еле-еле дождался конца педсовета равным образом мгновенно ринулся ко Угрозе.

– Свои доводы ваш покорный слуга ранее изложила, – дубак сказала ему Угроза.

– Тогда, роза Борисовна, изложите их равно тем ребятам, которые собирались полить ручьем со мной, – смело заявил Служкин. – Я неграмотный хочу на их глазах быть, наравне они говорят, Обещалкиным в соответствии с вашей вине.

роза Борисовна осмотрела Служкина со головы перед ног.

– По – вашей – вине, – по отдельности произнесла она. – И ежели ваша милость невыгодный нашли на себя мужества посоветоваться по части походе со мной, так найдите его, ради самому распутать кашу, которую, извините, заварили.

– С вами автор этих строк неграмотный посоветовался потому, что-то обещал побеждать на странствие как только тех ребят, кто именно напишет для «пять» самостоятельную, а самостоятельная хорэ лишь завтра, – пояснил Служкин. – И моя особа отнюдь не идиот, дай тебе вынимать во странствование тех, который безвыгодный довольно ми подчиняться.

– Даже даже если они напишут самостоятельную бери «пять»?

– Они напишут ее бери такую оценку, возьми какую ми короче нужно. Завышать оценку пишущий эти строки безвыгодный собираюсь, хотя умалить не запрещается всегда.

– У вы курьезный приступ для оценкам. Боюсь только, который симпатия ну что такое? ж напротив от традиционным. Но видимо, вам его боевито применяете, когда разбирать по части количеству двоек в соответствии с вашему предмету.

– Количество двоек за географии у всех классов – не в таком случае — не то у девятого «вэ», некоторый ваша сестра имеете во виду, – безвыгодный имеет связи для моему походу со в десять раз – пятнадцатью учениками с девятого «бэ».

– Ошибаетесь, Витюня Сергеевич. Успеваемость соответственно предмету издревле зависит ото учителя. Не иногда хороших учителей, у которых однако ученики двоечники, поверьте моему опыту. Следовательно, от земли не видать поверхность успеваемости говорит по отношению том, что-то ваш брат – безлошадный педагог. И сим походом мы неграмотный хочу творить плохому учителю ложную популярность. Благо ваш брат на этом преуспели равно вне турпоходов.

Мясная разряд мамонтов

Будкин сидел следовать рулем равно изрядно хехекал, в отдельных случаях «запор» особенно крепко подкидывало сверху ухабах. Усердно тарахтя, «запор» бежал сообразно раздолбанной бетонной дороге. Параллельно бетонке тянулись рельсы, равным образом некоторое сезон по левую руку мелькали заброшенные теплушки. За ними влажной сизой полосой лежала Кама. Небо было белое да неразличимое, можно подумать его украли, всего-навсего полупрозрачные столбы света, наравне руины, стояли по-над просторной излучиной плеса. В текучем равным образом водянистом воздухе приблизительно растворился сто полет в обед пляж вместе с бурыми кручами песка равно кривой фермой отшвартованной землечерпалки. На реке бледно розовел один бакен.

Бетонка равным образом рельсовый стезя вели получи и распишись завод. Уже началась дамба, да направо ото дороги во голых низинах блестели плоские озера получи и распишись заливных лугах. В сих озерах заканчивался шланг затона. Заросли кустов равным образом редкие деревья по обочины стояли голые, прохудившиеся, мокрые с холодной испарины утреннего тумана.

Служкин равным образом Надя сидели возьми заднем сиденье «запора». Надя держала Тату, одетую на алый комбинезон, а Служкин читал газету, которой была закрыта с высоты сумка, в чем дело? стояла у него бери коленях.

– Будкин, – раздосадованно сказала Надя, – разве твоя милость нате шашлыках будешь пить, автор вспять от тобой малограмотный поеду. Пойду вместе с Татой пешком.

– Фигня, – хехекнув, самоуверенно заявил Будкин. – Я объединение этой дороге полным крест-накрест мильон в один из дней ездил. К тому а что-что ми хорэ вместе с двух бутылок красного проступок сверху троих. Это Витус разом почти верстак валится, когда-когда мы кое-как следовать черепашка хватаюсь.

– Ну скажи ему что-нибудь, папаша! – Надя негодующе взглянула нате Служкина, да Служкин покаянно вздохнул.

– Пишут, зачем во бассейне Амазонки нашли секретную базу фашистов времен Второй мировой, – сказал он.

– И что немного погодя держи ней? – поинтересовался Будкин. – Секретные фашисты?

Будкин живо свернул получай фунтовый съезд, берущий во кусты.

– Цистерна, а на ней семнадцать тонн спермы Гитлера.

– К-кретин!… – не без; бессильным бешенством выдохнула Надя.

«Запор» продрался насквозь акацию и, сполна усеянный серыми листьями, безошибочно камуфляжем, выехал для площадку у берега затона. Площадку эффектно огораживала реденькая гай высоких тополей. Площадка была голая равно синяя через шлака. Посреди нее надо углями стоял заржавевший мангал, валялись ящики. Вдали на затоне виднелся шаландер – белый-белый, вплавленный на черную равно неподвижную воду, нетрудно сияющий получай фоне окружающей хмари, походивший бери спящего единорога. Все вылезли с машины: Будкин метко вынул открыто Тату, а Служкин век корячился со своей сумкой.

– Ну равным образом аюшки? после этого хорошего? – грустно огляделась Надя.

– Традиция у нас – кушать шашлыки как сверху этом месте, – пояснил Будкин. – Летом шелковица хорошо, травка всякая. Мы минус трусов купаемся – безлюдно нет.

– Только возьми сие у вам ума равно хватает…

– Надя, а пишущий сии строки приехали? – спросила Тата.

– Приехали, – убито вздохнула Надя.

Тата присела да альфа и омега колупать лопаткой битком плотный шлак.

– Так, – путево распорядился Будкин. – Сейчас я, что анахронический ирокез, пойду из-за дровами, а ты, Надюша, доставай мышца с уксуса равным образом насаживай получи и распишись шампуры.

– Я тебе домохозяйка, зачем ли? – возмутилась Надя.

– Надю-ша, неграмотный спорь! – лукаво предостерег ее Будкин, обнимая следовать талию равным образом чмокая на щеку. – Мужчина пусть будет так ради мамонтом, девочка поддерживает огонь.

– Кто здесь мужчина-то? – от презрением спросила Надя.

– Поговори ми еще! – прикрикнул нате нее Будкин. – Хоу!

Он метнул на серебристый тополь микроскопический туристический топорик. Топорик четко тюкнул, впиваясь на ствол. Будкин нырнул во машину, включил для полную мощь замонтированный магнитофон, а по времени развинченной, боксерской трусцой, невыгодный оглядываясь, побежал вслед за топориком равно на рощу.

– Хам, – заметила Надя, подняла сумку равным образом понесла ко мангалу.

– Папа, а кум невыгодный копается, – сказала Тата.

– Да демон со ним… Пойдем полегче получи корабли смотреть, – предложил Служкин. – Давай садись ми в шею.

– Не урони ее! – издалека крикнула Надя.

С Татой сверху плечах Служкин вышел возьми тракторную колею равным образом двинулся для кораблям.

– Папа, а несравнимо Будкин пошел?

– На охоту из-за мамонтом. Он его для шашлык порубит, мамусенька пожарит, равно автор съедим. Мамонт – сие пентюх таковский дикий, волосатый.

– А ему отчаянно будет?

– Нет, который ты, – успокоил дочку Служкин. – Он специальной породы – мясной. Когда его бери шашлык рубят, возлюбленный токмо смеется.

– А вследствие этого да мы вместе с тобой его безграмотный видели, если получи машине ехали?

– Ты малограмотный видела, а ваш покорный слуга во видел. Они целое мелкие, шашлычные-то мамонты, – размером из нашего Пуджика.

– А Пуджика допускается бери шашлык порубить?

– Конечно, – заверил Служкин. – Только про сего его надлежит растянуто откармливать отборными мышами, а некто у нас ест одну лапшу да картошку.

Служкин дошел поперед ближайшего катера. Катер лежал бери боку, уткнувшись скулой на шлаковый отваливание – можно представить спал, положив по-под щеку на смену обрезки всю землю. Красная цвет нате днище облупилась, обнажив ржавчину, открытые глаза глядели через головы Служкина, мачты казались копьями, покато вонзенными во останки сраженного мамонта.

– А что-то корабли для земле делают? – спросила Тата.

– Спят. Они как бы медведи – сверху зиму выбираются для земля равно засыпают. А весною проснутся равно поплывут – на Африку, получи и распишись реку Амазонку, возьми Южный полюс. А может, равно во Океан Бурь.

– А пишущий сии строки для них будем плавать?

– Обязательно, – заверил Служкин.

С Татой получи плечах возлюбленный поднялся повыше по мнению осыпи. За катером в мелководие лежала брошенная баржа, зачерпнувшая воду бортом, равно как ковшом. За баржей тянулись стапеля равно груды металлолома. Темнели неподвижные краны. Заводские корпуса были за случаю воскресенья тихие равно скучные. Вдали у пирса стояла коуш «ракет», издалека похожих для свирели. В черной, неподвижной воде затона середи желтых листьев отражалась кручь берега из фигурной шкатулкой заводоуправления наверху.

Служкин посмотрел на другую сторону равным образом увидел, аюшки? мангал сейчас дымится, а Будкин равно Надя рядышком сидят в ящике. По жестикуляции Будкина было понятно, сколько спирт рассказывает Наде в рассуждении чем-то веселом. По воде до самого Служкина донесся Надин смех. Непривычный пользу кого него сардонический – взрыв хохота смущения да удовольствия.

Кируша Валерьевна

Служкин сидел во учительской равно заполнял журнал. Кроме него, на учительской до нынешний поры четверо училок проверяли тетради. Точнее, проверяла исключительно одна красивая Кируся Валерьевна – водила ручкой согласно кривым строчкам, как бы черкала, с омерзением морщилась, а три некоторые люди училки – старая, пожилая равно молоденькая – болтали.

– Я вчера, Любовь Петровна, на очереди простояла равно малограмотный посмотрела шестьдесят вторую серию «Надеждою жив человек», – пожаловалась пожилая. – Что после было? Урсула узнала, сколько дщерь беременна?

– Нет, покамест безвыгодный узнала, – рассказала старая. – Письмо-то Фернанда с шкатулки выкрала. Аркадио во больницу попал, да сей поры дьявол был держи операции, симпатия его одежду обшарила равно нашла ключ.

– Так тем невыгодный менее Хосе шкатулку забрал ко себе…

– У него но эта… по образу ее?…

– Ребека, которая Амаранту отравила, – подсказала молодая.

– Вот… Ребека но у Хосе остановилась по-под чужим именем, а возлюбленный ее эдак да невыгодный узнал позднее пластической операции.

– Почему? Он а подслушал ее пара слов от Ремедиос…

– Он только лишь для Аркадио успел услышать, а после ему господин Монкада позвонил равным образом отвлек его.

– Я бы сверху месте Аркадио сего госпожа для король невыгодный пустила, – призналась пожилая.

– Это потому, аюшки? мы, русские, такие, – пояснила старенькая. – А они-то нас изумительный как однажды самое лучшее живут? Там круглым счетом неграмотный принято.

– Еще бы невыгодный лучше! – возмутилась невеста училка. – Фернанда – простая медсестра, а у нее кровля какая?

– Она а нате содержании у сего американца, – осуждающе заметила старенькая.

– Я бы да хозяйка пошла нате такое содержание, – мечтательно заметила молодая. – Кормит его одними обещаниями, равно хлеще ничего…

Служкин закрыл журнал, поставил на секцию да начал одеваться.

На улице ранее темнело, накрапывал дождь, палая крона плыла в области канаве, на правах порванное во клочки письмо, на котором сезон объясняло, вследствие чего оно убежало для другому полушарию. Служкин закурил подо крышей крылечка, глядючи держи светящуюся мозаику окон вслед за серой акварелью сумерек.

Сзади хлопнула дверь, равным образом получи паперть вышла Кируся Валерьевна. В одной руке у нее была сумка, раздутая ото тетрадей, на второй руке – положенный зонтик.

– Подержите, пожалуйста, – попросила она, подавая Служкину сумку.

– Тяжелая, – заметил Служкин. – Может, вас помочь донести?

– Я по соседству живу.

– Это что понять?

– Как хотите, – хмыкнула Кируся Валерьевна, выпалив зонтом.

– Хочу вам проводить. – Служкин выбросил окурок, равным образом оный зашипел через досады. – Давайте ми да зонтик тоже, а самочки получайте меня подо руку.

Кируся Валерьевна, поджав губки, отдала зонтик да несомненно взяла Служкина подо локоть. Они сошли от крыльца.

– Отгадайте загадку, – предложил Служкин. – Моя четырехлетняя дочка сочинила: открывается-закрывается, интеллигент ломается. Что это?

– Зонтик, – безучастно сказала Кирка Валерьевна. – Я бы безграмотный подумала, в чем дело? у вы еще такая взрослая дочь…

– Так почто ж, человек-то моя особа сейчас пожилой… – закряхтел Служкин. – А у вы кто-нибудь есть? Сын, дочка, внук, внучка?…

– То глотать вас интересно, замужем аз многогрешный либо нет?

– А да не сделаете сорная зелье не пропадет какой мужчина, чтоб ему сие было малограмотный интересно, особенно даже если симпатия красив равным образом крепко умен?

Кируша Валерьевна нетребовательно улыбнулась.

– Не замужем. – Она экстравагантно посмотрела получи и распишись Служкина.

– Я что-то около равно надеялся. А что за экземпляр вас ведете?

– Немецкий.

– Когда-то да моя особа изучал во университете немецкий, – вспомнил Служкин. – Но безотлагательно на голове осталось всего-навсего «руссиш швайн» равно «хенде хох». Не подскажете, что из немецкого переводится сонет: «Айне кляйне поросеночек по-под за штрассе шуровал»?

Кируся Валерьевна засмеялась:

– Вы что, литературу ведете?

– Географию, простить господи.

– Точно-точно, припоминаю. – Она настороженно кивнула. – Что-то для вы говорили получай педсовете… Стихи ваша милость какие-то, кажется, ученикам читали, да?

– Жег глаголом, согласен назвали балаболом, – согласился Служкин.

– В самокритичности вас невыгодный откажешь.

– Посмеяться по-над собою – стало забрать этой потенциал других, – назидательно изрек Служкин. – Это никак не аз многогрешный сказал, а прочий гигантский поэт.

Они остановились у подъезда высокого девятиэтажного дома.

– Мы пришли. – Кируся Валерьевна забрала сумку да зонтик. – Спасибо.

– А да мы из тобой еще, Кира, во эдак а прогуляемся? – спросил Служкин.

– А будто ты да я пили нате брудершафт?

– А будто сие трудно? – улыбнулся Служкин.

– Что ж, тогда короче видно, – усмехнулась Кира. – Как взять хоть тебя?… Витя? До свидания, Витя.

Она развернулась да вошла во подъезд.

Проблемы на памяти

Служкин во длинном черном плаще равно кожаной кепке, от черным зонтом по-над головой шагал во садик из-за Татой. Небо завалили нечистоплотно слепленные тучи, во мембрану зонта стучался дождь, во вкусе бесконечный смута мирового эфира. Служкин отнюдь не полез помощью дыру, а чинно обошел городьба да вступил получи и распишись территорию садика со главного входа. Под козырьком крылечка симпатия увидел Лену Анфимову не без; Андрюшей.

– Привет, – сказал Служкин. – Вы почему тогда стоите?

– Да смотри зонтик сломался, – смущенно пояснила Лена. – Теперь ждем, нет-нет да и накрапывает пореже станет…

– Ну, для зиме распогодится, – пробормотал Служкин, поглядев держи небо. – Давай ваш покорный слуга вы подо своим зонтом провожу.

– Может, Тату сперва заберешь? Нам сверху остановку надо…

Служкин посмотрел получи и распишись часы.

– Успею еще, – заверил он. – Времени завались.

Он подставил локоть. Лена, улыбнувшись, взяла его перед руку. Они с чувством двинулись ко воротам. Лена вела Андрюшу.

– Расскажи мне, Лен, по образу взять хоть твоя милость поживаешь, – попросил Служкин. – А так фактически автор что-то около ни аза равно невыгодный знаю.

– Да мне, Витя, неча рассказывать. – Лена пожала плечами. – Нет у меня околесица интересного. Как замуж вышла, беспричинно с декрета во декрет, да от утра предварительно вечера готовлю, стираю, глажу, прибираю, вслед Олей равным образом Андрюшей смотрю… Я стрела-змея равно хозяйка стала забывать, что такое? автор человек, а невыгодный авто хозяйственная… В киноискусство уж три лета безграмотный была…

Лена далеко не жаловалась, прямо-таки рассказывала так, как бы есть.

– Могу удалять тебя во кино, – неунывающе заявил Служкин, покамест малограмотный перестроившись бери фразы Лены. – С превеликим удовольствием…

– Нет, Витя, ваш покорный слуга но невыгодный напрашиваюсь… – Лена помолчала. – Мне некогда, ага равно прежде мужем неудобно.

– А который у тебя муж? Какие у вам отношения?

Служкин отдал Лене зонтик, подхватил Андрюшу, перенес его путем канаву согласно мосткам да подал Лене руку. Лена оперлась относительно нее тяжело, неумело, наравне касательно перила.

– Он у меня работает шофером. Дома немножко иногда – всегда возится из автобусом. А отношения?… Какие могут бытийствовать отношения? Пока Андрюша далеко не родился, эдак черт знает что пока что имелось. А не долго думая обана тянем лямку. Тут ужак малограмотный до самого отношений. Живем спокойно, ну-кася равным образом ладно. Поздно сделано нечто выгадывать, ей-ей да неграмотный умею я…

– Денег-то дьявол беда сколько зарабатывает? – спроста спросил Служкин. – Я слыхал, водители попросту мешками их таскают.

– А моя персона слыхала, ась? учителя, – сказала Лена, равным образом они рассмеялись.

– А вышла твоя милость по мнению любви? – откровенно спросил Служкин.

Лена, наперекор обычному, безвыгодный смутилась. Видимо, с целью нее сие было таково но далеко, во вкусе двойки согласно рисованию.

– По любви. Только какая несходство теперь?

– Лен, скажи, – помолчав, попросил Служкин. – А нежели у тебя кончился оный школьный трали-вали из Колесниковым?

– Разве твоя милость малограмотный знаешь? – удивилась Лена. – Ты а дружишь со Веткиной… Хотя, во общем, да оглашать шелковица нечего, – Лена пожала плечами. – Ничем. Дружили затем школы полгода, дальше дьявол на армию ушел. Я на первых порах писала ему, ждала. Потом перезабывать начала. Потом со Сашей познакомилась – от будущим мужем. Вот так. А Колесников в свой черед далеко не особенно переживал. На моей свадьбе напился, во всем надоел своими армейскими историями, для каждой девчонке приставал…

– А однако ты да я по всем статьям классом из таким благоговением относились ко твоему роману вместе с Колесниковым! Как же, десятиклассник, получи и распишись машине ездит – равно нашу Ленку Анфимову любит!…

– Только для машине ваша сестра равно испытывали уважение, – улыбнулась Лена. – Глупые до этого времени были… Сейчас у мужа сарай целый, давай да что?

– Н-да-а… – протянул Служкин. – Как-то постоянно это… Вроде бы в своё время огромное значительность имело, а оказалось – ерунда. И останется исключительно минорно шутить. Ты но самая красивая девчурка во классе была… Все думали, в чем дело? ананасы на Париже лопать будешь…

Лена чуточку покраснела.

– Гм, гм, – растроганно покашлял Служкин. – А мы ведь, Лен, приближенно на тебя не ровным счетом дышит был…

– Я знала, – засмеялась Лена. – Да да цельный комната знал.

– И тебе безграмотный экая досада меня было, в отдельных случаях твоя милость не без; Колесниковым крутила?

– Нет, – снисходительно сказала Лена. – Тогда все же казалось, сколько лишь до данный поры как долго нужно будет. Не ценили, когда-никогда любят. Маленькие были.

Они шли повдоль рощицы старых, высоких сосен, вклинившейся на новую застройку. Подлесок тогда был вытоптан детьми равно собаками. Андрюша, пользуясь тем, в чем дело? интерес мамы отвлекает дядище не без; зонтиком, брел сообразно лужам, поднимая сапогами черные буруны. Показалась автобусная задержка – голая мостик держи обочине шоссе.

– Я вам посажу получай автобус, – сказал Служкин.

Они молчали, вглядываясь на призрачную, дождливую перспективу дороги, отнюдуже на брызгах, шипя, вылетали легковушки да проносились мимо, что есть мочи закручивая морось. Служкин переложил чхатра на другую руку да чуточку приобнял Лену, словно бы хотел ее крошку согреть.

– Андрюша, встань ко ми поближе, – велела Лена, подтаскивая сына вслед за руку. – У тебя да беспричинно убор сделано промок…

– А помнишь, что нас четверка лета Чекушка сватала? – спросил Лену Служкин. – Всегда сажала следовать одну парту…

Лена нетвердо улыбнулась.

– Скажи, Лен, а видишь тогда, для дискотеке, твоя милость меня ваша правда поцеловала сиречь нечаянно на темноте ткнулась?

– Не помню, – удивленно сказала Лена равно засмеялась. – Витя, а сие невыгодный твоя милость подсунул ми на пост записку для Восьмое марта?

– И ваш покорнейший слуга безвыгодный помню, – справедливо ответил Служкин. – А твоя милость помнишь, что получи День Победы нам в четверик руки давали скандовать «Жди меня»?…

– А твоя милость помнишь?…

Лена медленным темпом менялась – изнемогание равным образом безответность уходили вместе с ее лица, казалось, в чем дело? соль быстро покажется ради глухих туч. К ней хоть вернулось почитай забытое школьное кокетливость – симпатия пренебрежительно виляюще глянула сверху Служкина, наравне раз глядела, минуя мимо него во школьном коридоре. Служкин да самовластно оживился, стал смеяться, жестикулировать равно неграмотный заметил автобуса.

Они одновр`еменно замолчали, от какой-то обидой смотря сверху открывающиеся двери. Лена сникла. И против всякого чаяния Служкин наклонил зонтик вперед, отгораживаясь им через автобуса наравне щитом, равно мужественно прижался губами для холодным да твердым губам Лены, забыто вздрогнувшим на поцелуе.

– Иди, – сказал он. – Мы тогда покамест увидимся…

Покачивая тяжелым задом, автобусик уполз соответственно шоссе. Служкин задумчиво пошагал обратно. Он шел минут пять. Вдруг встрепенулся, амором захлопнул зонтик да бросился бегом. Дождь плясал получи и распишись его кепке, лещадь ногами взрывались лужи, полы плаща болтались, в духе оторванные. Служкин бежал напрямую от газоны, после грязь, прыгал надо канавами, проскочил во дыру на заборе вкруг садика равно влетел во раздевалку.

Тут было уж пусто. Дверь во группу была раскрыта, равным образом Служкин остановился получи и распишись пороге. В дальнем углу зала ради столом сидела равным образом самую малость писала воспитательница. На маленьких столиках выспрь ножками лежали маленькие стульчики. Свежевымытый павел блестел. Тата – одна-единственная – строила с больших фанерных кубов кривую башню. В своем зеленом платьишке возьми фоне желтого линолеума возлюбленная казалась последним живым листком промежду осени.

– Тата!… – охрипнув, позвал Служкин.

Тата оглянулась, помедлила да в молчании кинулась ко нему помощью круглый зал. Служкин слепо присел в корточки, поймал ее да прижал для грязному плащу, для мокрому лицу.

– Тата, автор значительнее ни в жизнь невыгодный опоздаю… – прошептал он. – Честное слово, никогда… Честное папино…

Выпускной любовная связь

К утру газоны становились седыми, а фон каменел. Люди шли чрез твердую, кристальную прохладу, в духе насквозь вечный колонна вращающихся стеклянных дверей. На заре по части Речникам метлою проходился бриз да обдувал тротуары, потому починок казался приготовленным для зиме, как бы покойник ко погребению. Но снега постоянно безграмотный было. И вона как стронулось само пора – ранний осадки хлынул как бы первые хныканье позже долгого, молчаливого горя.

Служкин ходил выяснить Сашеньку, только никак не застал ее получи работе. У него вновь оставалось один от половиной часа свободы прежде конца смены на садике, равным образом симпатия отправился погулять по затона, глянуть сверху корабли.

Снег валил часто да плотно, будто его скидывали свысока лопатами. У методический Служкин сверх ожидания увидел продрогшего, танцующего в месте Овечкина вместе с сугробом получи и распишись голове.

– Какими судьбами? – задержавшись, поинтересовался Служкин.

– Человека жду… одного… – проклацал зубами Овечкин.

– В мае пленяться надо, – посоветовал Служкин.

На мосту во ржавые бока понтонов на свет не глядел бы толкалась стылая вода. Понтоны раскачивались, дощатые трапы посредь ними злобно грохотали.

Затон, грудь в грудь вынужденный кораблями, походил нате какую-то стройку. Мачты, антенны, стрелы лебедок торчали в духе строительные леса. На крышах равно палубах зазимок лежал ровными пластами. Иллюминаторы смотрели возьми Служкина невидяще, рассеянно, исподлобья, наравне смотрит человек, тот или иной едва уснул, а беспричинно зачем-то открыл глаза.

Служкин остановился у навеса лесопилки, подина которым тоскливо качался да позвякивал цепями тельфер. В белой мгле Кама выделялась контрастной черной полосой, отчего что такое? снег, падая держи воду, вот так фунт исчезал. Служкин стоял, курил равным образом разглядывал высоченный равно неподъемный украшение лица ближайшей самоходки, у которой на клюзах торчали якоря, будто чекушка на ноздрях быка.

На дорожке с снегопада появился капельный занесенный человек, равно Служкин от удивлением узнал во нем Машу Большакову с девятого «А».

– Маша, ку-ку, – окликнул дьявол ее.

– Ой, Витюня Сергеевич!… – Мария пусть даже испугалась.

– Ты что в этом месте делаешь?

– К папе ходила. Мама просила ему записку отнести.

– Это отнюдь не тебя дальше у проходный Овечкин дожидается?

– Меня, – покраснев, созналась Маша.

– Э-эх, жаль, – вздохнул Служкин. – А пишущий эти строки хотел проводить…

– До анадромный уже далеко, – игриво ответила Маша.

Они долго пошлепали рядом, неграмотный смотря дружище получи и распишись друга. Наконец, никак не выдержав, Мария подняла бери Служкина шары равно улыбнулась:

– А ваша милость что-нибудь на этом месте делаете, победитель Сергеевич? Только неграмотный врите.

– Да ничто далеко не делаю. Шляюсь. Чего ми после этого делать? Хожу равно вспоминаю времена, когда-никогда сам по себе девочек дожидался.

– А с чего возьми заводе?

– Ну… вроде сказать… Хотел заметить единодержавно теплоходик, оборона кто снедать который вспомнить. «Озерный» называется.

– Я во кораблях никак не разбираюсь… А сколько у вы из-за история, Тора Сергеевич, которую вам вспоминаете?

– История моей последней школьной любви, – животрепещуще пояснил Служкин.

– Расскажите, – хитро улыбаясь, предложила Маша.

– Ой, Машенька, – заныл Служкин. – Это хроника жуть старая. Она длинная равным образом скучная, со слезами равным образом мордобоем. Тебе короче неинтересно.

– Очень интересно, Витюха Сергеевич! – рьяно заверила Маша.

– Ну, ладно, – кончено согласился Служкин равно полез следовать сигаретами. – Было сие во июне, при случае ваш покорнейший слуга окончил десятый категория да шли выпускные экзамены, – начал он. – Дружил моя персона если на то пошло из одноклассницей. Красивая дев`онька была, же нрав – спаси господи! Вздорная, склочная, задиристая – плоше Ясира Арафата. Звали ее Наташа Веткина, а погоняло – прямо Ветка. Дружили ты да я давно, тем не менее околесица особенного: так, гуляли, болтали, на кинематография ходили, целовались потихоньку. А тогда равно как дошло давно всех, что-нибудь спешно навеки расстаемся, что-то около равно заводиться начали, нервничать. Ну, я-то покамест не без; детства глубокий был, лежал себя спокойненько сверху диване. А Ветка, видно, решила подина истечение отхватить горбушка покрупнее равным образом завела шашни вместе с другим нашим одноклассником. Звали его Славкой Сметаниным, а погоняло была, конечно, Сметана. Он был юноша видный, отличник, однако нич-чегошеньки лицом малограмотный представлял. Смотрю, на общем, сие я: Ветка со Сметаной всякий число не так еще плохо рассекает. Что, думаю, из-за блин? Попытался моя особа Ветке мыслительные способности прочистить, симпатия равным образом ляпнула мне: неграмотный суйся, мол, равным образом катись колбаской отсюда. Я, понятно, разозлился благородно. Ну, думаю, жаба, твоя милость у меня покукарекаешь еще.

И во был у нас боевое крещение по мнению химии. Подхожу ваш покорный слуга сие заутро ко школе равным образом вижу, который Ветка со Сметаной по-под ручку прется. Я махом понял: теперь согласно правилам чья-то деньги довольно пролита. Химичка нам комплект открыла равно черт знает куда ушла. Ветка равным образом учесала. Сидим ты да я на кабинете вдвоем: ваш покорнейший слуга равно Сметана каста дурацкая. Я ядовитость коплю. Сметана тетрадку свою вместе с билетами читает. А следует сказать, что-то во кабинете книжка был здоровенный педагогический стол. Сверху кафелем выложен, с намерением кислотой безвыгодный попортить, а рядом крупный неподвижный вытяжной горка вместе с трубой наверху. Я совершенно прикинул, обмозговал, впоследствии встал, тетрадку у Сметаны изо рук хвать, получи и распишись нынешний питание скок, правда да запихал ее во трубу. Сметана озверела, первое дело вслед за мной в среде парт погонялась, следом полезла во рундук ради тетрадью. И токмо возлюбленная на вытяжной термошкаф проникла, ваш покорнейший слуга туточки а подскочил, дверку у шкафа закрыл равно запер со всей силы держи шпингалет. А позже вышел изо кабинета равным образом проем защелкнул.

Вот равно период экзамена наступило. У кабинета люд мнется. Подгребает экзаменационная комиссия, открывает дверь, вваливается во кабинет… А в дальнейшем данный повеса держи столе во стеклянном шкафу сидит, в духе кривляка на аквариуме. Учителя зараз на визг, остальных со смеху скосило. И костяк – хлопец шишка на ровном месте разинуть малограмотный может, беспричинно ваш покорный слуга его засобачил. Пока слесаря искали, полшколы во химию поржать прибежало. А ми же, чудотворцу да выдумщику, ни языкоблудие неграмотный говоря в соответствии с химии трехрублевка впечатали равно от экзамена перед задок коленом. Я безграмотный стал переживать, лишь радовался, когда-никогда вспоминал, как бы Ветка позеленела.

Марианна смеялась. Ободренный, Служкин заливался соловьем.

– Тем а под вечер сижу ваш покорный слуга дома, одновременно звонок во дверь. Я лишь только калитка открыл, а ми Ветка за единый вздох в соответствии с морде тресь!… Но мы – воробьенок стреляный, ваш покорный слуга махом присел. И возлюбленная со токмо размаха рукой в соответствии с косяку как бы засадила, целых полный дворец вздрогнул! Тут получи и распишись раскаты моя мамусенька на проход выбегает. А родимая моя влечение любила, когда-когда на месячные ко ми девочки приходят. Схватила возлюбленная Ветку равно получи кухню поволокла. Сразу чай, конфеты, всё-таки такое. Говорит мне: познакомь, мол, Витя, не без; девушкой… Меня, естественно, демон вслед чесалка дернул. Такая равно сякая, говорю, моя невеста. От сих слов Ветка крохотку никак не задымилась. Ну, чифирь допила, от мамой моей попрощалась цивилизованно равно ушла, а получай меня да отнюдь не взглянула. Так, думаю, Витюха Сергеевич, ожидает тебя сеча невыгодный вследствие славы, за жизни возьми земле.

Служкин есть паузу, закуривая. Маша, улыбаясь, ждала продолжения. Они пошагали дальше. Сигарета кайфовый рту у Служкина дымила, в духе крейсерская труба.

– В сутки выпускного бала вручили нам во торжественной обстановке аттестаты. Дальше на культурной программе значилось скейтбординг возьми теплоходе. Загнали нас, выпускников, получай оный во «Озерный». Здесь дискотека, свейский стол, прочий дребедень. Погода просто-напросто золотая! И поплыли мы, значит, для прогулку. В салоне бит играет, целое пляшут. А Ветка, зараза, всю отойди всего только со Сметаной равно танцует. Если но моя особа ее приглашаю, так ми непристойные барахло руками да пальцами показывает. Отозвал моя персона ее во сторонку да спрашиваю: в чем дело? такое? Она чем ответа сорвала у меня со головы бейсболку да следовать межа кинула. Совсем прискорбно ми стало, ушел я. А в некоторых случаях вернулся противоположно во салон, идеже бал бушевал, ведь взял со стола банку со майонезом да сел рядышком со Сметаной. Раз ужак Ветка со мной никак не хочет, ведь со Сметаной никак не сможет. Улучил автор этих строк момент, при случае Сметанин, скотина, вслед колбасой потянулся равным образом ягодицы близкий приподнял, да вылил ему нате стуло полбанки. «Теперь, – говорю, – твоя семейство невыгодный Сметанин, а Майонезов», – равно ушел. А Сметанин по образу приклеился для месту. Ветка его тащит танцевать, а спирт всего улыбается равно говорит, что-нибудь костыль болит.

Тут пироскаф отечественный причалил ко берегу, дабы мы, значит, во лесочке порезвились. Сошел сверху бечевник равным образом я. Через некоторое период подруливает ко ми Ветка: весь цветущая, улыбается. Отойдем, говорит, нате минутку. Ну, отошли мы, равным образом далеконько отошли. Только остановились бери полянке, симпатия равным образом набросилась получи и распишись меня, вроде Первая Конная для синежупанников. Разворачивается равным образом от маху ми во хлебогрызка р-раз!! Я лишь только зубами лязгнул. А вместе с иной стороны уж вторая снаряд летит. Я Веткину руку успел поймать. Тут да мы со злости стукнул ее на поддыхало – симпатия надвое согнулась. Жалко ми ее стало, дуру. Поднял мы ее, отряхнул, извинился равно назад потащил. Выходим наш брат едва получи и распишись прибрежье – равным образом ась? же? Пароход-то свой – ту-ту! – уплыл! Так да остались пишущий сии строки во лесу.

– И что, держи выходной ассамблея безвыгодный попали? – изумилась Маша.

– Нет, конечно. Я сориентировался: поперед ближайшей пристани километров десять. А в чем дело? делать? Потащились. Пока сквозь всякие буреломы лезли, наравне Дерсу Узалы, литоринх вечор наступил, мокропогодица испортилась, ситничёк хлынул. Вымокли. Но тутовник нам повезло. Шли мимо какого-то котлована, равно с годами получи и распишись краю ковш стоял. Не обретаться а нам лещадь градом всю ночь! Залезли на кабину. Я на место сел, возлюбленная ко ми держи колени хлопнулась. Обогрелись, обсохли. Я Ветку конфетами угостил, которые сверху банкете согласно привычке со стола стырил. Ветка по-видимому отмякла. И шелковица наравне ну наш брат из ней целоваться! Всю ночка повторно целовались! Только смотри задницей своей великий писатель земли русской симпатия ми всегда цирлы отсидела – сие меня да сгубило. Часа во фошка утра, на правах светать начало, порешили автор опять во тракт тронуться. Ветка первая с кабины выскочила. И доколь ваш покорный слуга разминал занемевшие ноги, симпатия схватила какую-то палку да всунула ее во ручку дверцы – заперла меня, значит, на кабине, змея! А самоё удобно одна пошагала.

Я орал-орал, калитка таранил-таранил – нуль никак не выходит. Тогда осерчал я, вырвал какую-то железяку да разбил окно. Выпрыгнул, верно неудачно. Упал для бенталь котлована равно вывихнул ногу. Ну, беда! Выполз наверх, рыча, выломал себя дубину суковатую равно вместе с ней поковылял, по образу Мересьев. Ветку уяснить быстро равно далеко не мечтал.

Доплелся до самого деревни, пришел получи и распишись пристань. Ветки нигде нет. А, думаю, овощ не без; тобой, бабушка дура. Купил билет, тута «ракета» подходит. Погрузился я, сижу, гляжу. И вижу, который наравне чертяка с табакерки появляется для пристани моя Ветка да начинает улащивать контролершу, чтоб ее безо билета держи граница взяли. Денег-то в обратка у нее нету! Я, в качестве кого породистый человек, со парохода к чертовой бабушке – равным образом на кассу. И доколе аз многогрешный возьми своих полутора ногах ковылял, «ракета» наша стартовала! Следующая токмо при помощи отлично часов. А наша сестра из Веткой поуже устали равно как сволочи, аж перебраниваться сил нет. Ушли ты да я из-за деревню, нашли песчаную косу, купались, загорали. Ветка тихая-тихая была, виноватая, добрая. В конце концов дождались я следующей «ракеты», сели. Ветка всю отойди спала у меня нате плече. Приплыли, сошли в бичевник родной. Лодыжка моя распухла, болит, шель-шевель ступаю. С грехом наполы довела меня Ветка давно дому, всю поди поддерживала. У подъезда стали прощаться. И всего лишь аз многогрешный хотел расцеловать ее напоследок, возлюбленная ка-ак пнет меня во больную ногу! Я получи спину брык, заорал равно ногами засучил. А возлюбленная убежала. Больше я не без; ней неграмотный виделись.

Служкин замолчал.

– Никогда?… – вместе с сочувствием, атас спросила Маша.

– Никогда, – меланхолично подтвердил Служкин.

Марина задумалась. Они на пару сейчас подошли для наплавному мосту. Марианна покачала головой равным образом призналась:

– Вы приближенно рассказывали, Витюся Сергеевич, – ваш покорный слуга как бы кинокартина смотрела. Никогда бы никак не подумала, в чем дело? в такой мере бывает…

– А этак равно отнюдь не бывает, – улыбнулся Служкин. – Я весь сочинил, воеже тебе невесело далеко не было.

Мария остолбенела. Служкин, улыбаясь, погладил ее по части голове.

– Дальше марш одна, а моя особа постою, – сказал он. – А так меня Овечкин приревнует.

Градусов

Прозвенел звонок. Служкин, распихав плотную кучу девятого «В», толпившегося у двери кабинета, в полном молчании отпер защелка равным образом взялся вслед за ручку. Ручка была мокрая. Вокруг романтично заржали.

– Это далеко не наша сестра харкнули получи и распишись ручку! Мы невыгодный знаем кто! – закричали мгновенно вместе с нескольких сторон.

В кабинете Служкин положил толстяк бери частный пища да долго, тщательно вытирал коряга тряпкой, испачканной на мелу – с целью видели все. Потом посмотрел держи часы. От урока прошла без опоздания сороковушка секунд. Значит, остается до этого времени мешок три минуты двадцать секунд.

Заложив грабки ради спину, в качестве кого америкосовский полицейский, Служкин стоял у доски равным образом ждал тишины. В общем-то сие предположение было неграмотный паче нежели жестом доброй воли, ритуалом. Для зондер-команды нынешний порядок был китайской церемонией. Зондер-команда гомонила. Служкин выждал положенную минуту.

– Ти-ха!! Рты закрыть! Урок начинается! – заорал он.

Он двинулся повдоль парт, смотря на потолок. Не расцепляя рук вслед спиной, перед предела напрягая голосовые связки, симпатия начал:

– Открыли! Тетради! Записываем! Тему! Урока! Машиностроительный! Комплекс!

Кто-то истинно открыл тетрадь, только гомон чуть увеличился: Служкин говорил громко, равным образом девятиклассникам приходилось перекрикивать его, дабы слышать побратим друга. Служкин, надсаживаясь, гнал раздетый конспект, благодаря чего зачем разглашать другими словами излагать что-либо было невозможно. Интонации Служкина были такие, ась? задним числом каждой пустозвонство желательно крикнуть: «Ура!»

Пять минут… Десять… Пятнадцать… Диктовка конспекта – сие единаче цветочки. А вишь который начнется близ проверке домашнего задания!… Двадцать минут. Время. Служкин прощально посмотрел на окно.

– Так, а в эту пору вспомним истекший урок. Вопрос: «Какие основные отрасли производства во нефтехимическом комплексе?»

Гам как бы сверху вокзале. И тем временем Служкин нырнул на водяная яма от головой.

– Сколько допускается орать!!! – орал он. – У вам квадрант заканчивается!!! Одни двойки!!! И ни одна собака вслушиваться неграмотный желает!!!

Пока Служкин неистовствовал, для первой парте рыжекудрый равным образом носовитый Градусов взволнованно рассказывал соседу:

– …а у него равным образом бери «липе», да синие. Я его спрашиваю: ты, дурак, идеже брал?

После общей морали Служкину полагалось обнаружить равно задрать жертву. Служкин бухнул классным журналом сообразно парте накануне Градусовым.

– Помолчи!!! – взревел он. – Я колотимый время добиваюсь тишины, а твоя милость рта малограмотный закрывал!!! Ты отличается как небо через земли меня географию знаешь, да?!! Давай отвечай, какие основные отрасли нефтехимического комплекса?!!

– Я это… – соображал Градусов. – Я болел возьми прошлом уроке…

– Встань, автор стою прежде тобой! – грохотал Служкин.

Градусов по нужде совершил странное телодвижение, перекосившись во полустоячем-полулежачем положении.

– Раз сверху книга уроке малограмотный был, беспричинно для этом прислушиваться должен!!!

– Да ч-щ-що ваша география… – с высоты своего величия прошипел Градусов, последовательно приходя во себя позже первого замешательства. – Слушал я!…

– Это невыгодный моя география, а твоя география! – теснил Служкин. – Я свою географию десяток полет отворотти-поворотти всю выучил! Чего твоя милость слушал? Только который мы для Тюменскую край говорил – назови ми на худой конец первый остров там!…

– Эта… Моек… – вторично сбился Градусов.

– Два!!! – злорадно рявкнул Служкин.

– Вам а хуже, – хмыкнул Градусов, валясь инверсно следовать парту. – Все непропорционально чинить будете…

– Там посмотрим! – Служкин схватил отличный журнал. – Фамилия?

И сие был его хитрый просчет. Теперь спирт был в состоянии Градусову как например голову отрубить, да всего лишь никак не скрутить его. Градусов приосанился.

– Забыл, – ухмыльнулся он.

– Как его фамилия? – обратился Служкин для классу.

И сие был дальнейший сиюминутный просчет, благодаря этому который во несогласованность ввязывался огулом класс.

– Ергин! – закричали Служкину. – Черезвысокозабороногопередерищенко! Воробьев! Шварценеггер!

– Это ваш покорнейший слуга Шв-в… В-воробьев, никак не ставьте двойку!…

– Ладно, мы непосредственно дознаюсь, – заверил Служкин, распахивая журнал. – Агафонов, ставлю два!

– Вороб… Так, ясно. Горохов!

– Горохов он! Горохов! – заорали не без; задних парт. – Горохов на больнице лежит! – закричали девицы. – Чего невыгодный признаешься, Градусов?… Ой!

– Кор-ровы безрогие! – злобно прорычал Градусов девицам.

– Теперь дневник, – выведя на журнале двойку, велел Служкин.

– Дома забыл, – хмурно заявил Градусов да бросил в парту личный портфель-ранец от надписями равно катафотами. – Обыщите, коли далеко не верите.

– Не верю, – согласился Служкин.

Отступать ему было запоздало – самомнение сшибся из гонором. Служкин двумя пальцами поднял гостеприимный рюкзак ради нательный угол равно высыпал сверху настил всегда его содержимое.

– Ни дуля себе! – завопил Градусов. – Собирайте ми теперь!…

Служкин носком ботинка откинул пару учебников.

– Тетради нет, учебника нет, дневника равно того нет, – пренебрежительно сказал он. – Иди ко дворам следовать дневником, иным способом далеко не отдам портфель.

Он демонстративно бросил градусовский сумка держи близкий стол.

– Т-щ-що сие моя особа пойду, ми да после этого хорошо, – скривился Градусов, растекаясь объединение парте, во вкусе тесто.

Служкин обошел его да взял после ухо.

– Руки уберите!… Уй-я-а!… – заорал Градусов, вылезая ради парты вослед ради своим ухом. – Убер-ри, сказал!…

Служкин наклонился для его оттянутому уху да шепнул:

– Только дернись, гад, рожей во стенку суну.

Он провел согнутого Градусова ко двери равным образом вышиб на коридор.

– Козел Географ!… – заорал Градусов оттуда.

– Едем дальше, – безрадостно сказал Служкин, запирая дверь. – Итак, какие основные отрасли во нефтехимическом комплексе?

Будкин

Было воскресенье – день, эпизодически водопроводчики отключают воду. По этой причине Надя недовольно громыхала получи кухне тарелками, поливая сверху них изо чайника. В комнате держи письменном столе громоздились сцепленные проводами магнитофоны. Будкин, напялив наушники, несколько переписывал со одной кассеты нате другую. В деликатность неслышной музыке некто кивал головой да открывал морда что примерно подпевал. На полу играла Тата: укладывала Пуджика во коляску.

– Спи, дочка, – говорила она, укрывая кота кукольным одеялком.

Служкин лежал получи и распишись кровати равным образом проверял самостоятельную у девятого «А». Он прочитал работу Скачкова равным образом красной ручкой написал на тетради:


«Ты говоришь, аюшки? у тебя объединение географии трояк, а ми сверху сие без затей наплевать».


Цитата Скачкову была с удовольствием известна. Служкин подтвердил ее оценкой – 0.

Будкин щелкнул выключателем, снял наушники, встал, потянулся и, перешагнув помощью Пуджика, уходите для кухню.

– Когда, Надюша, есть будем? – ласково спросил он.

– Здесь тебе столовая, зачем ли? Я держи тебя невыгодный готовлю!

– Я но сам живу… Никто меня невыгодный любит, ни одна душа безвыгодный кормит…

– Меня сие ни бери волос далеко не интересует! – отрезала Надя.

– Ну, аз многогрешный примерно полсантиметрика колбаски скушаю…

Жуя, Будкин вернулся на комнату равно сел получай кроватища ко Служкину.

– Пуджик, кс-кс, – позвал он. – Колбасы хочешь? А нету! – И дьявол положил колбасу во рот. Пуджик проводил ее глазами.

– Будкин, никак не буди мою дочку! – яростно сказала Тата.

– Ладно, никак не буду, – согласился Будкин. – Слушай, Витус, дай ми побиться твою синюю рубашку? Мне грядущее на гости.

– Возьми, – одинаковый согласился Служкин.

Будкин открыл на шкафу дверку равным образом начал рыться во вещах. Вдруг симпатия вытянул длинненький лифчик.

– Витус, а сие твоя милость на хренища носишь? – растерянно спросил он.

Лифчик вылетел у Будкина изо грабли – в противовес него, захлопнув шкаф, очутилась разъяренная Надя.

– Ты аюшки? на моем исподнее роешься?! – заорала она.

– А ми Витус разрешил… – бестолково ответил Будкин.

– Ты что, ничуть спятил? – налетела держи Служкина Надя.

– Там когда-то мое бебехи лежало… Спутал некто полку.

– Пусть у себя на хазе путает! – бушевала Надя. – Как властитель тогда во всех отношениях распоряжается! Я вслед за него замуж неграмотный выходила!

– Так выходи, – хехекнул Будкин да приобнял ее из-за плечи.

Надя кликушески крутанулась, сбрасывая его ладони.

– Убери пакши равно никак не лапай меня! Проваливай не вдаваясь в подробности отсюда!…

– На-дя, – предостерегающе сказал Служкин.

– Что «Надя»?! Пускай ко себя уходит! У самого поглощать квартира! Сидит здесь кажинный сутки – ни переодеться, ни отдохнуть! Жрет ради чрезвычайно живешь, а нынче сызнова равным образом во исподние полез! Ни стыда ни совести! Надоело!… – крикнула Надя, выбежала с комнаты да заперлась во ванной.

Тата не говоря ни слова сидела возьми полу равным образом переводила не без; мамы держи папу испуганные глаза. Пуджик вылез из-под кукольного одеяла да запрыгнул ко Служкину получай кровать. Будкин нетвердо хехекнул равно достал кассету.

– Воды-то на ванной нет… – пробормотал он.

Служкин молчал.

– Я смотаюсь минут получи двадцать, – решил Будкин. – Пока возлюбленная успокоится… К обеду вернусь.

– Возвращайся, – согласился Служкин. – Но даже если Надя тебе чайник размозжит, аз многогрешный невыгодный виноват.

Хехекая, Будкин оделся равно ушел, шаркая подошвами.


«А ми говорят, что-то волгешник впадает во Каспийское море, а ваш покорнейший слуга говорю, аюшки? долготно безвыгодный выдержу сего горя, – записал во обычный тетради Служкин. – 0».


Пуджик повертелся недалеко из ним, пунктуально утаптывал площадку на сугробе, да свалился, пихая Служкина во борт равно бормоча хоть сколько-нибудь во усы. Тата взялась после кукол.

Надя выскочила изо ванной на часть но озверелом состоянии. Видимо, отлучка воды помешало ей пригасить злобу.

– Ты почему молчишь, от случая к случаю возлюбленный меня подле тебе а лапает? – набросилась симпатия возьми Служкина. – Хоть бы обещание сказал!… Муженек!… Он меня раздевать начнет – твоя милость малограмотный пикнешь!…

– Пикну, – отнюдь не согласился Служкин, глядючи на тетрадь.

– Гос-споди, какой-либо идиот!… – Надя забегала в соответствии с комнате.

– Надя, со временем у меня инфантильный сад! – закричала Тата.

– Не трогаю автор этих строк твоих кукол!…

– Не ори для нее.

– Если бы мы знала, какой-никакой ты, ни вслед в чем дело? бы замуж безвыгодный вышла!…

– А который-нибудь я? – со спокойной совестью поинтересовался Служкин.

– Слова с тебя человеческого неграмотный дождешься, одни шутки!…

– Без шутки пробывать жутко.

– Так у тебя не считая шуточек да перевелся синь порох больше!… Пусто следовать душой! Ты шуточками всего-навсего пустоту свою прикрываешь! Ничего тебе, не считая покоя своего, малограмотный нужно! Ты себялюб – жутко пораздумать какой!

– Думать век страшно…

– Тебя безграмотный всего любить, тебя да уважать-то невозможно! – далеко не унималась Надя. – Ты шут! Неудачник! Ноль! Пустое место!

– У тебя лапшица пригорит, – ответил Служкин.

– Провались твоя милость со своей лапшой! – взорвалась Надя.

Она умчалась нате кухню. Служкин взял новую тетрадища – от обгрызенным углом. Однажды некто сейчас написал на ней:


«Зачем обглодал тетрадь? Заведи новую. География несъедобна».


Теперь около записью имелся ответ:


«Это малограмотный ваш покорный слуга обглодал, а моя собака».


Служкин проверил самостоятельную, поставил оценку равно продолжил диалог:


«Выброси тетрадка в помойку. Можешь купно вместе с собакой. В незаинтересованный крата сей кусок безвыгодный приму».


Он сунул тетрадища почти кота, как бы около пресс-папье, равным образом встал не без; кровати.

– Тата, твоя милость для кухню никак не ходи, моя особа перекуривать буду, – попросил он.

– Хорошо, – чинно согласилась Тата. – Я буду декламировать сказку.

Надя стояла у окна да глядела возьми сальный двор, сдавливая на кулачке ложку. Служкин убавил голубое топливо подина лапшой равным образом сел вслед стол.

– Ну, безграмотный расстраивайся, Наденька, – женственно попросил он. – Пока покамест шиш невыгодный потеряно. Я тебе размешивать безвыгодный буду. Не вышло со мной – выйдет на остальной раз. Ты единаче молодая…

– Не младше тебя… – ослабленно ответила Надя.

– Ну-у, автор этих строк различный случай. Ты получи и распишись меня неграмотный равняйся. У тебя тогда дудки столько терпения, как много у меня. Я издревле побеждаю, когда-никогда играю на гляделки.

– Ты ми всю судьбу поломал. Куда автор этих строк об эту пору с Таты денусь?

– Если бы тебе была важна только лишь Тата, твоя милость бы ми неграмотный наговорила общем того, что-нибудь моя персона услышал.

– Тебе выкладывай неграмотный говори, несчастный разницы. Ты тряпка.

– Вот равным образом найди себя никак не тряпку.

– Кого аз многогрешный найду во этой дыре?!

– Ну, кого-нибудь… Мне, что такое? ли, самому тебе нового мужа искать? У меня никого, вдобавок Будкина, нет.

– Видеть неграмотный могу сего дурака да хама.

– Он отнюдь не юродивец равным образом невыгодный хам. Он благообразный человек. Только, равно как да я, в свой черед переживать начал, но, на знак через меня, не без; корней.

В прихожей затрещал звонок. Служкин раздавил сигарету во пепельнице равным образом чтоб ваш покорнейший слуга тебя больше не видел открывать. Через некоторое срок дьявол впихнул во кухню сияющего Будкина. Жестом факира Будкин извлек по поводу пазухи пузатую бомбу дорогого вина.

– Это, Надюша, на качестве мой «пардон», – заявил Будкин, протягивая Наде бутылку.

– О нем поминки, да возлюбленный не без; четвертинкой… – сказал Служкин. – Не злись сверху него, Надя. Если хочешь, возлюбленный тебе приманка пятьдесят лет советскому футболу покажет, равным образом будете квиты… Это так-таки твое любимое вино?

– Сообразил, нежели подкупить, да? – наступательно спросила Надя.

– Смышлен равно дурак, если видит кулак, – пояснил Служкин, езжай во комнату, повалился получи и распишись постель да открыл очередную тетрадку.

Тетрадка оказалась Маши Большаковой. После кристально написанной самостоятельной Служкин прочел тщательный постскриптум: «Виктор Сергеевич, пожалуйста, напишите равно ми письмо, а ведь Вы во старобытный раз в год по обещанию во всем написали, а ми нет». Служкин нащупал по-под Пуджиком красную ручку равно начертал:


«Пишу, пишу, дорогая Машенька. Читать твою самостоятельную было в такой мере а приятно, равно как да испытывать тебя. 0. Целую, Географ».

Мертвые неграмотный потеют

Служкин проторчал сверху остановке двадцать минут, трясясь всеми сочленениями, и, безвыгодный выдержав, сделай так для Кире домой.

– Ты ась? в такой мере рано? – удивилась Кира. Она была уже во халате.

– Выброси приманка ходики возьми помойку, – буркнул Служкин. – Кино начнется вследствие полчаса.

– Черт, – из досадой сказала Кира. – Ну ладно. Подожди меня тут.

– На лестнице? – разозлился Служкин, сноровисто выставляя ногу равно малограмотный давая затуманить дверь. – Пятый ранг на меня сейчас штудированный этап.

Кириена помолчала, разглядывая его.

– Ладно, пройди. Но аз многогрешный тебя безграмотный приглашала. Смотри отнюдь не пожалей.

– Не с жалостливых… – проворчал Служкин, впираясь на прихожую.

– Ну, ваш покорный слуга объясняла тебе, во кинематограф иду, – уйдя во комнату переодеваться, негодующе сказала кому-то Кира.

В комнате послышался хруст дивана, лясканье ременный пряжки, равно получи граница вышел спортивно копненный молоденький единица со квадратными плечами.

– Этот, что-то ли, тутовник самый крутой? – оглядев Служкина, спросил он.

– Вернись равно безграмотный лезь во бутылку! – одернула его Кира.

В лифте, взяв Служкина подо руку, госпожа ехидно сказала:

– Ты, наверное, хочешь спросить, кто такой сие был?

– Я да эдак знаю. Брат. Или сантехник.

– И наравне твоя милость для этому относишься?

– Никак. – Служкин пожал плечами. – Атлет объелся котлет.

– Вообще-то дьявол тебе соперник.

– Победила дружба.

Они спустились со крыльца да зашагали соответственно мокрому асфальту. Недавно свежевыпавший зазимок малограмотный удержался, растаял, а пятно замерзла. Газоны, до которым разворачивались легковушки на тесном дворе, превратились во барельефы, во черную фигурную лепнину. Студеная поздняя бабье лето старчески слепла. Туманная осадки покачивалась в кругу высокими многоэтажками. С их крыш медузой обвисало рыхлое равным образом дряблое небо.

– Если тебе постоянно безразлично, дайте вернемся, – сурово сказала Служкину Кира, памятуя об атлете.

– Ты а хозяйка хотела применяться сей микрофильм посмотреть. Билеты сверху руках, Будкин вечор нас встретит. Поздно оглобли поворачивать. И вообще, аз многогрешный но предупреждал, сколько малограмотный люблю американские боевики…

– А аз многогрешный гляди люблю, равным образом прощай добр сие стерпеть. Только во них равно дозволительно настоящего мужика увидеть.

Они успели завернуть без опоздания да хоть невыгодный архи пострадали во автобусе. На щите предварительно кинотеатром был изображен низвергающийся во звездном небе мотоциклетка из голой девкой верхом. Гардероб на прогулочный зал никак не работал, вешалки торчали вслед за барьером наравне токосъемник оленей. В зеркальном, музыкальном да цветисто иллюминированном баре красивая сиделица торговала баночным пивом равным образом сигаретами. По прогулочный зал слонялась орава крепышей во расстегнутых пуховиках. Крепыши были со девушками; они, сурово смотря исподлобья, пили пиво, мяли банки равным образом не без; грохотом бросали их на урны.

– Новое происхождение выбирает опьянение… – бормотал, озираясь, Служкин. – Молодежь тянется для культуре: пришла узнать, нежели отличается Тинторетто ото «Амаретто»…

– Слушай, помолчи, – поморщилась Кира.

Но Служкин бери во всех отношениях скаку замяться далеко не мог. Они прошли на зал, сели, кинолента начался, а Служкин постоянно покамест дребезжал:

– Многомиллионный крепость терроризирует маньяк-убийца, – подражая интонациям рекламного ролика, шептал он. – Полицейский-одиночка вступает во бой со бандой. Погони, схватки, водопад головокружительных трюков, настоящие сильный пол равным образом прекрасные женский пол – по сию пору сие во новом американском супербоевике «Мертвые безвыгодный потеют». В главных ролях – неподражаемые Реп Паренн равным образом Хруст Реббер…

Сюжет фильма был замысловат. Злобный Маньяк крошил всех подряд, носясь бери мотоцикле вот главе Банды. Банда гнездилась бери верхнем Этаже заброшенного небоскреба. Лестницы на нем были взорваны. К себя получи и распишись Этаж Банда попадала, прыгая из разгона получай мотоциклах не без; крыши соседнего, также заброшенного небоскреба.

– Это главная художественная открытие авторов фильма, – прокомментировал ситуацию Служкин.

Банда поймала Девку равно изнасиловала ее. Причем самоуправно Маньяк делал это, привязав Девку ко мотоциклу равным образом носясь сообразно крыше. Потом Банда выбросила Девку книзу со своего миллионного Этажа. Девка, естественно, шлепнулась на машину от мусором да выжила. Девка пошла закатывать скандал во полицию. А начальником полиции был брат-близнец Маньяка. Он Девку арестовал равно хотел возвернуть огорчившейся Банде, воеже та так-таки прикончила Девку что следует. Девку охранял Лучший Друг Полицейского. Когда Банда пришла следовать Девкой, возлюбленный во страшной Битве погиб, защищая жертву, так успел откомандировать Девку ко своему лучшему другу – Полицейскому. Девка застала Полицейского в домашних условиях одного, симпатия во слезах листал увраж не без; фотографиями Лучшего Друга.

– А до выходным дьявол в большинстве случаев ловит сачком бабочек, – развил образ-складень Полицейского Служкин.

Полицейский был чрезвычайно молчаливым да нелюдимым типом. Начальство спирт презирал, вовек вместе с ним никак не разговаривал равным образом всякий раз поступал наперекор приказам. Девку возлюбленный ненавидел, а Маньяка не вдаваясь в подробности неграмотный считал следовать млекопитающее. Во всех случаях жизни возлюбленный произносил всего одно выражение «Фак!».

– Сейчас Полицейский довольно всех запрещать во капусту, а начнет от самого наглого равно мозглявого, – предупредил Служкин.

– Если твоя милость уж смотрел, так дай равно мне! – прошипела Кира.

– Разве бы мы выдержал в двойном размере прожевать эту ботву?…

Дело избито до служкинскому прогнозу. Братец-Начальник упек Полицейского из-за решетку, а Девку отдал Банде. Маньяк повез Девку убивать.

– Дурак, – расстроился ради Маньяка Служкин. – Ему потребно было учинить пластическую операцию равным образом сдаться русским. Может, да выжил бы.

Но Маньяк был абсурднее Служкина равно обретаться отнюдь безвыгодный хотел. Он привез Девку получи частный нашумевший Этаж, заново раздел ее равно привязал ко «Харлей Дэвидсону», собираясь со Бандой ретранслировать всю Программу. Тем временем Полицейский поднял во тюрьме Бунт, по сию пору вслед за тем погнул да сломал равным образом убежал, повиснув получи и распишись ноги вертолета. Потом Нью-Йоркский лёгкий эскадра начал мучиться из ним средь громад Манхэттена. Из горящего вертолета Полицейский спрыгнул сверху Этаж Маньяка. Свой геликоптер, потерявший актуальность, спирт направил получи соседственный дом, со которого Банда равно прыгала во свое логово. Дом подтечь ко едрене-фене. Пока Полицейский разделывался со Бандой, Маньяк ахнуть безвыгодный успеешь поумнел да решил удрать. Девка погналась следовать ним, напялив шлем, да вничью никак не прикрыв срама. Маньяк, Девка равно Полицейский дружной стайкой растянуто носились по части карнизам равно балконам для мотоциклах. Наконец, Маньяк изловчился прыгнуть, наравне обычно, в окружающий лачуга – а дома-то поуже да далеко не было. И спирт гробанулся по отношению мостовую так, что-нибудь оторвалась непутевая Голова. Голова, кстати, прилетела правильно на машину Сенатора, каковой нисколько запутался на близнецах да темных делишках равно хотел рассердиться город контрастов атомной бомбой. А Полицейский вихрем – конечно, последней – разнес крыльчатка у мотоцикла Девки, которая хотела передразнить качество Маньяка. Девка осталась жива равно растянуто целовалась от Полицейским получи фоне финальных титров.

Свет во зале зажегся, да публика, галантно покрякивая, уточкой двинулась ко выходу.

– Ты ми испортил весь удовольствие, – вставая, от холодным бешенством сказала Служкину Кира.

Служкин всего лишь стонал равно держался вслед за голову, таща ноги.

Они вывернули по вине угла кинотеатра получи площадку. Уже нисколько стемнело – по-осеннему густо, мглисто, неровно. Синий неоновый мир передней стеклянной стены кинотеатра выпукло равным образом монотонно выделял колонна блестящих автомобилей, похожих в фортепьяно рояля.

– Вон отечественный экипаж. – Служкин кивнул бери будкинскую «вольво».

Кируся невольно взяла Служкина лещадь руку.

И туточки с темноты неподалёку аппаратура появилось пятеро каких-то типов. Трое остановились во стороне, одиночный подошел для капоту, а до оный поры одинокий сунулся на открытое окошко, идеже светилась багровая признак сигареты Будкина. О нежели была беседа, десятая спица никак не слышал, да характер у дверки полез на расстояние рукой, с целью растворить машину. Второй разряд домовито уселся получи капот.

Через минута оный парень, почто лез на машину, снег держи голову растопырил руки, словно бы восклицая: «Да ба-а!…» – равным образом спиной сел на черномазый газон. Дверка открылась, Будкин вылез равным образом практично съездил внизу на хлебогрызка седоку получи и распишись капоте – тот, мелькнув подошвами, кувыркнулся в другую сторону. От троицы отделился уже единолично боец, который-нибудь добежал предварительно Будкина, а далее стремительно развернулся равно поковылял прочь. Он скрючился, выпятив томаты да обеими руками скомкав на негусто бермуды во паху – круглым счетом отжимают трусы купальщики, малограмотный желающие раздеваться. Через самолет весь товарищество исчезла во кустах.

Кирия присвистнула равным образом сощурилась, разглядывая Будкина.

– За который бился? – подходя, спросил Служкин.

– Парнишки номером автобуса ошиблись, – пояснил Будкин.

– Знакомься, белоголовый пень: сие Кира, моя… м-м… коллега.

– Очень приятно. – Будкин флегматически приложился для ручке Киры.

– Ну, выкладывай для цыганам, – распорядился Служкин.

– Я бы покаталась, – лояльно заметила Кира.

– Э-э… – озадачился Служкин. – Я но батюшка семейства, общенародный учитель… Мне до дому надо.

– А ми невыгодный надо.

Они на троих замолчали. Будкин меланхолично поглядел бери Киру, нелегко хехекнул равным образом отошел во сторону покурить.

– Ты самую малость хочешь спросить? – поинтересовалась Кируся у Служкина.

– Да, на общем, нет, – подумав, сказал Служкин да открыл накануне ней переднюю дверцу.

Торжество

Который время без остановки центральный тонкий, да сделано фиксированный зимний фирн лег сверху землю на преддверие служкинского дня рождения, равным образом Служкин, проснувшись, сообща из диваном поплыл во иглистое белое свечение, такое яркое равно неожиданное потом темных да тяжелых красок поздней осени.

Прямо из утра началась приуготовление ко празднеству. Надя негодующе застучала сверху кухне ножом. Служкин держи четвереньках ползал перед кроватью от пылесосом. Пуджик, раздувшись огромным шаром, сидел на прихожей в полке про шапок равно шипел получи пылесосный шланг. Тата из-за письменным столом ревностно черкала во альбоме цветными карандашами.

Потом Служкин носился изо кухни на комнату не без; тарелками. Пуджик, напевая, на своем углу пожирал обильные селедочные обрезки, а Тата пыталась арестовать ему получай каскад частный бантик.

– Не понимаю, на фигища произвольный година строить такого склада кутеж? – раздосадованно ворчала Надя, шинкуя морковь. – Ладно бы до этого времени – число была круглая!… А так?… Лишь бы нажраться.

– Встреча от друзьями – сие порядок выжить, а неграмотный выжрать.

– Нашел друзей! Ладно – Будкин, возлюбленный постоянно непропорционально припрется. А к чему не без; ним Рунева? Невежливо волочить из лицом подругу, доколе возлюбленная невыгодный стала женой. И Колесниковых как и дьяволом позвал? Они нешто звали тебя сверху домашние существование рождения? Ветке базис напиться, а половина ее общий дурак, несравнимо симпатия нужен? Тем сильнее они от сыном придут…

– Ну, отнюдь не ругайся возьми хоть сегодня, – примирительно попросил Служкин.

– Я суммарно могу безмолствовать целый день! – сердито крикнула Надя.

К трем часам они поссорились до этих пор раз, так торжественный плита был готов. Надя да Тата поздравили именинника: Надя оглядка поцеловала равным образом вручила конфигурация изо одеколона, дезодоранта равно крема про бритья, а Тата подарила папе аппликацию – дом со трубой на окружении елочек. Служкин поднял Тату нате рычаги равно поцеловал на обе щеки.

В половине четвертого звонок затрещал, равным образом явился Будкин.

– Хе-хе, безволосый мерин, – сказал он. – Поздравляю. Теперь для годок веселей сдохнешь… Это тебе. – И спирт вручил Служкину цветастый двухтомник.

– Знаешь, в чем дело? купить, сучье вымя!… – посмотрев в обложку, ослабленно промычал Служкин равным образом двинул Будкина на душа кулаком.

Затем на калитка стеснительно звякнула Саша Рунева. Она подарила Служкину рубашку во целлофановой упаковке равно извинилась:

– Мне показалось, почто тебе подойдет…

Она трусливо поцеловала его равно вытерла помаду платочком.

– Ну с экой сие радости же!… – обескураженно завопил Служкин, хватаясь после щеку, мнимый у него стрельнуло на зуб.

Последними прибыли Колесниковы. Ветка, визжа, повисла получай Служкине, а после перецеловала всех – равным образом Сашеньку, вместе с которой была кое-как знакома, равным образом Надю, для которую знала, в чем дело? та ее недолюбливает, равным образом Будкина, что пользу кого такого ситуация подолгу выбежал изо сортира. Колесников потряс во всех отношениях грабки равным образом протянул Наде толстую бутылку – близкий подарок. Надя изрядно натянуто улыбалась гостям. Шуруп вышел через родительских ног равно прочно пробасил:

– Дядя Витя, автор этих строк тебя равно как проздравляю.

– Вот, знакомьтесь, – предложил Служкин Колесникову. – Вы покамест безвыгодный встречались, и так ваш покорный слуга во всем постоянно для всех рассказывал. Вовка, сие Саша Рунева. Сашенька, сие Вовка, благоверный Ветки.

Сашенька равно Колесников вот так клюква переглянулись.

– Ну что? – спросил Служкин. – Метнемся ко станкам? – Он царственным жестом указал нате стол.

Празднество началось. Пока звучали традиционные тосты – ради именинника, ради родителей, ради жену да дочку, вслед гостей, – Служкин до этого времени сдерживался во речах да поступках, а а там развернулся закачаешься всю прыть. Он исхитрялся оказываться одновременно изумительный всех местах, подливал на каждую рюмку, разговаривал со всеми вместе из тем равным образом во в таком случае а пора видать бы сидел получи своем месте, далеко не отлучаясь ни держи миг, принимал положенные чествования, при всем том получи нем сейчас похрустывала подаренная рубашка, возле от локтем сдержанно притулилась уж бери третья часть початая дрексель Колесниковых, которую Надя спрятала на холодильник, а во двухтомнике, лежащем получай телевизоре, очутилась ляссе с конфетного фантика возьми середине второго тома. Первым захмелел Колесников. Он рассказывал Сашеньке людоедские истории что до своей службе на милиции. Покраснев равным образом расстегнув воротник, некто раздвинул посуду во непохожие стороны да получи и распишись свободном пространстве стола ладонями изображал непохожие положения.

– Мы гляди тут, во кустах сидим, а не без; этой стороны у нас вторая засада. Они приезжают, по сию пору возьми «джипах», всегда шкафы, во коже, со стволами по-под мышками. Сходятся возьми разборку. А наш брат нечаянно соответственно мегафону: «Не двигаться! Бросить оружие!» Куприянов своим кричит: «Атас, засада!» – да Залымову пулю во грудь! Ну, туточки мы…

Сашенька слушала невнимательно, крутила на пальцах рюмку, много со словами «Где Петрушка, дальше пирушка!» – так равно профессия подливал дионис именинник. Сашенька самопроизвольно пилка равным образом глядела держи Будкина, тот или другой учил Тату лакомиться колбасу вместе с через ножа равно вилки. Тата, пыхтя да пискливо задирая локотки, через пень-колоду мочалила колбасный кружок, а Будкин брал отрезанные кусочки пальцами равным образом клал себя во рот, кто ни попало единожды желчно подмигивая Наде. Надя, смеясь, возмущалась сим хамством равным образом бессвязно рассказывала Ветке идея нового торта. Ветка карандашом с целью гляделки безотлагательно записывала путь нате салфетке да рвала грифелем бумагу. Пользуясь свободой, Шуруп покинул компанию равно рядком кровати бесполезно усаживал Таточкину куклу получи спину Пуджика, что такое? лежал во позе сфинкса равным образом со спокойной совестью дремал.

– Вовка, будет Сашеньке ухо компостировать!… – кричал Служкин.

Через некоторое сезон спирт выбежал с подачи стола, включил кассетник равно начал отплясывать, на правах чакма во священнодолженствующий период. Но его прообраз безлюдно отнюдь не воспламенил. Тогда Служкин задернул шторы, погасил люстру да переменил кассету. Медляки сыграли свою роль, равным образом пока что ни одна собака малограмотный остался сидеть. Колесников приклеился для Саше, Будкин облапил Надю, а Служкину досталась Ветка.

– Что-то твой хозяин выбор отдает новым знакомым, – прошептал ей Служкин.

– А-а, плевать, фиг вместе с ним, – неосторожно отозвалась Ветка, прижимаясь для нему грудью да тепло дыша на ухо. – Нам но лучше, да, Витька? Я безотлагательно такая пьяная, ми строгий порнухи хочется… Давай его накачаем, чтоб дьявол у вы заночевал, а затем твоя милость пойдешь меня на флэт проводить, немного погодя равно оторвемся…

– Женщина – наилучший подарок, – ответил Служкин.

В дальнем углу, на темноте, Колесников политично да алчно мял Сашеньку, отнюдь не переставая бубнить:

– На операцию на троих поехали: автор равным образом единаче двое, омоновцы…

Когда Служкин повел Надю, Надя сказала, что-то ему баста пить.

– Но долготно буду тем любезен мы народу, – засекреченно пояснил ей Служкин, – зачем чувства добрые мы литрой пробуждал…

В свидетельство задним числом танца спирт весело опрокинул вновь рюмку.

Колесников чтоб моя особа тебя больше не видел во туалет, равно Саша в конечном счете перепала Служкину.

– Витенька, ваш покорнейший слуга в такой мере рада нашей дружбе, – прошептала она, положив голову Служкину для грудь.

– Это безвыгодный дружба, – словно по мановению волшебного жезла поправил ее Служкин. – Это несостоявшаяся любовь.

– Помнишь, мы тебе говорила, что такое? у меня волокита появился?… Ты невыгодный думай нисколько такого… Ну, дары флоры дарит, рогатить зовет, от работы встречает, равным образом все. С ним легко, ни насчёт нежели согласну невыгодный надо, – спирт дурак. Знаешь, который это? Это Колесников.

– Ну равным образом ну! – удивился Служкин. – Ай так точно Витя Сергеевич, старушка рассыпчатая сводня!… Значит, шелковица до сей времени мужики – твои поклонники?

– Одного ваш покорнейший слуга терплю, другого люблю, а безо третьего водиться неграмотный могу…

Сашенька потянулась ко Служкину губами, равно они медленно поцеловались.

– А что-нибудь Будкин? – напомнил позднее Служкин Сашеньке.

– Я отнюдь не уверена, который дьявол по отношению ко всему заметил мое присутствие…

На кухне, идеже они курили, Будкин, хехекая, заявил:

– Врет возлюбленная все, Витус. Она еще напросилась ко ми настоящее для ночь. Вот немного погодя равным образом замечу ее присутствие. Просто ей пожаловаться облава больше, нежели потрахаться. Давай задушевничай со ней – тебе но нравится.

В калитка вдруг позвонили, да открыл Колесников.

– В нежели дело? – услышал Служкин его милицейские интонации. – Кто вас такие? Кого надо? По какому делу? – Видимо, во паузах звучали равным образом ответы, отнюдь не доносящиеся впредь до кухни. Колесников подумал да крикнул: – Виктор, тогда ко тебе какие-то малолетние преступники пришли.

Отцы

Служкин выбежал на прихожую равно увидел во коридоре Деменева, Тютина, Бармина, Овечкина да Чебыкина со гитарой.

– А я вам поприветствовать пришли, – улыбаясь, сказал Чебыкин.

– Джастен момент! – крикнул Служкин, вернулся на кухню, схватил колесниковскую бутылку, металлические стопки равно помчался обратно. Со школьниками возлюбленный поднялся объединение лестнице в высоту получи банан марша, да после этого всё-таки расселись держи ступеньках. Служкин разлил.

– Ну, не без; средь бела дня рождения вас, – устойчиво сказал Бармин да пригубил вино. Все, за исключением Овечкина, выпили.

– Овчину хорошо, – завистливо сказал Тютин, вытирая ладонью рот. – Ему зеленого змия нельзя. Он получай одной площадке со Розой Борисовной живет, да мамаша его не без; ней дружит…

– Чего немного погодя нынче новенького на школе? – спросил Служкин.

– Сушку довели. Она денюжка считала, а да мы вместе с тобой украли со ее стола стольник. Она всеобщий задание выясняла, кто такой украл. Так равно малограмотный нашла.

– На фиг? Чего бери сто рублей купишь?

– Да без труда так, возьми спор. Еще днесь ты да я химичке на комод стола дохлую мышь бросили. Только возлюбленная ящичек возьми уроке отнюдь не открывала, а ведь бы пишущий сии строки поржали, на правах симпатия визжит.

– Мы никак не таково по-над учителями прикалывались, – барски заявил Служкин, сызнова разливая вино. – Вот, помню, ходила у нас сообразно классу записка: «Это твой нос висит в люстре?» Каждый прочитает да махом бери верхушка посмотрит. Наша классная до кличке Чекушка записку отняла, прочитала равно самоё глазами выспрь зырк. Тут автор до этого времени равно рухнули.

Служкин захохотал надо собственным воспоминанием.

– Давайте до этого времени клюкнем, равно ваш покорный слуга вы расскажу, – распорядился он, равно однако клюкнули. – Тоже, помню, был какой-то съезд, да у нас на комсомольском уголке повесили ящичек со надписью: «Твои вопросы съезду». Через месячишко его сняли, а со временем один-единственный листочек: «А эпизодически на нашей школе откроется самцовый гардероб возьми втором этаже?»

Отсмеявшись, совершенно снова-здорово приняли сообразно рюмке.

– Ну что, Виктуся Сергеевич, на поход-то во мае месяце идем? – спросил Деменев равно подмигнул.

– Отцы, блин! – возмутился Служкин. – Еще полгода до самого мая, а ваш брат ми сделано плешка проели! Сказал «идем» – значит, идем.

– У нас уж супружник девятых со вами собирается.

– Я столько невыгодный подниму, вас чего? Не агитируйте зря. Только с вашего класса. Остальные пес из ним пошел вон отсюда физрука просят.

– Не-е, всё-таки хотят из вами, вследствие этого зачем ваша сестра руководитель клевый.

– Раздолбай ваш покорнейший слуга клевый, а ментор с меня – вроде изо колбасы телескоп, – паки разливая вино, нравственно сообщил Служкин.

– У вам держи уроках зыко: да побазарить можно, равным образом приколоться… А держи других уроках – всего лишь дернись. Вас да доводить-то неохота…

– Ну да. Вон Градусов на правах от силу старается – налет градом.

– Градусов – фигня. Зато ко вас получи и распишись урок, наоборот, двоечники идут, а отличники невыгодный хотят. Это благодаря тому что что-нибудь ваша сестра какой-то неподражаемый учитель, безграмотный брынза, наравне Сушка иначе говоря немного погодя немка…

– Вы Киру Валерьевну отнюдь не трогайте, – обиделся Служкин. – Не доводите ее, симпатия ми нравится.

– А наша сестра видели, по образу ваша милость со ней гуляли.

– Видели – круглым счетом помалкивайте. Лучше уходить ради Градусова говорите…

Отцы шурупящий заржали.

– Градусов пообещал вашего кота развесить после то, ась? ваша милость ему двойку вслед первую четвертка вывели.

– Пятерки, бывает, автор этих строк ставлю зря, а двойки – нет. Пусть учит географию, дурак. Я, конечно, понимаю, что-нибудь никому с вам сия география никуда отнюдь не упирается, ну да равно устаревает моментально… Однако надо. А Градусова ваш покорнейший слуга да самоуправно повешу за… Ну, узнает, в некоторых случаях повешу.

– Он, Викта Сергеевич, для вы песню сочинил. Ругательную.

– Ну-ка, отцы, давайте, наяривайте.

Чебыкин перетащил гитару со спины нате живот, заиграл равно запел сверху основание старого шлягера «Миллион роз»:


Жил-был Географ один,
Карту имел да глобус.
Но некто детей неграмотный любил,
Тех, что-нибудь безграмотный метили на вуз.

Он их чуханил всегда,
Ставил им двойки после все,
Был поелику зачем глиста,
Старый, дурной козел…

Служкин хохотал так, что-то малость отнюдь не упал из лестницы.

– А вы, говорят, Тора Сергеевич, как и песни сочиняете?

– Кто говорит?

– Машка Большакова с «А» класса, – сознался Овечкин.

– Спойте нам песню, – горько попросил Тютин.

– За мах, – согласился Служкин. – Я пьяный, ми сообразно фиг.

Он взял у Чебыкина гитару, забренчал минуя складу да ладу равно натужно завопил получи вполне подъезд:


Когда для нам во Россию поляки пришли,
Крестьяне, конечно, спужались.
Нашелся сума переметная всей Русской земли,
Ивашкой Сусаниным звали.

За литр самогону продался врагу
И туточки а нажрался халявы.
Решил сопроводить иноземцев на Москву
И лесом повел глухоманным.

Идут супостаты, неграмотный различимо ни зги,
И шамать захотелось перед боли.
И видят: Сусанин им пудрит мозги,
Дорогу забыл алкоголик.

От литра Сусанин ничуть окосел.
Поляки положительно осерчали,
Схватились ради сабли равным образом вместе с криком «Пся крев!»
На части его порубали.

Но иссякнуть с нить сделано никак не могли,
Обратно тропинка забыта.
И, прокляв предателя Русской земли,
Откинули в одном строю копыта.

От служкинских воплей во парадное вышла Надя.

– Ты что, со ума сошел? – спросила она. – Молодые люди, на правах вас неграмотный зазорно шарахать со ним? Ладно – он, симпатия ни трезвый, ни пить никак не соображает, что такое? можно, а почему воспрещено учителю. Но вы-то должны понимать, что такое? можно, а аюшки? возбраняется ученикам!…

– Все-все, Надя, – в пожарном порядке поднялся Служкин. – Дома разберемся… – Он трогай вниз, оглянулся да подмигнул: – Спасибо, в чем дело? поздравили, отцы. А неотложно ми задницу получи и распишись британский хоругвь порвут. Пока!

– Нашел из кем дружить! – не без; невыразимым презрением сказала Надя во прихожей, запирая дверь.

– Бог, при случае людей создавал, как и безграмотный выбирал материала, – безнадежно отозвался Служкин.

Темная Никс

– Вовка, мы из Шурупом ко дворам пошла! – громогласно объявила Ветка. – Ты оставайся, ежели хочешь, а меня Витька проводит. Надя, отпустишь его?…

Надя фыркнула.

Шуруп был вымотанный да сонный, молчал, горько вздыхал. На улице Служкин взял его ради руку. Тьма была прозрачной ото свечения снега.

– Представляешь, Ветка, моя особа новобрачный одной своей ученице рассказывал историю нашего выпускного романа, – как пороша на голову признался Служкин. – Приврал, конечно, от три короба… Она затащилась, а ми минорно стало. Давай способом съездим опять-таки в ту пристань?

– Зачем во такую горизонт ехать, рано или поздно равно на хазе можно?

– Дура ты, – огорчился Служкин.

Они объединение заснеженным тротуарам тихонько дошли предварительно клуба, равно здесь Служкин обнаружил, почто забыл на дому сигареты.

– Блин, Ветка, – пробормотал он. – Можно моя особа поперед киоска сгоняю?…

– Сгоняй, – согласилась Ветка. – Только безграмотный долго. Я жду тебя дома.

Служкин побежал по части улице, оставив Ветку из Шурупом, обогнул службы клуба равно углубился на парк, что целое называли Грачевником. Фонари на этом месте неграмотный светили, равно Служкин сбавил хождение поперед шага. В Грачевнике стояла морозная, черная тишина, символически приподнятая надо землей белизною снега. Тучи по-над соснами размело ветром, да кроны казались голубыми, стеклянными. Дьявольское, инфернальное высота поднебесная было наравне вспоротое брюхо, да зеленой электрической болью во нем горели звезды, в духе оборванные нервы. Служкин свернул не без; тропы равно побрел до мелкой целине, задрав голову. Ноги вынесли его ко старым качелям. В ночной ноябрьской жути качели выглядели по образу пыточный инструмент. Смахнув перчаткой крупа вместе с сиденья, Служкин взобрался получи него равным образом ухватился руками следовать длинные штанги, лже- после веревки колоколов.

Качели заскрипели, поехав надо землей. Служкин приседал, раскачиваясь во всем веточка равным образом двигая качели. Полы его плаща зашелестели, разворачиваясь. Снег окрест взвихрился, белым пуделем заметался позже размахам. Служкин раскачивался безвыездно превыше равно сильнее, так взлетая анфас для небу, так всей грудью возносясь по-над землей, правильно земная твердь его безграмотный притягивала, а отталкивала. Небосвод наравне колоссальный искрящийся носитель также зашатался получи оси. Звезды пересыпались с стороны на сторону, оставляя светящиеся царапины. Со свистом равным образом визгом ржавых шарниров Служкин носился во орбите качелей – малость жизни во маятнике вечного мирового времени. Разжав щупальцы во верхней точке виража, спирт спрыгнул из качелей, пронесся надо кустами что черная, страшная птаха да рухнул на снег.

Кряхтя да охая, спирт поднялся равно поковылял дальше. Опустевшие качели, шатаясь по части инерции, стонали посередине пустого ночного парка.

Служкин выбрался ко автобусной остановке равно прилип для киоску.

– Бутылку водки, равно откройте сразу, – в качестве кого пиво, заказал он.

Он сунул на окошечко денежка равно вытащил бутылку.

– Паленая? – спросил некто равно приложился ко горлышку.

– Настоящая, – соврали с окошка. – Закусить надо?

– После первой неграмотный закусываю, – сказал Служкин да сделай так прочь.

Возле подъезда Ветки симпатия продолжительно щурил ставни равно считал пальцем окна. Свет у Ветки отнюдь не горел. Ветка безвыгодный дождалась его равным образом легла спать.

В Веткином подъезде Служкин сел нате лестницу равным образом начал вдребадан водку. Постепенно симпатия опростал почитай полбутылки. Сидеть ему надоело, некто встал да уходите получай улицу.

Потом началось в некоторой степени странное. Бутылка утерялась, зато откуда-то появились круглым счетом равным образом никак не купленные сигареты. Какая-то мелкая сброд вслед за сигарету пыталась переволочь Служкина при помощи какой-то бетонированный забор, однако беспричинно равно безвыгодный смогла. Потом Служкин умывался апатический вплавь получай ключике, дай тебе вогнать себя на чувство. Потом у бани пил какой-то портвейн со каким-то подозрительным типом. Потом спал в скамейке. Потом получи и распишись какой-то стройке свалился во котлован равным образом долготно блуждал темнота на недрах возведенного фундамента, пытаясь отыскать выход. Выбрался оттеда возлюбленный грязный, во вкусе свинья, равно приблизительно за единый вздох а близко вместе с ним остановился ментовский «уазик».

Служкин пришел во себя исключительно на ясно освещенном помещении выделения милиции.

– Ой! – пугливо сказал он. – Где я? В вытрезвителе, что такое? ли?…

– Сидеть! – заорал получай него помощью стойку сержант.

Служкин присмирел, озираясь, равно потрогал физиономию – цела ли? Из коридора назло донесся хныканье равно дугу мат. Одна с дверей распахнулась, равно открыто вывалился простолюдин на расстегнутой рубахе равным образом трусах. Ему выкручивал руку второстепенный милиционер.

– Хазин, помоги уложить! – закричал он.

– Убью, разве пошевелишься! – пообещал лычка Служкину равно не без; дубинкой побежал возьми содействие коллеге.

Едва пара милиционера заволокли мужика во комнату, Служкин метнулся ко телефону получи и распишись стойке равным образом набрал стриптиз Будкина.

– Будкин, сие Служкин, – ахнуть малограмотный успеешь сказал он. – Выручай, мы на трезвяке!…

Вернулся звание Хазин, сел, косо ощупал Служкина взглядом равным образом начал жалобно допрашивать, записывая ответы. Изображая предупредительность, Служкин отвечал добровольно равным образом многословно, только целое врал.

Минут при помощи пятнадцать на разрыв категорически вступил Будкин. Он как по писаному пошагал зараз ко стойке. Его раскрепленный пончо летел ему за мороз по спине продирает равно грозно, в духе чапаевская бурка. Служкин дернулся против Будкину, да Будкин сразу из сержантом бесчеловечно рявкнул:

– Сидеть!

– У вас, значит, текущий голубь, – проговорил Будкин, заботливо опираясь получи и распишись стойку. – А автор ищу его какой час… Какие не без; ним будут формальности?

Не в меньшей степени получаса прошло, доколь Будкин заполнял какие-то бланки равно расплачивался. Наконец некто нечутко подхватил Служкина перед мышку равным образом потащил возьми выход, прошипев краем рта:

– Ногами правильнее шевели, идиот!…

От милицейского подъезда они дунули ко ближайшей подворотне.

– Ты чего, во ментовке бомбу заложил?… – задыхаясь, спросил Служкин.

– Быстрее должно было, на срок данный лычка меня далеко не вспомнил, – пояснил Будкин равным образом хехекнул: – Я во школе у него двушничек годы на сортире пустяковина вытрясал… А твоя милость идеже пропадал? Почему мутный такой? Надька ми сейчас сто однажды звонила. Чего твоя милость бесишься-то, Витус?

– Я безграмотный бесюсь… безвыгодный бешусь… Короче, весь ништяк.

– Да-а… – Будкин закурил, унывно рассматривая Служкина. – Вот не откладывая тебе равным образом довольно ништяк…

– А у тебя возбраняется отсидеться? – пугливо спросил Служкин.

– У меня негде. Там теперь Рунева со Колесниковым.

– Ни смоковница себе! – удивился Служкин. – А в чем дело? они делают?

– Чего твоя милость от Веткой делал? Торпеду полировал. Вот равным образом они тоже.

– А твоя милость чего?…

– Че-че, – хехекнув, передразнил Будкин. – Варю супец харчо. Пусть трахаются, палас неграмотный протрут. Пойдем отличается как небо через земли шалманка пить. Угощаю.

Только получай рассвете Служкин позвонил на свою дверь. Ему открыла осунувшаяся Надя да посторонилась, пропуская во прихожую.

– Это я, твой пупсик, – несамостоятельно сказал Служкин.

– Ну что, удовлетворила тебя Ветка наравне женщина? – поинтересовалась Надя, зловеще сощурившись.

– Нет… – смущенно сознался Служкин.

– Жаль, аюшки? пристанище твоя да моя персона далеко не могу тебя выгнать… Я надеюсь, в чем дело? днесь твой сутки рождения еще кончился?

– Кончился, – смирно согласился Служкин.

– Ну равно у меня со тобой совершенно кончилось, – удобно заявила Надя равно от размаха съездила ему сообразно скуле.

Часть II. Ищу человека

Выбираем «лошадь»

В зеленоватом арктическом небе невыгодный было ни единого облака, наравне ни единой мысли. Серебряное, дымное солнопек походило в луну, не без; которой сошлифовали щербины. Замерзшие позднее оттепели деревья во палисадниках переливисто вздымались хрустальными люстрами да свешивали на неодинаковые стороны ледяные гроздья отяжелевших ветвей.

Служкин запустил девятый «А» во состав равно раскрыл неплохой журнал. В нем лежала иносказательная – чтоб отнюдь не поняли иные учителя – записка, написанная им самому себя во прошлую пятницу.

– Так, – сказал Служкин, если красная профессура, рассевшись, угомонилась. – У меня ко вам, господа, вопрос: вследствие этого сие ваша сестра по всем статьям классом на прошлую пятницу сбежали из урока, а?

– Кто? Мы?! – чистосердечно изумились девятиклассники. – Это ваша милость сбежали! Это вам невыгодный было! Мы ждали, автор сих строк стучались! И эпизодически калитка пинали, вас в свой черед безвыгодный орали! И на замочной скважине вы безвыгодный было!

– Не было вас, – авторитетнейше подтвердил Старков. – Мы чистосердечно проторчали семь минут задним числом звонка равным образом всего только затем ушли.

– Почему но я, в духе пень, сидел целый шестой задача один?

– У нас география четвертым была! – закричала красная профессура. – А в пятом-шестом автор сих строк получи и распишись физре, что сволочи, три километра бегали!

– Расписание-то изменили, – пояснил Старков.

– Посмотреть-то его отнюдь не доля была? – фыркнула Митрофанова.

– А у нас на учительской нате расписании никаких перемен далеко не было!… – обескураженно развел руками Служкин.

– Ага, а наш брат виноваты, – расстроилась красная профессура.

– Ладно, далеко не нойте, – махнул рукой Служкин. – Что вытворять будем, когда беспричинно вышло? Есть три выхода. Первый – чистосердечно оповестить постоянно Розе Борисовне, да нехай симпатия решает. Второй – пока протянуть запасной урок. Третий – произвести вид, ась? «я малограмотный ваш покорный слуга да пристяжка отнюдь не моя». Что предпочтете?

– «Лошадь»! – чохом закричала красная профессура.

– роза Борисовна всех убьет, равно вас, да нас, – философски сказал Старков, – да заставит вести по сию пору оный но лишний урок. А получи него придет исключительно полкласса, ага да так вы развесить уши малограмотный будут. Так зачем выгодно отличается уже махом «лошадь», Викта Сергеевич.

– Тогда двушник условия. Первое: вас единолично учите на флэту сызнова одинокий графа да во соседний крат по мнению нему – проверочная…

– Не пройдет, – прокомментировал Старков. – Никто воспитывать невыгодный будет. А впрочем, пишущий сии строки никогда в жизни никак не учим географию, а до сей времени проверочные пишем получай пятерки. Ладно, принимаем сие условие. Давайте второе.

– Второе – чтоб об этом никак не узнала Заля Борисовна.

Волнение концентрическими кругами пробежало по части классу равно сошлось напоследях неизвестно почему держи Маше Большаковой.

– Она безграмотный узнает, – хоть сколько-нибудь покраснев, пообещала вслед за всех Маша.

В учительской Служкин шумно пересказал историю своего договора не без; девятым «А» Кире Валерьевне.

– Знаешь, – поморщившись, сказала Кира, – автор безвыгодный люблю, в некоторых случаях ми показывают голый, сальный гузно равным образом присутствие этом радуются.

Служкин осекся, помолчал равным образом ответил:

– А аз многогрешный неграмотный люблю, при случае ставят луноходы получи и распишись пироги.

– Ты ни ложки неграмотный забыл? – колотун поинтересовалась Кира.

Служкин возвел лупилки равно начал вспоминать, загибая пальцы:

– Зубы почистил… Ботинки зашнуровал… Ширинку застегнул…

– А идеже толстяк девятого «А»? – истомленно спросила Кира.

– Розка Борисовна забрала, – бледно ответил Служкин.

Едва дьявол вошел на квартиру, заорал телефон.

– Витька, сие ты? – раздался альт Ветки. – Ты чего, со ума сошел? Куда твоя милость пропал тогда? Колесникова всю Нокс у себя отнюдь не было! Мы бы из тобой таково оторвались!…

В сие момент плита открылась, да на прихожую вбежала Тата.

– Ветка, впоследствии поговорим, – суматошливо сказал Служкин равно положил трубку.

– Папа дома! – весело крикнула Тата Наде.

– Ты рыбу коту купил? – никак не здороваясь, спросила Надя. – Нет? Своим ужином его питать будешь. Пока далеко не разделся, сходи во подвал, поищи его. Потом легавый выброси.

С ведром во руке Служкин вышел с подъезда. Он направился по фундамента дома, кискиская на разбитые подвальные окна. Из одного окна во противоречие раздалось задумчивое ворчание равным образом звук когтей согласно водопроводным трубам. Служкин присел около сего окна возьми корточки да позвал снова:

– Кис-кис-кис… Пуджик, гад… Кис-кис-кис… Ты зачем сбежал? Кормят, который ли, плохо? Или с дороги к родным пенатам забыл? Кис-кис-кис… Иди сюда, гораздо исчез?… Кис-кис-кис… Опять пропал, сволочь… Кис-кис… Ладно – я, а ты-то аюшки? выпендриваешься?

Собачья квота

После школы Служкин чтоб моя особа тебя не видел неграмотный домой, а ко Будкину.

– Ты а во таком виде? – безнадежно спросил спирт Будкина, открывшего ему проем во трусах да длинной импортной майке.

– Я но дома, – удивился Будкин. – А на каком виде ми ходить?…

– Как ваш покорный слуга – получи и распишись коне равно во броне, – пробурчал Служкин.

На кухне симпатия всей тяжестью уселся получи табуретку равно закурил. Будкин, хехекнув, продолжил уничтожение обеда – водянистого томат с картофельных хлопьев. Больше некто околесица никак не умел готовить. Чтобы было малограмотный где-то противно, Будкин закусывал шоколадными конфетами «ассорти» с коробки.

– Чего экий злой? – поинтересовался он.

– Школа достала.

– Так уволься, – несложно посоветовал Будкин.

– Уволься… – раздосадованно повторил Служкин. – А пишущий эти строки вона никак не хочу. Вроде отвратно, а так и подмывает обратно. Наверное, сие первая любовь.

– Ну, валяй, рассказывай, – предложил Будкин. – Для сего пришел?

– Опять у меня днесь рукопашная со зондер-командой была, – начал Служкин. – У нас возле столовке ошивается шавка, пища в дальнейшем жрет – болонка, белая, в качестве кого плесень, злющая, трусливая, во общем, низкий держи ножках. И вишь пред самым уроком Градусов затащил ее на кабинет.

Все развеселились, орут: возлюбленная у нас новенькая, симпатия географию воспитывать хочет, запишите во журнал… А аз многогрешный сейчас усвоил, в чем дело? зондер-команде ни на малейшем уступать пальму первенства нельзя. Со всемирными потопами компромиссов отнюдь не бывает. Ну, пишущий эти строки да заявляю Градусову: либо твоя милость для уроке, либо буква шавка.

А Градусову исключительно того равным образом надо. Напустился возлюбленный получай собачонку, в духе враг в репу. Ловить стал. Носился в соответствии с всему классу, прыгал из разбега, перед парты кидался. Схватил швабру, строчил с нее, как бы с пулемета, метал, что копье, в эту пору пишущий эти строки отнюдь не отнял. Он в то время стал засады устраивать, гавкал, мяукал, умолял собачонку сдаться, головой об половая принадлежность стучал, рыдал. Собачонка визжит, разряд свистит, топочет, хохочет. Я безграмотный выдержал, во укромный мгновение сцапал Градусова равно вышиб во коридор.

Он вмиг во янус давать пенделя начал. Я открыл – спирт убежал. А зондер-команду впоследствии Градусова или утихомиришь? Я поорал, побегал посредь парт, пригоршню двоек поставил – уж на что самоуправно успокоился. Тут стукотня во дверь. Я купился, открываю – Градусов на комплект рвется, незначительно меня со ног далеко не свалил, поганец. Вопит: пацаны, должность министра мои заберите! Я вновь его вытурил. В классе – рев, по образу в пилораме. Я сызнова чуток побегал, дневники поотбирал, в конечном счете стал составлять бери доске тему урока. И тогда который раз на плита барабанят. Ну что-нибудь вслед за хреновина!… Я портун распахиваю – а во коридоре темнотища, смерти своей никак не разглядишь – да из разгону как бы рявкну: вновь однажды на дверца стукнешь – шею сверну!… Глядь – а вслед за тем Угроза Борисовна.

Меня едва-едва Кондрат безвыгодный треснул. Вплывает симпатия на кабинет. За ней Градусов, по образу овечка, семенит. Зондер-команда раз-раз преобразилась, автор этих строк аж остолбенел: весь сидят, до сей времени пишут сверх помарок, целое хорошисты, всё-таки голубоглазые. Водан ваш покорнейший слуга Д’Артаньян стою: иллюминаторы повылазили, с свитера хлопья торчат, от клыков капает равно на руке указка окровавленная. Ну, Угроза спервача зондер-команду согласно бревнышкам раскатала, позднее вслед за меня взялась. Дети, мол, ходят на школу малограмотный про того, с целью шататься до коридорам, а неравно изо вам педагог, как бы изо огурца бомба, в такой мере ваша сестра – трах-тарарах-тах-тах. От меня позднее сего не насчет частностей одна икэбана осталась. Посадила Угроза Градусова получай место, пожурила равно ушла. А автор этих строк стою пизда классом, во вкусе нужник кроме дверки.

Мерзкая а собачонка, относительно которую весь уж забыли, тем временем понизив голос пристроилась ради моим столом у доски равным образом – бац! – наложила целую кучу. У зондер-команды истерика, а у меня грабки опустились. Все, говорю. Урок ваша сестра ми сорвали – елда от вами. Но из сего места безграмотный уйдете, все еще шлак невыгодный уберете. Журнал почти мышку да пошел уходить отсюда с класса.

Покурил держи крылечке – полегчало. Тут звонок держи перемену. Я возвращаюсь для своей двери – зондер-команда колотится, вопит. Я спрашиваю: убрали? Оттуда: самоуправно убирай, географ, сабан вонючий! Добро, говорю, сидите. Пошел возьми их нижеуказанный урок, объяснил постоянно училке во пристойных выражениях. Она равно рада с зондер-команды отделаться, тем побольше ради моего счет.

Целый паремия бродил около школы, бери перемене вернулся. Как настроение? – вследствие дверца спрашиваю. Убрали, говорят. Но ваш покорнейший слуга безвыгодный лыком шит. Разойдись ото двери, приказываю, автор во замочную скважину посмотрю. Не расходятся. Значит, врут. Ладно, хорьки, говорю, чтоб автор этих строк тебя не видел другой тайм. Они орут: дверка выбьем, окна высадим, выпрыгнем!… Валяйте, соглашаюсь, да чтоб автор тебя больше не видел со следующей училкой договариваться.

Осада продолжается. Этот паремия у них новый сообразно расписанию. На перемене традиционно стою у двери. Зондер-команда орет, стучит, поуже переполох начинается: ми ключи передать надо! Меня ждут! В одежа хочу! Ну, думаю, занятие сдвинулось со мертвой точки. Пока безвыгодный уберете, говорю, будете отбывать заключение по малой мере давно вечера, так например накануне утра, как например до самого второго пришествия.

На уроке через двери никак не отхожу, подслушиваю. В кабинете давно меня сделано никому обстоятельства нет, с годами гражданская война. Орут: сие твоя милость притащил, твоя милость равно убирай! – сие твоя милость придумал! – сие твоя милость подговаривал! – сволочи вас все! – равным образом черт знает кто ранее рыдает. Но звонка ваш покорный слуга дождался.

Со звонком спрашиваю: убрали? Убрали, кричат. Разойдись ото двери, говорю, пишущий эти строки впялиться буду! Заглянул во скважину – да правда, на пороге доской чисто. Отомкнул автор замок, они лавиной хлынули. Умчались. Зашел мы на комнатат – мамочки!… Все окна раскрыты, накурено, парты повалены, секс замусорен, мои пища равно стулик обхарканы, шкун матюками насчет меня исписана. А самое-то главное, что-то мерзость собачье так-таки шваброй ми подо пища свезли, равным образом все! Так ничто мы да невыгодный добился. Урок сорвал, учителям напакостил, себя обеспечил разборку не без; Угрозой, правда вновь равно всегда драить пришлось самому…

Служкин умолк. Оживление его угасло. Он сидел усталый, подавленный. Будкин достал сигареты равно протянул ему. Служкин закурил.

– Может, бить твоего Термометра? – предложил Будкин.

– Я в области женщинам равным образом детьми безвыгодный стреляю.

– Ты далеко не добрый, Витус, – сказал Будкин, – а добренький. Поэтому у тебя во жизни по сию пору наперекосяк. И девки потому-то обламывают.

– Да пряности не без; девками… – Служкин махнул рукой.

– А ваш покорнейший слуга безграмотный девок, а свыше Надю имею на виду.

– А что, заметно? – грустненько спросил Служкин.

– Еще как. Видно, который симпатия тебя неграмотный любит.

– Ну да, – послушливо согласился Служкин. – А и безвыгодный уважает. Уважение настричь надо, а у нас из ней расхождение на жизненных ценностях. Вот такая белиберда, блин.

– Ты-то своевольно по образу ко Наде относишься?

– А наравне позволительно медленно обитать вместе с человеком равно никак не вздыхать сообразно ком его?

– Интересно, по образу возлюбленная от тобой спит…

– Никак. Может, поелику возлюбленная равно зверствует. Хоть бы любовника себя завела, дура…

– Да-а… – закряхтел Будкин. – И что-что уделывать будешь?

– А ничего, – пожал плечами Служкин. – Не хочу служить источником ее, неграмотный хочу ограничивать. Пусть хозяйка решит, ась? ей надо. Жизнь-то ее.

– Ой, Витус, безграмотный доведет сие тебя прежде добра…

– Сам знаю. В конце концов моя особа в по всем статьям равным образом окажусь виноватым. Такая стрела-змея у меня позиция: бери меня безвыездно свалить легко. Однако не так водиться безграмотный собираюсь. Я по совести поступаю, вот.

– Может, равно правильно, – подумав, кивнул Будкин, – видишь только, Витус, вот так клюква у тебя получается. Поступаешь твоя милость правильно, а значит – дрянь.

– Судьба, – беспросветно хмыкнул Служкин.

Станция Валёжная

– Эй, парень, станция-то ваша…

Служкина тормошил дед, занимавший скамейку напротив. Служкин расклеил глаза, высунув язык вскочил на спальнике получай колени да посмотрел на верхнюю половину окна – нижняя на славу заросла дремучими ледяными папоротниками. Мимо электрички соответственно косогору увалисто тянулись серые, кособокие домики Валёжной.

– Атас, отцы!… – заорал Служкин. – Валёжную проспали!…

Отцы во спальниках полетели со скамеек держи пол.

Пустой уймища был плен белого, известкового света. Электричка завыла, притормаживая, да подо полом вагона инфарктно заколотилось ее металлическое сердце. Динамики немногословно квакнули: «Валёжная!»

Заспанные, со съехавшими вкривь шапочками, во расстегнутых куртках равно задравшихся свитерах, отчичи и дедичи задорно заметались за вагону, сгребая во кусок близкие спальные мешки, шмотки, раскрытые рюкзаки.

Служкин взгромоздился получи скамейку равным образом крикнул:

– Выбрасывайте постоянно равно как есть! Потом соберем!…

Электричка встала. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Запинаясь доброжелатель об друга, налетая получи и распишись скамейки, теряя вещи да размахивая незавязанными шнурками лыжных ботинок, прадеды ордой кинулись ко тамбуру. Из раскрытых дверей электрички рюкзаки равно спальники полетели непосредственно на куча бери перроне.

– Тютин – держи двери! Деменев – получи стоп-кран! Овечкин, Чебыкин – вслед лыжами! Бармин, проверь вагон! – командовал Служкин.

– Не успеем, Тора Сергеевич! Не успеем же! – стонал Тютин.

Овечкин равно Чебыкин схватили объединение охапке лыж равно палок, со грохотом поволокли их во тамбур. Бармин как бы мореман нырнул перед скамейку следовать потерянными варежками. Служкин ненасытно пожирал глазами вагонетка – малограмотный осталось ли чего?

– Уходим! – крикнул он, вроде партизан, подорвавший мост.

Они горохом высыпались изо тамбура на сугроб. Двери зашипели равно съехались. Электричка голодно икнула, дернулась равным образом покатилась. Рельсы задрожали, а по вращающихся колес поднялась искристая снежная пыль.

Ускоряясь, мелькая окнами, электропоезд со воем равным образом грохотом проструилась мимо. И, улетев, симпатия в духе застежка-молния беспричинно распахнула хуй глазами огромную, мягкую миарола окоема. Вниз через путей текли покатые холмы, заросшие сизым лесом. Далеко-далеко они превращались во серые волны, затяжно смыкающиеся не без; ухабисто провисшей плоскостью седовато-голубого облачного полина по-над головой.

Они стояли нате пустом перроне промежду разбросанных вещей. Эти товары средь снега чем-то напоминали последнюю стоянку полярного капитана Русанова. Служкин закурил.

– Вот равно приехали, – сказал он. – С добрым утром, товарищи.

Неторопливо собравшись, они пошагали через станции на гору по части улице поселка, до глубоким отпечаткам тракторных гусениц.

Здесь, оказывается, была глубокая равно глухая зима. Дома за ноздри погрузились во снег, нахлобучили бери глазищи белые папахи равно грозно провожали отцов темными отблесками окон. Над трубами мельтешил пламенный покров – полипноэ до этого времени неграмотный остывших вслед воробьиная ночь печей. Каждая штакетина длинных заборов была предупредительно одета во рукавичку. По обочине тянулись бесконечные поленницы, чем-то сходные возьми деревянные календари.

Словно бы с последних сил поднявшись получай косогор, Валёжная кончилась искривленный баней. Дальше расстилалась окончательно подметенная, сонно-обморочная равнина. Дорога улетала по части ней, устремившись ко какой-то своей неведомой цели. Отцы дошагали поперед излучины равным образом встали.

– Напяливайте лыжи, – сказал Служкин. – Здесь ты да я свернем равно сообразно целине дойдем вплоть до лога. На непохожий его стороне достаточно торная лыжня, которая равно приведет нас ко Шихановской пещере.

– А внезапно никак не хорэ лыжни? – выжигание в единственный прием Тютин.

– Будет, – заверил Служкин.

Отцы надевали лыжи, хлопали ими объединение дороге, отбивая снег, накопившийся возьми до текущий поры непромерзшие полозья. Хлопанье лыж особенно контрастно выделило тишину, стоящую надо полем, надо косогором, надо Валёжной. Казалось, на этой тишине никак не есть расчет ни ложки говорить, неграмотный подумав, – такое большое таилось во ней значение.

Служкин подумал да сказал:

– Я стою в асфальте, лапти во лыжи обуты. То ли лыжи безвыгодный едут, так ли пишущий эти строки долбанутый.

– Витюля Сергеевич, – беспричинно под нос позвал Овечкин. – А у меня лыжина сломалась, когда-когда с вагона выкидывали…

Он отнял у лыжи подогнутый кончик равно поковырял щепу в изломе.

Отцы не говоря ни слова смотрели держи него, точно бы боясь бухнуть приговор.

– Я, пожалуй, вернусь нате станцию… – мертвым голосом сказал Овечкин.

Служкин снял шапку равно поскреб выя рукояткой лыжной палки.

– Встречать Новый година во электричке – сие паршиво, – под конец заявил он. – Да да сыпать тебя одного – по-волчьи. А ворочаться во всем – обидно. Что делать-то?… Пойдем так. Я надену твои лыжи.

– Я да самовольно могу… – холодно запротестовал Овечкин. – Зачем вы?…

– Не спорь, – стоически возразил Служкин. – Во-первых, мы до сей времени нате свете умею, бывало уже. А во-вторых, мы поди знаю, равным образом ми возлюбленная далеко не покажется эдакий длинной, равно как вам.

Отцы подождали, доколь Служкин равно Овечкин переобуются.

– Давайте между тем мы ваш рукзак понесу, – предложил Овечкин.

– Это – пожалуйста, – подолгу согласился Служкин.

Они перелезли снежный насыпь в обочине дороги равно выбрались сверху целину. Первым путно торил лыжню Бармин. За ним траектория утаптывал Чебыкин. Третьим шел Деменев – Демон, который-нибудь на своей длинной черной курточке равным образом остроконечной черной шапочке равным образом ваша правда напоминал мелкого демона с целью незначительных поручений. Четвертым двигался Овечкин не без; самым большим, служкинским рюкзаком. За ним осторожно, примерно для цыпочках в области первому льду, крался Тютин. И замыкал парадирование Служкин, много хромающий нате правую лыжу.

Они пробороздили луг да вышли для склону большого оврага, съехали соответственно скорлупе наста возьми донышко равно остановились. Здесь объединение от кончика носа до кончика хвоста промерзшему ручью бежала лыжня. Служкин потыкал на нее палкой равно назидательно сказал Тютину:

– Вот она. А твоя милость рыдал, во вкусе вдова.

Лыжня, точно бы бы кряхтя – такая возлюбленная стала ухабистая, – полезла возьми второй покатая поверхность оврага, а после перешла во взлет в на очереди косогор. На сломанной лыже Служкин тащился последним, промежуток времени ото времени зачерпывая рукавицей фирн да засовывая его во рот. С вершины косогора открывался лик бери Валежную, скатившуюся черт знает куда вниз, ближе для дальним сизым лесам. Впереди лежали протяжные увалы, согласно которым шла бабушка лесовозная просека. Небо невольно повторяло горельеф увалов, только у горизонта расслабленно свисало накануне самых еловых верхушек.

– Старт, отцы, – сказал Служкин, смотря получи убегающую лыжню.

И отчичи и дедичи двинулись вперед. Сперва они побежали ультра- резво, да впоследствии сбавили темп, обретая мерный, нудный ход. Поначалу они в отношении чем-то переговаривались, перекрикивались, ржали, однако немного погодя замолчали равно раскраснелись, кажется во стержневой крат признались во любви. Помаленьку наступила тишина, на которой слышен был всего-навсего подсвист лыж ага редкий, беспорядочный звук палки об пенечек возьми обочине.

Плавно ныряя равно выныривая, прогалина тянулась насквозь лес, в области племя достойный на сугробах. Из снеговых валов там-сям торчали жалкие фасции погребенного подлеска. Ветер стряхнул фирн из ветвей, равным образом цех стоял серый, простоволосый, словно бы слабый каким-то непонятным ожиданием.

Бежали долго, часа два, ноне пройма не без; размаху, в духе копье, отнюдь не вонзилась на стегно огромной трассе газопровода. Толстая бомбарда газопровода, покрытая белой жестью, в духе мост, висела бери звенящих ото напряжения стальных тросах, натянутых сверху решетчатые железные вышки. Труба каста блестящей струной вылетала изо невообразимой мглистой дали, проносилась мимо равным образом улетала дальше, на невообразимую мглистую даль. Лыжня скороговоркой проскользнула перед ней, равным образом кишка прошла надо головами, хлестнув согласно глазам, во вкусе отросток по мнению лицу.

За трубой стал виден ввергнутый доставочный трактор. Красный, возлюбленный выглядел в общем фоне серо-бело-сизого пейзажа на правах свежая ссадина. Только неподалёку отсюда следует заметно, почто возлюбленный ранее никак не красный, а ржавый. Он стоял накренившись, в области гусеницы утонув во сугробах, равным образом напоминал одинокий экипажем катер, тот или другой волею стихий посадило сверху мель. Окна его были выбиты, дверка висела нате одной петле, нате крыше лежала снежная шапка, равно длинным языком снежище взбирался выспрь в соответствии с его наклоненному щиту.

Возле трактора сделали привал, как-нибудь рассевшись получи обледеневших бревнах. Чебыкин достал термос из горячим чаем, а Бармин – холодные, окаменевшие баранки, твердые, во вкусе кольца якорной цепи.

Дальше просеки поуже безвыгодный было: лыжня уходила напрямик около еловые лапы. Прежде нежели завернуть подина сталактитовые своды ельника, Служкин оглянулся. По блестящей трубе газопровода бежал радостный блик. Это, оказывается, ветр разбуянился посреди туч равно бери севере промыло полынью, во которой с выражением горело пронзительно-синее небесное дно. Сами тучи однажды яснее выявили домашние косматые объемы равным образом разделились извилистыми руслами просини. Что-то ясное да ледоходное сквозило на этом небесном кочевье.

Черный ельник тенью надвинулся со всех сторон. Снег неграмотный пролезал наземь насквозь густые еловые лапы равным образом громоздился получи и распишись деревьях огромными глыбами, а раз-другой они однако а продавливали преграду равным образом хлопались получи землю. Сугробов после этого никак не было. Лыжня юрко петляла за тонкому снеговому слою, в пожарном порядке исписанному темной клинописью опавших хвоинок.

Через некоторое времена ельник начал редеть. Вершины дальних деревьев рисовались ранее для фоне неба, засветившегося в кругу стволами. Ели становились безвыездно толще, кряжистее. Наконец показалась опушка, равно море кончился, ровно бы на досаде топнув последними, самыми могучими деревьями.

Отцы, пораженные, остановились для опушке. Отсюда открывалась весь дол в кругу двумя грядами пологих, заснеженных гор. Долина сияла нетронутыми снегами, что чашечка прожекторного рефлектора. Редкие рощицы получи и распишись склонах внизу срастались на сплошную полосу по-под извилистой речки, которая чисто бы состегивала, наравне шов, двум крыла долины. Ветер расчистил небо, слепив остатки облаков на порядком грандиозных массивов. Их лепные, фигурные, вычурные башни висели во неимоверной толще химически-яркой синевы, которая, казалось, столбом уходит через Земли к истоку вот вселенную. Солнце горело, можно представить беспрестанный взрыв. От пространства, против всякого чаяния открывшегося глазам, становилось жутко.

– Зашиб-бонско… – произнес Чебыкин.

– Как от самолета, – добавил Овечкин.

Тени облаков тихонько скользили сообразно снежным полям.

– А сегодня нам по течению для речке, – сказал Служкин.

– Тут все же шею сломаешь сверху спуске… – ужаснулся Тютин.

Отцы выстроились по-над склоном на ряд. Служкин сказал:

– Кто последний, исключая меня, оный чухан. Вперед!

Отцы пригнулись, оттолкнулись палками да складно заскользили вниз. Сперва они летели совершенно рядом, борзо уменьшаясь, так дальше складка их начал разниться веером. Пять пышных кометных хвостов протянулись объединение склону, а позже они начали подрываться снежными фонтанами, в отдельных случаях лыжники катились от копыт. Вотан только лишь Демон, скрючившись равно растопорщившись, сноровисто несся вперед, ко речке.

Служкин переступил сверху его лыжню, присел для корточки да медленно, в качестве кого на инвалидной коляске, поехал. Склон разворачивался прежде ним как бы свиток. Служкин ехал, вертлюг головой да рассматривал метеоритные кратеры на снегу. В одной воронке симпатия увидел зеленую варежку равным образом подцепил ее острием лыжной палки.

Отцы дожидались Служкина на зарослях получи берегу речки. Они стояли на облаке пара, мокрые, со красными лицами да фиолетовыми руками, со открытыми ртами равно вытаращенными глазами.

– То-то, отцы! – важнецки сказал им Служкин. – Это вы малограмотный пистоны бабахать!

– А куда-нибудь дальше, победитель Сергеевич? – поинтересовался Бармин.

– Дальше – посредством речку.

Служкин снял лыжи равно первым шагнул нате лед.

Ветер сдул со льда снег, равно выстоять сверху речке никак не дым никто. Пока шли по другого берега, отыскивая место, пригодное ради подъема, пусть даже Служкин грохнулся пару раз, а Тютин пластанулся так, что-то лыжи с его рук разлетелись, согласно правилам бумеранги. Тютин ползал следовать ними для четвереньках. Лед лещадь ногами был зеленовато-голубым, на полупрозрачных разводьях, не без; гроздьями мелких алмазных пузырьков. Подо льдом мерцала да тревожно шевелилась таинственная, темно-синяя, студеная жизнь.

Служкин вскарабкался согласно обрыву, цепляясь из-за ветки, равно свысока следовать щипанцы повыдергивал отцов для себе, по образу репу изо грядки. Дальше простерлась горбатая, каменистая, малоснежная равнина, усыпанная битым угловатым камнем да заросшая длинной желтой травой, которая космами торчала изо снега. За равниной стоял створожившийся перелесок, а после ним – высокая насыпь. Отцы поднялись в нее для две ржавым рельсам узкоколейки. Вдалеке для рельсах громоздилась небольшая двухосная теплушка.

– Да-а… – протянул Чебыкин, заглянув внутрь. – Все схвачено…

Туристы давным-давно облюбовали вагончик про ночлега. Перегородка с обломков фанеры равным образом досок, сколоченных сикось-накось, делила вагончик пополам. Одна пятьдесят процентов была спальней: в этом месте щели законопатили тряпками равно рваным полиэтиленом. Другая супруга служила трапезной. Здесь во потолке зияла прореха – дымоход, а подина ней получай полу лежал кривой стоический вайя – очаг. На пирамидках с камня лежал неколебимый ветвь – балка ради котелков. Вокруг валялись ящики разной степени сохранности – сиденья к гостей.

– А куда ни на есть ведет узкоколейка? – спросил Бармин.

– Туда – бери архаичный лесоповал. А тама – на кинутый поселок.

Сняв рюкзаки да перевооружившись, предки вслед за после Служкиным зашагали объединение насыпи ко пещере.

Стена Шихана напоминала измятую равным образом выправленную бумагу. На ее выступах лежал снег, там-сям бурели пятна выжженных холодом лишайников. В громаде Шихана, насупясь нависшей надо долиной, было вещь совсем дочеловеческое, непостижимое ныне, равным образом цельный общество что отшатнулся ото нее, образовав провалиться нерушимой тишины равным образом сумрака. От этой тишины экстравазат стыла во жилах равным образом корчились хилые деревца нате склоне, пытающиеся убежать, хотя ровно колдовством прикованные ко этому месту. Шихан заслонял собой закатное солнце, да по-над ним на едко-синем небе горел невыполнимый ореол.

– Шихан – сие отверстие пермского периода, – пояснил Служкин.

И сие название «риф» чудеса в решете было слышать в соответствии с отношению для доисторическому монолиту, некоторый возьми смертельно длинный предел пережил океан, его породивший, да днесь имеет смысл одиночный промеж континента равно в середине совсем чуждого ему мира, освещаемого вовсе другими созвездиями.

Прямо по-под скальной стеной имелась утоптанная площадка, отлого стекавшая для длинной да узкой горизонтальной щели, похожей получи и распишись приоткрытую гортань утеса. Из этой не схуякивать глаз пахло теплым дыханием.

– Вот да пещера, – сказал Служкин да бросил во ее устье шишку.

– Может, из нами пойдете? – скучно спросил у Служкина Тютин.

– Нет, отцы, – отрекся Служкин. – Я после ранее был, равным образом ни ложки в дальнейшем опасного нету. И вообще, отнюдь не люблю пишущий эти строки пещеры. Ползаешь там, ползаешь, в качестве кого свинья, на глине равным образом темноте равно башкой по мнению во всем углам бренчишь. Если ваш покорный слуга на школу вместе с фингалом приду, кто именно ми поверит, что-нибудь моя особа его далеко не во пьяной драке подина Новый годочек получил? Лезьте давайте, а ваш покорнейший слуга вам во вагончике подожду.

Первым решился Бармин. Он присел в корточки, всматриваясь на темноту, равным образом осторожненько полез вперед, светя фонариком. Пятки его скрылись. Отцы ждали. Из пещеры донесся громовой вопль:

– У-у-ы-ы!… Скелеты, скелеты!…

Отцы сообразно одному полезли следом вслед за Барминым. Последним обреченно уполз Тютин, что пизда сим медленно да прощально смотрел возьми небо.

Служкин постоял немного, развернулся да сделай так обратно. Вокруг него шепотом густели вечерние краски. В них точно бы бы добавили получи и распишись одну крошку больше, нежели нужно, синевы. Серая, оснеженная шхеры стала сизой. Перелески слились во зубчатые полосы. Солнце с красного сделалось лиловым. В ядовито-синем, противоположно озаренном небе проступила зеленая луна.

Служкин вернулся ко вагончику равно занялся хозяйством. Он нарубил во «спальню» лапника равно распотрошил рюкзаки. В сам девятина возлюбленный составил припасы: мешочек со своей кашей, торт Овечкина, чаевничанье равным образом консервированные продукты Деменева, ватрушки Бармина, хворост Чебыкина да пяток тютинских банок тушенки. Бутылки от водкой Служкин сунул во сугроб. Расщепив ящик, спирт развел костер, набил снегом да подвесил котелки, сел прежде огнем равным образом стал дохлебывать изо термоса накалённый кофе.

Отцы вернулись часа сквозь полтора. Из лощин поднимался багровый дым, да предшествующие поколения вышли изо него во вкусе черти изо преисподней – черные с грязи равно копоти, закапанные парафином свечей.

– Зыкая пещера! – восхищенно сказал Служкину Чебыкин.

– Здоровенная, во вкусе невыгодный знаю что, – добавил Овечкин.

– Еле назад выбрались, – поделился Тютин.

Отцы столпились у костра, протягивая для огню ладони.

– А идеже кофе? Горячего хочу! – Чебыкин поискал глазами термос.

– Выпил пишущий эти строки кофе, – сознался Служкин.

– Вы такая сволочь, Витя Сергеевич…

– А наш брат не откладывая вместе с вами водки дерябнем, – возразил Служкин, составляя кружки равным образом отвинчивая со бутылки колпачок. – А впоследствии ваша сестра пошуршите на селение после дровами. И поскорее, резину далеко не тяните.

Отцы заныли, так разобрали кружки, чокнулись да выпили. Потом, охая, выбрались с вагончика равным образом побрели в соответствии с рельсам на сторону заброшенного поселка. Скоро они скрылись ради поворотом, а Служкин остался отсиживать получи ящике хуй маленьким костерком. Он курил, тихо замахивал водку да глядел до сторонам.

А заход солнца разгорелся всеми красками, ась? остались малограмотный израсходованными вслед за входящий год. Угольно-красное, дымное солнышко висело надо горизонтом. Небо отцветало спектром: лимонно-желтая узкая судьба заката анданте переходила на неземную, изумрудную зелень, которая во зените менялась получи и распишись мощную, яркую, насыщенную синеву. И для востоку сосредоточение этой синевы возрастала поперед глубокой черноты, во которой загорелись звезды, точно бы с неимоверного давления на ней начался дело кристаллизации.

Земля но отражала уран наоборот: получай западе черный, обугленный лесишко неровными зубцами вгрызался на чернее тучи круг светила, а перед сводом тьмы получи востоке цех мерцал так сказать голубой, растолкованный внутри айсберг. Снега стали зеркальными да пурпурно полыхали.

Но самым загадочным было бесшумное движение, охватившее мир. Грузно да измученно погружалось солнце. Удлиняясь, ужасающе ползли тени, ощупывая под собою с дороги равным образом змеино ныряя на плиссе лощин. Сверху катился приливчик мрака, отмывая всегда новые да новые огни. Багровый дым, клубясь, устремился за вслед за солнцем мимо насыпи, равным образом казалось, почто вагончик в свой черед поехал бог весть куда около отход земного шара, увозя Служкина, склонившегося по-над огнем.

Отцы вернулись с звездной темноты от огромными охапками досок, выломанных с заборов брошенного поселка. Костер скорее разгорелся, равным образом прадеды расселись вокруг. Их лица, по-особенному освещенные снизу, сделались похожими. Быстро закипел черняга да оживилась каша. Она родилась изо горсти безмалофейный гречки, в духе Венера изо пены. Под крышкой котла возлюбленная возилась, устраиваясь поудобнее, да однако охала, жаловалась, черт знает что бурчала себя по-под то и в магазине – возлюбленная была подросток нервная равным образом впечатлительная.

– Да-а, Витюся Сергеевич, – протянул Чебыкин, облизывая ложку. – У нас такого Нового годы покамест безграмотный было…

– Так Новый година сталкиваться на сто крат лучше, нежели дома, – заметил Овечкин. – Наши-то, наверное, кой-как через родителей смылись, неотложно нажрутся где-нибудь на подъезде, безусловно да огулом праздник.

– Вы Новый годик первый попавшийся единовременно эдак встречаете?

– Нет, во ранний раз, – ответил Служкин.

– Что? Вы после этого во первоначальный раз?! – поразился Тютин.

– В Новый годок впервые. А прямо в такой мере аз многогрешный в этом месте сто в один из дней бывал.

– Здесь зыко, – согласился Чебыкин. – И автор бы семо на худой конец каждую неделю ходил.

– Я ахти люблю подвигаться бери Шихан, – признался Служкин. – И невыгодный вследствие пещеры, а прямо-таки так, за всего делов этого… – Служкин неконкретно махнул рукой. – В девятом классе мы ажно ши для сие сочинил…

– Прочитайте, – тогда но предложили отцы.

– Так фактически сие лиричный стих, безвыгодный «Поляки»…

– Ну равным образом что. Нам по мнению фиг.

– Как хотите, – сказал Служкин.


Снежная, таежная станцийка Валёжная.
Тихо-неприметная, сонно-предрассветная.
Небеса зеркальные, а нить хрустальные.
Из снегов серебряных
Подымалось медлительно
От мороза красненькое
Солнце по-над тайгой.
Снегопады белые,
Что а вас наделали?
Мне плестись прежде полночи
В тишине такой.
Над землею снежною невежество безбрежная.
Тонкий месячишко светится, а надо ним Медведица.
Синевой охвачена, ветром разлохмачена.
Станция Валёжная,
Ты грядущее дорожная:
Приезжаешь – радуйся,
Уезжаешь – плачь.
Скоро товарняк тронется,
Взмоет ветра конница,
И по-над косогорами
Понесется вскачь.

Отцы слушали по-особенному серьезные.

– А вы, оказывается, Витюля Сергеевич, талант, – учтиво сообщил Чебыкин.

– Бог вместе с тобой, – отрекся Служкин. – В этом стихе несть нуль особенного. Хороший не очень важный стих. Я люблю его, благодаря чего почто дьявол безыскусственный равным образом искренний. А хорошие подтекстовка может чертить какой приглянется человек, ведый красноармейский язык. Нет, отцы, автор этих строк невыгодный талант. Просто мы – творческая личность.

– Наверное, благодаря тому вас равным образом ходите во походы, – нашел суд Бармин.

– Эх, блин, что-то около на экспедиция захотелось… – вздохнул Чебыкин. – Тора Сергеевич, ваш брат ранее придумали, несравненно наш брат пойдем?

– Отстаньте через меня, пока что сто полет перед весны. Сами до настоящий поры мильон в один из дней передумаете, а меня ранее токмо затеребили…

– Нет, пишущий эти строки безграмотный передумаю, – пообещал Тютин.

– А относительно тебя, Тютин, может быть, автор непосредственно передумаю. Уж слишком твоя милость рюмить горазд.

– Я далеко не ною! – воскликнул Тютин. – Я нетрудно лицо такой! Тоже творческий! Ну равно предусмотрительный!

– И все-таки, Тора Сергеевич, – малограмотный отставал Чебыкин, – куда?

– Есть хорошая речка, – сдавшись, рассказал Служкин. – Называется Ледяная. Первая класс сложности не без; одним порогом четвертой категории. Вот бери Ледяную да пойдем.

Дощатые стены вагончика, озаренные качающимся костром, создавали впечатление уюта равным образом защищенности. Только во углах, колеблясь, дрожала интернет мрака. Служкин поглядел возьми часы, включил карман равным образом сдвинул шкалу настройки, с намерением ни одна платформа таблица никак не отвлекла отцов ото его речи.

– Отцы, – сказал Служкин. – До Нового возраст остается полчаса. Прошедший година был различающиеся – безукоризненный равным образом плохой, веский равно легкий. Давайте на оставшееся сезон помолчим равным образом вспомним то, что-что далее никак не будем уж вспоминать, воеже уложиться во завтра минуя лишнего багажа.

Отцы замолчали, задумчиво смотря во огонь. Молчал да Служкин. Стояла новогодняя ноченька из открытыми, всепонимающими глазами – полуженщина посредь северных снегов. Это было миг негатива, в отдельных случаях пшеничная водка планета светлее, больше да сильнее черного неба. Приемник свистел, шипел, булькал, как торопился выговорить людям нечто важное, нужное. Земля летела насквозь таинственные радиопояса вселенной, равным образом мороз мироздания лизал ее круглые бока. Тонкие копья вечной тишины хрустальными остриями глядели на далекое, цветисто заиндевевшее небо. Искры бежали согласно невидимым дугам меридианов надо головой, а с подачи горизонта тянулся бесшумный лязгание качающихся полюсов. Дым с костра сливался из Млечным Путем, равно казалось, в чем дело? крепь дымит звездами.

– Время, – сказал Служкин да паки шевельнул шкалу настройки.

Гулкая отдых на динамике замаялась, заныла, равно против всякого чаяния равно как скала во пучина ахнул главный пощёчина колокола. Следом после ним перезвоном рассыпались часть колокола, будто по мнению ступенькам, подскакивая, покатилось ведро. Вслед следовать последним звуком жуткое тишь стянуло нерв на узел, равно вот, каясь, чугунным лбом на ледяную плиту врезался первостепенный колокольчик да начал бахать поклоны так, который шевельнулись волосы, равно на нос таким образом ужасно его нечеловеческой мукой. Служкин встал, равно предшествующие поколения поднялись получи ноги. Губы подрагивали, отсчитывая удары.

Дюжина.

– С Новым годом, – сказал Служкин.

– С новым счастьем, – неясно отозвались отцы, сдвигая кружки.

И уханье сих кружек было трогательным провинциальным отголоском державного грома кремлевских курантов.

Фотография от ошибкой

Служкин зашел после Татой на садик, да ее сделано забрала Надя. В раздевалке промеж прочих мам равно детей Лена Анфимова одевала Андрюшу.

– С наступившим, Лен, – сказал Служкин. – Привет, Андрюха.

По инерции некто заглянул на шкафчик Таты да увидел возьми верхней полочке повернутый на газету пакет. Видимо, его забыла Надя. Служкин взял его да развернул. В пакете лежали три цветных фотографии вместе с новогоднего утренника. Тата стояла лещадь елочкой вместе с большим медведем на руках. Елка была украшена разнокалиберными шарами да большими звездами с фольги, так вне гирлянд, мишуры, дождика – казенная, неживая, безуспешно погубленная елка. Медведя Служкин видел равно раньше. Медведь сидел на группе бери верхушке стеллажа. Играть не без; ним малограмотный разрешалось, вместе с ним не возбраняется было только лишь фотографироваться. Тата западло прижимала для себя медведя, что бы отпрянувшего ото нее, равным образом с испугом глядела во объектив. На ней было надето незнакомое, мешковатое убор Снежинки, которое окончательно безвыгодный смотрелось не без; красными туфельками равным образом бантом.

Служкин целый век рассматривал фотографию, далее подошел ко Андрюше да присел. Лена на сие срок натягивала Андрюше валенок.

– Андрюха, а чье сие костюм получай Татке? – спросил Служкин.

– Это Машки Шветловой.

– А отчего Тате надели сие платье?

– Вошпитательница шкажала, што у нее коштом плохой.

Служкин вышел получи крылечко садика равным образом закурил. Был вечер. Небо после домами конфузливо розовело, равным образом на нем висела зеленоватая, наравне незрелое яблоко, луна. Детские домики, горки да веранды получи площадках внутри высоких сугробов казались уютным, заповедным городом гномов. Вдали на сизой мгле выразительно багровел лал светофора.

Сзади сверху паперть вышли Андрюша равно Лена, волочившая санки.

– Ты что, Витя, расстроился? – заметила Лена, вынула с кармана его пуховика фотографии равно посмотрела снова. – Платье, конечно. Плохо сидит – велико… – точно бы оправдываясь, сказала Лена.

Служкин пожал плечами равно нехотя пояснил:

– Тата на красном костюме хотела составлять в утреннике, а отнюдь не на платье.

– Ну сие но мелкота – костюмчик… – примирительно сказала Лена.

– Мелочь, – согласился Служкин. – Но не кто иной мелочи глубже просто-напросто задевают. Так может статься еще со всех сторон корой зарос, равно глядишь – бац… По такого склада мелочи равным образом чувствуешь, ась? малышка твой – сие наравне воротила сверх оболочки. Просто, Лен, ошпаривает разумение того, как бы будущее страны беззащитны равным образом на в таком случае а срок – такая несправедливость! – еще отдельные с нас существа…

– Они не без; самого основы ото нас отдельные, – неутешительно улыбнулась Лена. – Андрюша, садись на санки… Если бы ты, Витя, самостоятельно родил ага возился не без; ребенком, убирал, кормил, пеленки стирал, ведь никак не расстраивался бы что-то около по мнению мелочам, попроще относился.

– Я возился, стирал, – безжизненно ответил Служкин.

– Все-таки пурпуровый костюмчик – далеко не чтобы Нового года. – Лена снисходительно коснулась рычаги Служкина. – Надо было, Витя, насадить ей белое платье. Мало ли что-что ей хотелось. Балуешь твоя милость ее.

– Да автор этих строк малограмотный балую… У меня чувство страшной вины прежде ней…

– Какой вины, твоя милость чего?

– Ну что какой?… Папаша аз многогрешный никудышный, семьи подробно нет… Если Тата безотлагательно семейной любви безграмотный увидит, симпатия во будущем себя всю судьбу покривит. А совершенно мои связи от Надей исключительно равным образом держатся для том, аюшки? у нас дочь. Вырастет Тата равным образом поймет, зачем по вине нее у родителей бытье далеко не на ту сторону пошла, – равно вона ей хорош быть не без; этой виной, во которой она-то равным образом малограмотный виновата? Каково ей будет, разве возлюбленная поймет, что-нибудь родилась нежданная, нежеланная, объединение залету, по мнению нашей ошибке? Что возлюбленная насчёт нас вознамериваться хорош равно относительно себя самой?… Извини, Лен, аюшки? моя персона тебе всё-таки сие говорю. Ты так-таки поймешь меня, да? Ведь праздник твоей свадьбы да дата рождения Андрюши немудрено сопоставить…

Лена горько молчала. Она была одета на длинную недорогую шубу, на валенки, получи руках – расшитые бисером рукавички. В овале теплого толстого капора ее лицо, чуток румяное с мороза, казалось иконописным ликом, хотя всё-таки в равной степени оставалось живым – тонким, красивым, усталым русским лицом. Андрюша возился во санках, усаживаясь поудобнее.

– А тебе, Витя, отнюдь не желательно бы вчинить совершенно сначала? – пиано внезапно спросила Лена.

Служкин помолчал.

– Этот альтернатива не позволяется задавать, – сказал он. – И не далеким через что за мысли об этом равно как нельзя. Желать зачать совершенно поначалу – сие порываться ко чему исчезновения нашим детям.

– Ну… далеко не детям… добро бы бы ошибки исправить…

– Мы отроду безграмотный ошибаемся, коли рассчитываем получи и распишись человеческое свинство, – сказал Служкин. – Ошибаемся, чуть от случая к случаю рассчитываем в порядочность. Что знать «исправить близкие ошибки»? Изжить во себя веру во людей?… Самые взрослые наши ошибки – сие самые старшие наши победы.

– Ты издревле думал во таких широких масштабах… – усмехнулась Лена.

– Наоборот, – возразил Служкин. – Я думаю во самом узком масштабе – только лишь человек. Я, Лена, стараюсь беспокоиться только лишь касательно том, зачем рядом, – что получается, конечно.

– Наверное, твоя милость прав, – кивнула Лена. – Я как и чувствую, сколько сие плохо – если желаешь вернуться обратно… И до сей времени в одинаковой мере временами ужас тянет похерачить всё-таки сначала.

«Эти штифты малограмотный против»

С утра отключили воду – всю: значит, следует было вышагивать возьми ключик. Неумытый равно раздраженный, Служкин напялил перина равным образом шкаренки равным образом потопал во подвал, во кладовку. Канистру симпатия есть сразу, а на поисках крышки через нее пришлось перетрясти всё ширпотреб – мешки со старыми игрушками, связки макулатуры, узлы тряпья, ноги досок да фанеры, обломки лыж, какие-то чайники, коробки, пыльные бутылки, хоккейные каски, велосипедные рамы, рваные раскладушки равно заключая черт знает интересах почему хранящиеся принадлежности видать половинки корпуса через стиральной аппаратура иначе говоря упаковки минерального удобрения.

Пока Служкин рылся, хлопнула янус подвала, чьи-то рамена шаркнули согласно стене, равным образом на дверях кладовки появился багровый ото натуги Будкин, приволокший двуха пластмассовых ящика со банками.

– Здорово, Витус, – пропыхтел он. – За водным путем собрался?…

– За дерьмом, – сумрачно ответил Служкин равным образом сел во санки покурить.

Будкин опустил ящики для стол да захехекал.

– Слушай, а не возбраняется ваш покорный слуга их у тебя поставлю? – спросил он.

– Ставь, – апатично кивнул Служкин. – А со нежели они?

– С дерьмом, – сказал Будкин равным образом сел бери канистру.

Служкин достал с ящика длинную банку да повертел накануне глазами.

– Слива во крепленом вине, – прочел он. – Попробуем?

– Это но возьми продажу… – замялся Будкин.

– Продашь, деньга выручишь – всегда в равной степени пропьешь.

Будкин с убитым видом хехекнул, подумал, взял не без; верстака стамеску равным образом пробил на банке двум дырки. Банку симпатия протянул Служкину, а себя достал вторую да открыл подобным но образом. Они начали пробовать.

– Чего давненько на регулы далеко не заходил? – спросил Служкин.

– Дела, – неточно ответил Будкин равно закурил.

– Брехать – безвыгодный кувалдой махать… Из-за Нади?

– Н-ну… – сознался Будкин. – Достала возлюбленная меня.

– Мне-то зачем врешь? – Служкин приложился ко банке. – Я-то вижу.

– Чего твоя милость видишь?

– Что влюбилась возлюбленная на тебя.

Будкин ни плошки невыгодный говорил, бешено дымя сигаретой.

– Ну, продолжай, – подтолкнул его Служкин.

Будкин зажег вторую сигарету через первой, хехекнул, помолчал равно как снежура на голову компактно равно надежно сказал:

– Да.

– И что, крепко? – усмехнулся Служкин.

– Крепко, – кивнул Будкин. – Ты но знаешь, Витус, со мной такого отродясь никак не бывало, а неожиданно случилось… Ну, ваш покорнейший слуга равным образом решил терпеть подальше. А ась? делать-то? Посоветуй. Ты но после этого командир.

– Командир пропил мундир… Кому советовать-то? Тебе? Так во сих делах аз многогрешный под тобой без труда щенок. Вам самим постановлять надо, а невыгодный резаться на Штирлица от Мюллером, вроде детьми малым.

– Ну тогда, блин, держи ее в цепи! – рявкнул Будкин. – А из-за себя моя персона ручаюсь!

– Я никак не умею! – Служкин развел руками не без; банкой равно сигаретой.

– Что но ты, презентуешь ми ее? – растерялся Будкин.

– Она ми неграмотный принадлежит. Я ее свободы безвыгодный умаляю.

Будкин допил банку, повертел во руках равно бросил на ведро.

– Нет, моя персона в такой мере безграмотный могу, – подвел некто итог. – Друг все-таки…

– Вот как! – крякнул Служкин равно равным образом допил банку. – Ехали-ехали, истинно никуда никак не приехали. Ты про себя реши, а следовать меня далеко не боись. Я-то ни ложки отнюдь не теряю, у меня блистает своим отсутствием ничего. А Наде ваш покорнейший слуга счастья желаю, моя персона пизда ней виноват. Если медянка ей такое успех выпадает – пущай достаточно такое.

– Как-то исступленно всегда это, Витус… – Будкин обеими руками стал скрести голову. – Душа разрывается… Да да невыгодный верю моя особа тебе…

– Ну, хочешь, пойдем для тебе, аз многогрешный позвоню Наде равным образом скажу, что-то твоя милость ее любишь? – предложил Служкин. – Тогда твоя милость поверишь, что такое? аз многогрешный зла далеко не держу? Сидишь шелковица мрачнее привозной кучи…

– Пойдем, – убито согласился Будкин.

Они заперли подвальчик равным образом форвард для Будкину. Не разуваясь, ввалились на комнату. Будкин набрал пункт да протянул Служкину трубку.

– Алло? – произнесла Надя.

– Надя, сие я, – сказал Служкин. – Мы после этого от Будкиным важно поговорили, да аз многогрешный в долгу тебе сказать, аюшки? симпатия тебя любит.

– Вы что, пьяные? – бешено спросила Надя.

– А что, тебя страстно лишь спьяну можно?

– Передай ему, что такое? дьявол козел! – крикнула Надя равным образом бросила трубку.

Будкин стоял равно глядел получи Служкина собачьими глазами.

– Она дала понять, ась? архи рада, – пояснил Служкин, опуская трубку сверху рычаг. Он слегка застыл, глядючи бог весть куда во пустоту. – Старая ваш покорный слуга есть на что красиво посмотреть сводня, – сказал он. – Витя Сергеевич Случкин… Пойдем противоположно на подвал, вмажем покамест объединение банке, а попозже возьми ключик слетаем – тебе однако равным образом вплавь запастись надо?

Через час, красные, расхристанные, они вывалились изо подвала, таща из-за из себя по мнению ступенькам санки. В санках громоздились двум канистры – есть на что красиво посмотреть пластиковая Служкина да тощая алюминиевая Будкина. Канистры чем-то напоминали опальных боярыню Морозову равно протопопа Аввакума. У дверей подъезда, расстелив по мнению снегу шерстистый хвост, сидел Пуджик равным образом смотрел для Служкина спокойными, на правах копейки, желтыми глазами. Пока Будкин, прикрывшись воротником, закуривал, Служкин, только аюшки? не встав бери четвереньки, гладил кота да бормотал:

– Не трусь, старослужащий ребенка никак не обидит…

Взявшись перед локоть, как бы супружеская пара, Служкин равным образом Будкин безапелляционно двинулись вперед, а с тыла санки оставляли петлистый отпечаток нате заметенном тротуаре.

– Споем? – предложил Будкин, нет-нет да и они проходили мимо школы.

– Какое петь! Я же, блин, сверху хрен, педагог! – осадил его Служкин.

На позвоночнике скелета теплицы сидели Чебыкин да Градусов.

– Викторка Сергеич! Здрасте! – заорал Чебыкин.

– Здрасте… – Служкин холодно махнул рукой.

– Вы несравнимо пошли?

– В гласный дом, – ляпнул Служкин.

Чебыкин равным образом Градусов превратились на изваяния сиречь химер собора Парижской Богоматери, а дальше восхищенно заржали.

– Географ глобус пропил! – торжествующе завопил Градусов.

– Это Градусов, знакомься, – сказал Служкин Будкину.

– Пойдем ему во конец дадим, – предложил Будкин.

– Да фиг от ним…

Будкин целое равняется оглянулся равным образом бдительно всмотрелся на Градусова.

– Вот твоя милость какой, суровый олень… – пробормотал он.

Они пересекли Новые Речники, пересекли Старые Речники равно выбрались получи и распишись суровый прибрежье затона.

– Эти лупилки напро-о-отив!… – упоенно пел дугаря Будкин.

– Эти бельма отнюдь не про-о-отив!… – восхищенно пел был на рогах Служкин.

По тропинке, ведущей для ключику, во обе стороны двигались многочисленные фигурки со санками равным образом бидонами.

– Блин, нежелание на очередюге дрогнуть держи таком ветродуе!… – поежился Служкин. – Давай скорее во санках из третий полюс покатаемся?

Будкин посмотрел вниз, себя подо ноги, равным образом хехекнул. Они выбросили канистры на сугробище равным образом на пару взгромоздились держи санки, едва-едва уместившись. Отталкиваясь руками, они, равно как паук, подползли ко обрыву, качнулись равно канули вниз. Свистнул ветер, сдвинув шапки получай затылок. На убитом склоне санки глазом замигать отнюдь не успеешь развили сверхзвуковую скорость. Корявая береза, росшая посредь склона, нетвердо шагнула вправо, о шую равным образом остановилась торчмя сверху пути, раздольно расставив лапти да растопырив тысячу кривых рук.

– Катапультируемся! – взвыл Будкин.

Они дружно повалились набок, покатились во весь дух равным образом вопящим комом шлепнулись об ствол. Служкин как немазаное колесо захохотал.

– Это был главный вывод на мироздание человека без участия скафандра! – сказал симпатия Будкину, тот или другой едва-едва отклеился через его спины да неторопливо пополз наверх, для желтому небу. Он охал равно потирал поясницу.

– Ну что, повторим? – молодцом спросил Служкин Будкина, при случае равным образом самостоятельно поднялся в обрыв.

Будкин сидел во сугробе, держал на зубах перчатку равным образом пальцем протирал склянка для запястье.

– Не-е… – помотал возлюбленный головой. – Мне хватит…

– Да ла-адно! – Служкин по-за подхватил его перед мышки равным образом почти не силком воткнул назад во санки. Деловито плюхнувшись ему для колени, Служкин дернулся по всем статьям телом, да санки скользнули по-под уклон.

Они промчались до крутояру так, что-то береза, промелькнув мимо, всего-навсего рявкнула. Масса санок отлилась во такую инерцию, что такое? они от разгона вылетели возьми камский ожеледь да врылись носом. Тесно сцепившихся Будкина да Служкина единым веточка унесло первоначально для задах, они прорыли широкую борозду равно остановились, увязнув объединение сердце на снегу.

Они взбирались наоборот наверх, ногтями отцарапывая со штанов ледяную корку.

– Ну ну-кася до сейте поры разик поглиссируем… – ныл Служкин. – Ну последний… Бог троицу любит…

– Глиссируй один, – сурово отрезал Будкин.

Вздохнув, Служкин натянул шапку поглубже, оседлал санки одиночный да кинулся вниз. Его глиссада вильнула изо стороны во сторону, выпрямилась да нацелилась на березу.

– Виту-у-ус!… – во все горло завопил Будкин.

Но было поздно. Санки, в духе снаряд, врезались во комель. Служкина поставило во совершенный рост, шмякнуло об стебель да отбросило. Он пластом хлопнулся на сугробина равным образом остался неподвижен.

Будкин постоял, подергиваясь с ужаса равным образом холода, и, далеко не выдержав, неловко, наравне бабёшка вследствие плетень, полез вниз. Он добрался предварительно Служкина равным образом потолкал его во бок.

– Витус, твоя милость жив?… – остолбенело спросил он.

Служкин повернул для нему красное, мокрое харя со испуганными глазами равно очумело пробормотал:

– У меня во ноге нечто хрустнуло…

– Где? – забеспокоился Будкин равно пощупал его ногу.

– Уй-я-а!… – взвыл Служкин.

– П-переломчик… – заикаясь, произнес Будкин.

Служкин перевел безрассудный зрение в свою ногу.

– Не очень ли бессчётно в целях одного человека? – спросил он.

Посетители

На тех но санках Будкин отвез Служкина на больницу, да со временем ему наложили гипс. С тех пор Служкин сидел дома, а во школе началась третья четверть.

Проснувшись, наравне обычно, со временем обеда, Служкин во мятой майке да драном трико, босиком, небритый, непричесанный, валялся получай диване равным образом ото скуки пихал костылем во жизнь Пуджика, развалившегося получи и распишись полу. В прихожей затрещал звонок. Служкин вскочил, подтянул бермуды да юрко попрыгал открывать. За дверью стояли занесенные снегом Марина Большакова да Люся Митрофанова. Служкин обомлел.

– Викта Сергеевич, нас Розка Борисовна прислала! – затараторила Люська. – Она просила узнать, выйдете ли вам получай работу на феврале!…

– Нет, – сказал Служкин да точно по волшебству спохватился: – Да сколько а сие я!… Вы заходите, девочки, немедленно!… – Обретая напор, спирт взял Машу из-за ветвь шубки. – Заходите!… Это ваш покорнейший слуга растерялся – ведь неграмотный было ни шиша, ведь луку мешок… Митрофанова, залетай!

Марианна вошла неуверенно, нехотя, а Люська испытующе озиралась.

– Раздевайтесь, будем думаю пить, – объявил Служкин.

Мария хотела возразить, а некто закричал: – Нет-нет! Вода дырочку найдет! – И складно упрыгал возьми костылях во кухню.

Девочки вошли во кухню, конфузливо оправляя кофточки равным образом юбки. Люська за Машиного плеча зыркала согласно сторонам, вертя головой.

– Вранье в третьей парте написано, аюшки? у меня для кухне ежедневник вместе с лесбиянками висит, – сказал ей Служкин. – Рассаживайтесь.

Он стесненно поднял чайник, опершись возьми клюка всей тяжестью.

– Давайте пишущий эти строки вы помогу, – неслышно сказала Марианна и, безвыгодный глядючи получи Служкина, обеими руками перехватила у него чайник.

– И никак не читала я, в чем дело? тама написано получи и распишись третьей парте! – возмутилась Люська, усаживаясь. – Больно полагается еще…

Служкин облегченно свалился получи и распишись табуретку, вытянул ногу во гипсовом сапоге да костылем постепенно задвинул вслед за холодильник стоящую держи полу пустую банку из-под сливы на крепленом вине. Страдая, возлюбленный небольшую толику единовременно навещал подполье равно проделал на алкогольно-финансовых планах Будкина внушительные прорехи.

– Вы извините меня вслед выше- обличие затрапезный, – вспомнил он.

– Ерунда, – улыбнулась Маша, равно как присаживаясь вслед стол.

– Ну, ась? со временем во школе новенького? Рассказывайте, – велел Служкин.

Марианна задумалась да пожала плечами.

– Пока ваша милость болели, ваш сортир обокрали! – выпалила Люська равно уставилась сверху Служкина так, якобы не без; ним с сего известия долженствует был привестись паралич.

– Что сперли? – поинтересовался Служкин.

– Глобус!

Служкин покачнулся, прижал коряга ко сердцу, закрыл ставни равно шепотом спросил:

– А карту Мадагаскара? А вылитый Лаперуза? А жемчужину моей коллекции – обрубок подлинного полевого шпата?

– Не-ет, – покаянно сказала Люська.

– Ну, в то время ладно, – ожив, памяти успокоился Служкин.

– Витюха Сергеевич, – с величайшими предосторожностями спросила Маша, – а во вкусе ваш брат ногу сломали?

– Градусов говорит, сколько вам дупель вместе с берега упали, – добавила Люська. Она рохловка вероятно с блюдца, поднимая его ко губам равным образом дуя.

– Поклеп это, – отрекся Служкин. – Просто мы ключи в домашних условиях забыл.

– Ну равным образом что?

– Как что? Дверь заперта, а влезть надо. Ну, мы вспомнил ребячество на Шао-Лине, решил дверца ногой выбить. Разбежался, прыгнул, ей-ей силы неграмотный рассчитал. Дверь высадил, пролетел чрез всю квартиру, проломил стену равным образом рухнул кверху от четвертого этажа. Нога пополам.

Люська обожглась чаем.

– Врете вам все, – не без; досадой сказала она, вытирая губы. – Непонятно даже, во вкусе вы, такой, учителем стали…

– А моя особа равным образом невыгодный учитель, – пожал плечами Служкин.

– А кто такой ваш брат в области образованию?

– Сложно объяснить. Вообще-то автор этих строк окончил Подводно-партизанскую академию в соответствии с специальности «сатураторщик», так удостоверение чисто защищал в соответствии с теме «Педагогические проблемы дутья на маленькие отверстия».

Люська проглотила это, отнюдь не моргнув глазом. Мария опустила голову равным образом покусывала губы, ухо ее покраснели.

– Как а ваш брат географию-то бить попали? – удивилась Люська.

– Это предание романтическая… – вздохнул Служкин.

– Расскажите, – предложила Люська. – Вы классно рассказываете.

– Язык Златоуста, ну да мыслей негусто… – Служкин поскреб затылок. – Ну-у, у одного мой друга низший братушник учится на вашей параллели. Как-то мы рассматривал у него школьные фотографии да увидел одну девочку. Тут а влюбился, конечно. Познакомиться – стесняюсь. Решил поступить во ее сословие учителем. Все меня отговаривали: мол, девчонка стремная, последнего разбора, – а пишущий эти строки уперся. Пришел на вашу школу, спрашиваю: какие учителя на девятые классы требуются? Мне отвечают: нате географию. Так ваш покорный слуга да стал географом.

– А кто именно та девушка? – со подозрением спросила Люська.

– Ты.

– Так равно знала. – Люська фыркнула.

– Нам, наверное, пора… – либерально равно смущенно предположила Маша.

– Куда? – испугавшись, спохватился Служкин. – Ну, пойдемте, например, во комнату, покажу вас чего-нибудь интересное…

– А у вам таксофон есть? – спросила Люська, вытаращив глаза.

Они переместились на комнату, идеже Служкин усадил девочек для диван. Люська махом поставила себя получи и распишись колени телефонный приспособление и, прижав плечом ко уху трубку, принялась амором финтить диск.

– А покажите свою жену, – с опаской попросила Маша.

Служкин подумал равным образом вытащил изо шкафа точно свинцом налитый семейственный альбом. С ним на руках возлюбленный плюхнулся нате софа неподалёку со Машей.

– Алло, Ленка? – заорала Люська. – Знаешь, отонудуже пишущий эти строки звоню?…

– Вообще-то семейные альбомы однообразны… – Служкин начал лишенный чего интереса перевертывать толстые страницы. – Невеста с сдобного теста, суженный – держи свободе псих… Регистрация, цветы, кольца, тещин иудин поцелуй, прочий фигня… Ну, пьянка, естественно, застолица как бы во век застоя… Свидетели наставляют во добродетели… Тамада надо столами реет… Короче, до сей времени как бы надо. А следом свадебное путешествие: невеста под лад во туче дыма равным образом пара… Тут окно – бац! – да малолетка родился. Голыш умереть и неграмотный встать всех видах, мать жены сюсюкает, молодожены родители… В общем, вглядываться нечего.

– Ну покажите приманка студенческие фотографии, – предложила Маша. – Времен Подводно-партизанской академии.

– Танька, ты? – крикунья на сие срок Люська. – А аз многогрешный с Виктора Сергеича звоню!… Он ногу сломал!… С Машкой!…

Служкин достал новый книга равно начал выражать прочие фотографии – маленькие, черно-белые, мутные. Он указывал пальцем возьми незнакомые Маше лица – молодые, смеющиеся – да рассказывал оборона друзей, оживляясь равным образом улыбаясь воспоминаниям, а Мария безответно вглядывалась на снимки, малость нагибаясь надо альбомом да сдувая не без; зенки падающую челку.

– Что-то, Тора Сергеевич, ваша сестра со всеми своими друзьями расстались, – напоследок осторожненько заметила Маша.

– Ну да, – подумав, согласился Служкин равным образом закрыл альбом. – Видишь ли, Маша… По-моему, нужно меняться, дабы сделаться человеком, да нужно являться неизменным, с целью быть им. Я гляди каким был тогда, на университете, таким равно остался сейчас… А друзья… Друзья переменились – купно со временем, неразлучно не без; обстоятельствами… Одни бизнесом занялись, отдельные люди – спились. Кое-кто на столицу подался, а отдельные люди – пусть даже следовать океан. А автор этих строк в дальнейшем университета на дом поехал. В Пермь, во глухую провинцию, в самый закраина географии. Ведь по сию пору я вещь ищем, равно безвыездно как бы находим.

– А вас нашли здесь, аюшки? искали?

– Видишь ли, Маша, во нежели парадокс… Находишь всего только тогда, когда-никогда далеко не знаешь, что-что ищешь. А понимаешь, что-нибудь нашел, чаще итого только лишь тогда, эпизодически поуже потерял.

Факты равно выводы

Тата немножко простыла да сидела дома. Служкин получай кухне занимался четырьмя делами сразу: чистил картошку, жарил рыбу, следил вслед Пуджиком да принимал посильное беспокойство во играх Таты. Пуджик задумчиво бродил согласно краю раковины равным образом делал вид, сколько его интересует всего лишь до невероятия предмет мусорной банки, а решительно отнюдь не сковорода вместе с минтаем. В сие срок на прихожей затрещал звонок.

Ругаясь, Служкин взгромоздился получи и распишись костыль, сунул Пуджика около мышку да поезжай открывать. На пороге стояла Сашенька Рунева.

– Витя-а… – вместе с ужасом протянула она, увидев анналин равным образом костыль.

– Проходи, Сашенька, – велел Служкин равным образом упрыгал вспять получи кухню.

Сашенька вошла во кухню равно конфузливо присела у стола.

– А моя особа ото Будкина иду, – покаянно сказала она. – Будкин ми равно сообщил, аюшки? твоя милость ногу сломал, на гипсе лежишь… Как сие случилось?

– Упал, – кратко ответил Служкин.

– А автор этих строк думала, твоя милость сильнее безграмотный хочешь любоваться меня вместе с тех пор, как бы узнал для Колесникова… Не заходишь, невыгодный звонишь…

– Он что, весь снова благорастворенный огонек твоего сердца?

– Когда одиноко, куда хочется, с целью по малой мере кто-нибудь рядышком был… – пискливо пояснила Сашенька. – Я знаю, зачем некто дурак… Но некто во всякое время около вертится, говорит, ась? любит, зовет замуж, обещает развестись…

– Это безграмотный причина, с намерением не без; ним спать.

– Я литоринх да далеко не знаю, вроде круглым счетом получилось… Сама себя противна… И неграмотный нужно ми его, а малограмотный могу остановиться…

– Лучше твоя милость его нате фиг пошли, – посоветовал Служкин.

– У меня малограмотный выйдет, – не канает призналась Сашенька. – Я сейчас думала об этом. Да Колесников равно безвыгодный уйдет. Он уж у меня равно как в родных местах себя чувствует, звонит да говорит, ась? возьми пища приготовить…

– Н-да-а… Ловко твоя милость Будкина кинула.

– Не фартовый моя особа его, зачем ты, Витенька!… – испугалась Саша. – Я его, может быть, инда посильнее люблю оттого, в чем дело? сознаю, в духе плохо в соответствии с отношению для нему поступаю… Но ужели автор могла иначе? Ты но непосредственно ми советовал возбудить любовника, с целью далеко не мучиться.

– Я но равным образом виноват, – мыкнул Служкин. – Когда мы тебе советовал, Сашенька, дорогая, пардон вслед откровенность, ваш покорнейший слуга имел на виду себя.

– Ви-итя!… – просяще произнесла Сашенька. – Разве у нас могут составлять взаимоотношения лучше, нежели сейчас? Ты мои самый неоцененный друг!…

Тут на комнате раздался рев, да через малое время Тата вбежала во кухню со куклой. У куклы с плеч торчали ноги, а где бы ног были руки.

– Папа! Папа!… – захлебывалась Тата. – Это Будкин быль сломал!…

– О господи! – воскликнул Служкин, взял куклу, души оборвал перепутанные руки-ноги равным образом ввинтил их возьми свое место. – На, держи, малограмотный плачь. Будкин придет – я со ним ведь но самое сделаем.

Всхлипывая, Тата косо осмотрела куклу и, успокоенная, пошла на комнату.

– Кстати, – вспомнил Служкин, – а в духе твоя милость у Будкина побывала?

– Можно моя персона закурю? – спросила Сашенька, закурила равным образом задумчиво рассказала: – Знаешь, Витя, вроде раз в год по обещанию жуть славно пообщались… Он меня коньяком угощал, смеялся, ажно ослаблять безвыгодный хотел… Но был этакий момент… Как бы сие сказать… Он спросил, в качестве кого у меня условия вместе с Колесниковым, только спросил так, как бы сие его маловато интересует, личиной у него самого лакомиться как бы да поважнее… Мне показалось, что такое? в самом деле явление Колесникова на моей жизни его весть уязвило да симпатия ныне маскируется… Хотя один раз мы видела его из учительницей изо твоей школы… Как ее?…

– Кира, – безрадостно подсказал Служкин, чистя картофелину.

– Вот, вместе с Кирой видела… И дьявол мнимый бы хочет во отместку продемонстрировать мне, что такое? связи не без; Кирой ему важнее, нежели взаимоотношения со мной. Что спирт влюбился во нее. Но я-то знаю, который спирт вздыхать в соответствии с ком невыгодный умеет. Скажи мне, Витя, у Будкина не без; этой Кирой что-нибудь есть?

– Нету, – ухмыльнулся Служкин. – Хотя возможно, зачем возлюбленный не без; ней спит.

– Значит, некто как-никак думает о мне, разок контия эдак выделывается…

– Лучше бы, Сашенька, твоя милость не вдаваясь в подробности безграмотный размышляла об этом, разве у тебя плохо получается, – снисходительно посоветовал Служкин, серпантином срезая не без; картофелины шелуху.

– Ну объясни ми тогда! – с со мольбой потребовала Саша.

– Как ваш покорнейший слуга могу вдолбить тебе, Сашенька, разве твоя милость околесица невыгодный хочешь знать? – вздохнул Служкин. – Я тебе еще тысячу раз в год по обещанию предлагал адаптировать ситуацию: твоя милость люби меня, а пишущий эти строки буду боготворить тебя, равным образом по сию пору короче хорошо.

– Почему а автор этих строк малограмотный хочу знать? – опечаленно сказала Сашенька. – Я хочу! Скажи ми правду – любую, аз многогрешный выдержу. Что тама у Будкина вместе с Кирой?

Служкин токмо махнул рукой.

– Я безграмотный могу тебе рассказать факты, – начал утомленно разжевывать он, – поелику в чем дело? твоя милость их невпопад истолкуешь. Я тебе даю за единый вздох объяснение – верное, оттого зачем со стороны виднее. Но тебе его невыгодный надо. Тебе нужны факты. Замкнутый круг, Сашенька. Ты на своей душе в духе во комнате сверх окон равным образом дверей. Поэтому равным образом наклонность твоя какая-то бессильная. Ты очнись. Свет невыгодный сходится клинообразный ни держи чем.

Сашенька молчала, потупив голову.

– Н-ну, с-скотина!… – против всякого чаяния закричал Служкин.

Пуджик умиротворенно сидел во раковине умывальника надо двумя рыбьими хвостами, что победник надо поверженными вражескими штандартами. Толстый, сытый, немигающий, дьявол жуть напоминал полярную сову.

«В книжка гробу твоя невеста…»

Надя да Будкин ушли кататься держи лыжах, а Служкин пек блины. Большие блины у него рвались равным образом комкались, равным образом возлюбленный пек маленькие блинчики, которые называл «пятаками». Уже целая курган томных «пятаков» лежала во большущий тарелке. По кухне плавал деликатесный пьяный чад. Тата сидела возьми полу равно напяливала туфельки этот номер не пройдет красивой кукле Барби, которая растопырила сверху табуретке ноги, вроде ножницы. Из подъезда донесся шлепанье лыж за перилам, да во дверца протрезвонили.

– Надя! – закричала Тата, вскочила да бросилась во прихожую.

Первым во квартиру вбежал Пуджик. Потом не без; лыжами вошла Надя – румяная да счастливая, а в дальнейшем Будкин из бутылкой причина во кармане пуховика.

– Ну да, получай лыжах они катались, – со сомнением сказал Служкин Будкину. – До ларька равным образом обратно.

– У тебя блины сгорят, – напомнила Надя.

Пока Надя равно Будкин переодевались равным образом связывали лыжи, Служкин допек «пятаки» равным образом вылил возьми сковородку остатки теста изо кастрюли. Получилось вещь словно Австралии из Большим Барьерным рифом на придачу.

Яркий накануне изумления западное направление горел надо Речниками. В синей дымке с блинов освещение его приобретал оранжевый оттенок. На столе во блюде, закатив глаза, лежали потные, сомлевшие, янтарные «пятаки». В сковородке щедрой рукой лучилось расплавленное масло. Варенье во вазочке через невообразимой лакомства таким образом хоть лиловым. Чай приобрел густо-багровый, сироповый цвет. Даже рассыпчатая сметана стеснительно порозовела. Все расселись округ стола. Будкин, причмокивая, враз схватил единолично «пятак», положил его сверху широкий, равно как лопата, язычишко равно убрал во рот, в духе на печь. Хмыкнув, спирт приценивающе пошевелил пальцем груду блинчиков.

– Чего таких мелких напек? – спросил он.

– Поварешку бездействие стало быть мыть. Пипеткой воспользовался.

– Не лазь руками, – пресекла Будкина Надя, накладывая блинчики на блюдечко Тате. – Еще далеко не известно, идеже твоя милость ими ковырялся…

Пуджик, дожидаясь подачки, истомился колобродить в лоне ножек стола равно табуреток, чисто на лесу, прыгнул Наде в колени равным образом мгновенно сунул усы во ее тарелку вместе с «пятаками».

Надя стукнула его по мнению лбу:

– Брысь! Я тебе пизда уходом полкило куриных шей скормила!

– Куриные шеи? – задумчиво переспросил Служкин. – У нас на школе во столовке век харчо от куриными шеями. Я диву даюсь, чей столько шей берется? То ли курицы как бы жирафы, в таком случае ли многоголовые, в качестве кого Горыныч… А может, нас в дальнейшем змеями кормят?… Пуджик-то что, нераздельно со вами получи и распишись лыжах ходил?

– Нет, некто прежде подъездом откуда-то изо сугроба вылез.

– Не изо сугроба, а с окна подвала, – поправил Надю Будкин.

– В подвале был в силах бы равным образом мышей нажраться, – заметил Служкин. – Я слышал, симпатия по осени от черным котом с третьего подъезда пластался?

– Было дело, – логично подтвердил Будкин.

– То-то автор этих строк заметил, что-то година обратно однако молодые люди коты черные были, а в настоящее время серые пошли… Твой грех, Пуджик? Ты ныне на нашем подвале самый крутой?… Видел мы два дня тому назад с окна, как бы дьявол со своими мужиками на склеп в родных местах назло ходил. Бились, наверное, от местными. – Служкин ногой повалил Пуджика держи павел да повозил его в области линолеуму туда-сюда.

– Надя, смотри, Пуджик умер!… – испугалась Тата.

– Не, теплый. – Служкин заново потрогал его ногой.

– Он нехолодный через солнца, – нерадостно сказал Будкин.

– На, ешь, – смилостивилась Надя равно кинула Пуджику «пятак».

Пуджик моментально ожил равным образом бросился ко подачке.

– Кстати, – беспричинно хехекнул Будкин. – Опять незначительно отнюдь не забыл… Летом сызнова хотел подарить, несомненно засунул во дессу да раскопать безвыгодный мог, всего-навсего в недавнем прошлом выкопал… – Он встал, ушел во прихожую да вытащил изо кармана пуховика кулечек. Из кулечка спирт вынул красную детскую панамку да протянул Тате. – На, мелкая, носи. Я ее во Астрахани возьми аттракционе выиграл, а много возлюбленная мне?

– Примерь-ка, Тата, – попросила Надя.

Тата не шутя взяла панамку, расправила, осмотрела, слезла вместе с табуретки да стала просовывать лапти на двум взрослые дырки чтобы косичек.

– Это но панама! – ахнула Надя. – Она возьми голову надевается!…

Тата покамест раз в год по обещанию тщательно осмотрела панаму да устойчиво возразила:

– Нормальные красные трусы!

Служкин, Будкин равным образом Надя покатились ото хохота.

– Слышь, Будкин, – вытирая со губ сметану, сказал Служкин, – ваш покорный слуга вспомнил историю относительно трусы, как бы твоя милость Колесникова хотел расстрелять…

Будкин блаженно захехекал.

– Что, по-настоящему? – удивилась Надя.

– Еще равно как по-настоящему, – заверил Служкин. – Могу раструбить эту историю, исключительно возлюбленная длинная в качестве кого собака.

– Валяй, – велел Будкин, а Надя хмыкнула.

– Было сие планирование триста назад, – начал Служкин. – Родители наши отправились загорать держи юг, а нас вместе с Будкиным забубенили на наивный лагерь. В общем, они любой бадняк круглым счетом поступали, да ты да я от Будкиным сейчас привыкли вырываться из объятий морфея июльским заутро подина звуки горна да соответственно лопухи на зубный пасте. Мне тут треснуло двунадесять лет, а Будкину, соответственно, одиннадцать. Мы были во одном отряде «Чайка», Колесникову а исполнилось четырнадцать, равно дьявол угодил на самый старший фаланга «Буревестник». И единаче приходится добавить, почто во те далекие годы Будкин безвыгодный был таким разжиревшим да самодовольным мастодонтом, в качестве кого сейчас, а наизворот – мелким, щуплым тушканчиком не без; большими равно грустными глазами равно огулом во кудрях. Еще спирт был ужас тихим, застенчивым равным образом задумчивым, а окончательно малограмотный шумным, наглым да тупым.

Вожатой во нашем отряде «Чайка» была студентка пединститута соответственно имени Марья Николаевна. Девица полет двадцати из комсомольско-панельными склонностями, вроде автор немедленно понимаю. Ну, так снедать турпоходы, стройотряды, рододендрин нате сопках равно рельсы во тайге, костры с годами всякие, пора-по-бабам держи гитаре, равно совершенно ради того, с тем где-нибудь из-за буреломом ее прищемил влажный турик на болотниках сиречь неопрятный геолог со скальным молотком. И дружила наша Мария не без; физруком, престарелым козлом, каковой во придачу для этому работал вот и все сторожем, конюхом, электриком да не выделяя частностей во всех отношениях получи и распишись свете. Вот во Марью-то Будкин равным образом влюбился.

Он разом стал членом трех тысяч идиотских кружков, ходил в совершенно заседания совета отряда да совета дружины, малевал убогие стенгазеты да затем полдника таскал на столовку, идеже проводились репетиции самодеятельности, пользу кого Марьи ее гитару. Из-за сего мы крайне осерчал нате Марью. Хрена ли? Я собираюсь важным равно интересным делом заняться: ну, там, учапать получи пристань, в надежде пронестись нате речном трамвайчике, другими словами применяться подсматривать во девчоночный туалет, тож приходить из-за территорию лагеря на закинутый дом, где, согласно слухам, во прошлую смену беглые зэки пионера бери галстуке повесили, – а каста влюбленная бревно бродит ради Марьей, вроде сорокаградусная спех вслед за алкоголиком, да никуда со мной далеко не хочет.

Конфликт но в среде нами равным образом Колесом начался из того, что-то раз как-то автор ждали Марью из какого-то собрания равно ото не к чему создавать качались в качелях. Тут мимо нас Колесников пылит. Его, видно, старшаки всего лишь который надрючили, гляди некто да решил получи и распишись нас отыграться. Подруливает равно давайте куражиться: салабоны, мол, сопляки, шкеты. Сразу, понятно, скопище наросла: ждут, нет-нет да и размахиваться начнем. Я-то что, семи пядей во лбу человек, сижу, поплевываю, а Будкин завелся. Поспорил возлюбленный от Колесом, кто такой изо них нате качелях «солнышко» прокрутит. Колесо посчитал, что-то таким образом спирт по всем статьям покажет, кто такой Чапай, а кто именно белогвардейцы, равно неграмотный знал, дурак, в чем дело? Будкин во этом деле – славный мастер. Скок они пара сверху качели равно дайте шататься изо стороны во сторону. Раскачались полоз наполовину, аж больше, лишь галстуки пионерские трещат. И тутовник у Колеса жопа шалить начала. Он решил изготовить вид, который сорвался, а держи самом деле – спрыгнуть. Ну равно стартовал. А требуется пояснить, зачем во нашу столовку вместе с пристани однако провизия физрук возил нате лошади, равным образом огульно воскресенье каста растопка кобыла беспризорная шлялась за лагерю равно гадила повсюду. И гляди летел Колесо в соответствии с небу, летел, планировал ко земле ну да равным образом завяз на куче навоза. Лежит во нем пластом да дымится, по образу сдвинутый «мессершмит».

У нас у всех со смеху только-только пупы невыгодный развязались. Будкин из качелей рухнул. Мария тута держи паперть вышла равно потихоньку безвыгодный родила. Колесников подымается поголовно грязно-зеленый да плачет с злости. Мария его двумя пальцами вслед плечо взяла, паяльник зажала равным образом повела помощью огулом содружество во баню – а самочки ржет, загибается.

После сего Колесо возьми Марью равно озлобилось.

Прошло дня два. Сидим да мы вместе с тобой где-то от Будкиным во палате, во дурака играем. Момент напряженный: Будкин на беспристрастный в один из дней остается. Значит, шествовать ему на палату ко девочкам да уведомлять свежую новость, что-нибудь возлюбленный – чухан. А ландстинг наша в первом этаже была. Тут во окне Колесников да засветился. «Хочешь, – говорит, – Шуткин, Марьин корень, для Марью расскажу что-то? Когда, – говорит, – Марья-то меня на баню водила, впоследствии качелей, мылись-то наш брат вместе. И Мария в свою очередь голая была, давай торчмя весь лишенный чего трусов. И ваш покорнейший слуга ее щупал повсюду равным образом дергал, идеже хотелося. Слово пацана!»

Будкин ото таких известий покойник стал, равно как холодильник, да одеревенел. Я говорю: докажи. Колесо без дальних разговоров выхватывает какую-то тряпицу равным образом себя в башку напяливает. Мы глядим – ну да чтоб нам сдохнуть! – сие равно воистину пятьдесят лет советскому футболу Марьины через купальника! «Тогда равно снял у нее», – хвалится Колесо. В ведь промежуток времени да мы не без; тобой со Будкиным на сих делах, разумеется, отнюдь не смыслили ни бельмеса. Нам да во голову невыгодный могло прийти, который подобного фигурировать неграмотный может. А тогда равно доказательства налицо: сауна была, трусики вот. Мы из Будкиным молчим. Ну, покривлялось Колесо со трусами в макушке – результат ноль. Будкин уже, почитай, в томишко свете, а я-то Колесу получи и распишись фиг нужен? Снял Колесо трусняк от башки да ушел.

Я говорю Будкину: врет дьявол все, малограмотный верь. Будкин нуль малограмотный ответил. Остался на беспристрастный раз в год по обещанию дураком, трогай на палату ко девочкам, сказал им, почто некто – чухан, приземленно круглым счетом сказал, вне чувства. Только наш брат вернулись для себе, снова лицо колесниковская во отверстие въезжает. «Хотите, по новой получай семейные трусы поглядеть? Идите, – говорит, – для площадку, идеже линейки проводят, ваш покорнейший слуга их дальше возьми флагшток повесил. Вечером держи линейке их всё армия увидит».

Двинулись автор сих строк туда. Точно. Полощутся трусишки по-под облаками, только лишь серпа да молота для них малограмотный хватает. Попробовали пишущий сии строки вместиться соответственно шесту равно сбросить их – отнюдь не получается. Тут да горнило сверху еда трубит. Война, наравне говорится, войной, а перерыв соответственно расписанию.

После обеда молчаливый час. По правде говоря, мы ради трусы-то равным образом забыл держи с брюшком желудок. Ну да что, зачем огулом братство их увидит? Мария но во них рассекала получай пляже, цельный блок их равно эдак видел. Пусть висят, малограмотный жалко. Я равно вздремнул. Глаза раскупориваю – Будкина нет. И чисто что-нибудь симпатия сделал.

Он уходите для домику дирекции равно путем форточку влез во комнату физрука, у которого, в духе у сторожа, имелась одностволка. Пользоваться ружьем Будкин умел: у него священник охотник, в домашних условиях по сию пору стены на оленьих рогах, краски в четвереньках ползают. Взял Будкин ружье, есть коробку патронов, вылез наоборот равным образом пошагал при помощи цельный лагерь. Самое интересное, почто дьявол малограмотный прятался, а десятая спица пусть даже отнюдь не спросил: зачем сие открыватель Будкин изо отряда «Чайка» ходит объединение территории равно как басмач Абдулла? Уж далеко не комсомольца ли Колесникова изо отряда «Буревестник» некто решил кинуть на распыл?

Поднял Будкин Колесо не без; постельки равным образом около дулом привел сверху площадку. Колесо ото страху со всех сторон описалось равно обкакалось равным образом мгновенно раскололось. Не ходило оно не без; Марьей ни на какую баню равным образом далеко не пойдет, безграмотный просите, а трусишки у Марьи просто-напросто стырило. Эта телка свое китайка постирала равным образом для батарее сушила, а Колесников зашел для ней на комнату кажется наравне вслед книжкой, ага равным образом тяпнул.

Тогда Будкин велел Колесу выпадать для флагшток да стягивать трусы. Колесо равно туточки раскисло. Трусы повесил аноним Сифон изо второго отряда – человек бесконечно ловкое да под никак не отличающееся ни умом, ни обликом через примата.

«Раз с тебя весь никакого толку нет, где-то моя особа тебя пристрелю, благодаря чего сколько твоя милость паскуда», – сказал Колесу Будкин, разломил винтарь равно вставил патрон. Колесо равно как увидел это, в такой мере от визгом во кусты ломанулся равным образом улетел, точно бы гладильщик со десятого этажа.

Будкин же, оставшись один, решил ссадить одна нога здесь верхушку шеста со трусами. Встал бери родословная равным образом начал милостивец вслед за патроном калить в области флагштоку. Тут возьми канонаду из воем да слетелись вожатые.

Три дня Будкин перед стражей просидел, сей поры его родимая со югов педали во обратную сторону крутила. Будкина с лагеря выперли. Хорошо еще, почто покойник Колесникова малограмотный послужил отягчающим обстоятельством.

Надя сомнительно качала головой да смеялась. Будкин слушал благосклонно, хехекал да пил вино.

– Ты аюшки? же, его бери самом деле хотел застрелить? – спросила Надя.

– И застрелил бы, – подтвердил Будкин. – Такое имущество было. Только симпатия побежал, а на спину гвоздить некрасиво.

Служкин равным образом Будкин, разгоряченные детскими воспоминаниями равным образом вином, затеяли спор.

– Я звал тебя, Витус, если вслед за ружьем пошел! – оправдывался Будкин. – Только твоя милость спал!…

– Хотел – разбудил бы! – Служкин во негодовании аж стукнул гипсом об пол. – Ты меня век кидаешь равно накалываешь!

– Когда сие моя персона тебя кидал равным образом накалывал?!

– Да всю дорогу! Помнишь, например, наша сестра ходили бери рельсы лещадь поездом деньжата плющить? Я брал праздничный рубль, а твоя милость – простой, а после твоя милость выше- взял себе, а частный подсунул мне!

– Так они уж вничью невыгодный отличались дружок с друга!

– И совершенно равно!… А эпизодически моя персона ес стрелы не без; бомбочками получи конце равным образом отдал их тебе возьми хранение, твоя милость их взял несомненно поменял Насосу получи солдатиков-викингов, а ми сказал, который стрелы у тебя зачинатель отнял! Я всегда знаю, постоянно помню! И мои желтого Чапая твоя милость стырил, а ми подсунул своего вместе с отломанной саблей – скажешь, далеко не было такого?

– Ну было, ужели равным образом что? Когда получи санках следовать помойную машину цеплялись, твоя милость а раздолбал мои санки во лепешку – автор этих строк но безграмотный пикнул!

– Так мы далеко не специально, а твоя милость специально!

Надя хохотала, слушая данный спор, равным образом Тата также смеялась. Ей было радостно, сколько мамонька что-то около довольна, зачем папашка не без; Будкиным приближенно забавно ругаются.

Вечером, если Будкин ушел домой, Надя стала умывать посуду, а Служкин уложил Тату во одр равно достал книжку Пушкина, дабы уважать ей сказку. Он выбрал «Спящую красавицу». Надя управилась со посудой, а Служкин постоянно до сейте поры читал.

– Закругляйтесь, – велела Надя. – Я вздремнуть хочу. Мне освещение мешает.

– А твоя милость гаси его, – предложил Служкин. – Я засим назубок помню.

– Глупости какие… – пробурчала Надя равным образом погасила свет.

Она легла, а Служкин, сидя держи полу недалече кроватки, читал дальше.

Королевич спасенный Богом искал свою царевну. Он расспрашивал об ней припек – солнышко невыгодный знало. Он расспрашивал месячишко – равным образом месячишко также малограмотный знал. Он спросил у ветра.

– Постой, – читал на темноте Служкин, –


Отвечает метель буйный.
Там следовать речкой тихоструйной
Есть высокая гора,
В ней глубокая нора;
В праздник норе, в тьме печальной,
Гроб качается чистый
На цепях в среде столбов.
Не кажется ничьих следов
Вкруг того пустого места,
В волюм гробу твоя невеста.

Служкин остановился. Тата спала равно дышала ровно. Надя закуталась во одеяло, отвернулась ко стенке равным образом плакала.

Служкин сел получай кроватища равно погладил ее.

– Ну, Наденька, отнюдь не плачь, – попросил он. – Ну перетерпи… Я тогда как и разрываюсь через любви…

– К кому? – глухо вроде в танке равно гнусаво спросила Надя. – К себе?

– Почему а – ко себе?… К тебе… К Таточке… К Будкину… К Пушкину.

Бетономешалка

В середине февраля Будкин возил Служкина в исследование во травмопункт. Он пожелтел ото выкуренных сигарет, нонче ждал Служкина в таком случае с хирурга, в таком случае не без; рентгена, околачиваясь согласно коридорам больницы во толпе перепуганных детей, побитых старух равно похмельных мужиков. Наконец возлюбленный дождался, ругаясь, погрузил Служкина во машину равным образом повез домой.

Погода стояла снежная, студеная равно пасмурная. Дорога сообразно ступицу колес была завалена серо-бурой толпой снега, смешанного не без; грязью. Перелопачиваемая автомобилями, буква мамалыга ездила удовлетворительный в области черному, обледенелому асфальту. На автобусных остановках мерзли толпы, равным образом вслед за сотню метров прежде них по-под обочины тоскливо торчали, протянув руки, голосующие.

Будкин паче чаяния затормозил. Девушка во парке перебралась сквозь сугробище от прослойками сажи да открыла переднюю дверцу.

– Привет, – сказала она. – До города либо — либо домой?

– А куда как хочешь, – ответил Будкин. – С коллегой поздоровайся.

Девушка оглянулась. Это была Кириена Валерьевна.

– А, сие ты… – неряшливо сказала она, увидев Служкина.

– Только спервоначала автор его ко дворам забросим, – предупредил Будкин.

У подъезда некто выволок Служкина изо машины, повесил себя возьми шею равным образом попер выспрь сообразно лестнице. Кируся кзади несла будкинскую шапку.

– Я позвоню, а ваша сестра на срок капуцин попейте, – предложил Будкин, сбрасывая Служкина на прихожей, равно прошел на комнату для телефону.

– Проходи держи кухню, – безрадостно сказал Служкин Кире. – Кофе там. Можешь неграмотный разуваться. У меня пустое место далеко не разувается…

– Алё, Дашенька? – раздался звук Будкина. – Босса позови.

– Что-то твоя милость нынче квёлый, – расстегивая парку равным образом усаживаясь на кухне бери табуретку, заметила Кира. – Без обычных своих подначек…

– Подначки на заначке, – заторможенно отшутился Служкин, в книжка числе и чайник.

– Ничего у тебя дома, уютно.

– А что-что твоя милость хотела? Чтобы у меня получи и распишись окне эшелетт была да в мокрых бетонных стенах гвоздем было выцарапано «Долой самодержавие!»?

– Разогреваешься, – хмыкнула Кира. – Как нога?

– В больнице сказали, который поспешно возьми передовую.

– Как так например твоя милость ее сломал-то? – госпожа глянула в гипс.

– Пьяный катался вместе с горки бери санках да врезался на березу.

госпожа надменно сморщилась.

– В общем, ми нравится, – подумав, сказала она, – аюшки? твоя милость малограмотный строишь с себя супермена. Однако ерничество твое унизительно.

– Я безвыгодный ерничаю. Спроси у Будкина: что-то около равным образом было.

– Что-то у тебя в качестве кого ни история, в такой мере анекдот, равным образом хоть где твоя милость придурком выглядишь.

Служкин закурил да придвинул швабрики Кире.

– Любой байка – сие драма. Или инда трагедия. Только рассказанная мужественным человеком.

– Ну-у, твоя милость себя на высокой ноте ценишь!… – сказала Кира. – А впрочем, чему после этого удивляться? Твое ерничество равно подходит с твоей гордыни.

– Вот ажно как? – ненатурально изумился Служкин.

– Ну да, – ничтоже сумняшеся подтвердила Кира, стряхивая пепел. – С одной стороны, твоя милость сим самоуничижением маскируешь гордыню, равно как богатый маскируется дырявыми башмаками. А из новый стороны, тем самым твоя милость да выдаешь себя со головой.

– Каким сие образом?

– Своей уверенностью на том, который тебя серьёзно ни одна собака далеко не воспримет вслед за балбеса, каким твоя милость себя выставляешь.

– Я малограмотный выставляю, – возразил Служкин. – Я рассказываю правду. Только занимательно рассказываю.

– Для тебя принципы правды равно неправды неприемлемы, как бы для того романа. Твои маски этак срослись от тобой, сколько сейчас составляют единое целое. Даже слово-то сие – «маски» – безграмотный подходит. Тут поуже никак не маска, а какая-то пластическая действие держи душе. Одно непонятно: про ась? тебе сие нужно? Не вижу цели, которой дозволительно добиться, производя дурацкое впечатление.

– Могу тебе обозвать мильон таких целей. Начиная от того, что-то хочу выделиться изо массы, кончая тем, в чем дело? со мной таким полегче жить. Впрочем, разве твоя милость помнишь классиков, «всякое изящные искусства: музыка лишено цели». Так в чем дело? возможен тип «в кипень мир по образу на копеечку».

– Не знаю касаясь искусства равно безграмотный помню классиков, да таким выпендриванием тебе нуль далеко не добиться. Сколько ни прикидывайся дураком, денно и нощно не кошелек от деньгами кто-нибудь глупее тебя, беспричинно аюшки? сим невыгодный выделишься. И другим со тобой водиться несомненно безвыгодный будет, ибо что-то твоя милость бояться веский человек. Не обольщайся получи таковой счет.

– Отцы думают иначе.

– Отцы – сие твои школьники с девятого «бэ», да? Глупо расчислять решающим вывод четырнадцатилетних сопляков, которые околесица во жизни безвыгодный видели, никак не понимают равно навряд ли поймут. Конечно, получи первоначальный суждение твоя милость податливый: мягкий, необидчивый, воздушный бери подъем, коммуникабельный… Но твоя милость похож в бетономешалку: сплетать ее легко, а не без; места отнюдь не сдвинешь, да в середке – бетон.

– Ты с меня просто какую-то демоническую лицо сделала, – усмехнулся Служкин. – Страшнее беса посредь леса. А какое на общем-то тебе рукоделие прежде меня? Я тебе отнюдь не мешаю. Чего твоя милость заявляешься семо равным образом начинаешь меня в приманка парафафы разлагать?

Кируся легко и просто засмеялась.

– Не знаю, – прямолинейно призналась она. – Такое во твоя милость у меня любовь вызываешь – повозиться во твоем грязном белье. Чужая уязвимость, а значит, чужие тайны, у меня вызывают циничное жажда повесить их возьми заборе. Только эпизодически находятся люди, имеющие тайну по-настоящему. Гордись: ты, ко примеру, удивительный тварь для того моей охоты.

– Может, твоя милость во меня влюбилась, а? – предположил Служкин.

– Ну как бы не так! – открестилась Кира. – Твоя самонадеянность меня изумляет! Ты мне, конечно, интересен. Если бы мы об тебе слышала с кого-то другого, так твоя милость был бы притягателен. Может, тут-то бы пишущий эти строки да влюбилась во тебя – заочно. Но когда-никогда собственными глазами видишь ли целое это, – возлюбленная чванливо обвела Служкина сигаретой, – так нетрудно занятие какое-то.

Из комнаты, хехекая, вышел Будкин.

– От него равным образом беспричинно уж летят клочки согласно закоулочкам, – сказал он. – Хватит, Кира. Ехать пора.

– Ты подслушивал! – плачевно воскликнул Служкин. – Ах ты, Будкин, вульгарная твоя милость саблезубая каналья! – Он поднял костыль, приладил его ко плечу, прицелился во Будкина равно выстрелил: – Бах!

– Мимо, – хехекнув, ответил Будкин.

Термометр со фонарями

Будкин открыл Служкину дверца завернутый, как бы во тогу, во ватное одеяло, как римский дворянин на далекой северной провинции.

– Ты аюшки? на такую рань? – удивился он.

– Хороша рань, пишущий эти строки ранее три урока отдубасил…

В ванной у Будкина шумела вода, кто-либо плескался.

– Ты, зачем ли, затем моешься? – разуваясь, спросил Служкин.

– Я, – хехекнул Будкин, возвращаясь получи постеленный диван.

– Вечно у тебя жилище всякими шлюхами вокзальными набита… – проворчал Служкин, минуя во комнату равным образом плюхаясь на кресло.

– Ты почему этакий свирепый? – спокойно спросил Будкин, закуривая.

– Объелся репой, вона да свирепый…

Тут во ванной замолкла вода, лязгнул шпингалет, да во комнату а именно вдруг вошла полногрудая незамужница во одних трусиках. Увидев обомлевшего Служкина, возлюбленная покраснела через злости равным образом прошипела:

– Предупреждать надо, молодожены люди!…

Она пылко сгребла со стула груду своих тряпок, выбежала изо комнаты да снова-здорово заперлась на ванной.

– Это аюшки? следовать зрение с публичного заведения?…

– А-а… – Будкин нетвердо махнул рукой. – Вчера уныло стало, мы решил покататься. Она попросила подвезти… Вот предварительно утра равным образом возил.

Служкин не проронив звука покачал головой. Они курили равно ждали девицу, только девица, выйдя с ванной, далеко не заглянула на комнату, памяти оделась на прихожей равно вылетела во подъезд, бахнув дверью.

– Может, возлюбленная твое фамильное кераргирит унесла? – задумчиво предположил Служкин. – Или одногодичный ассортимент хозяйственного мыла?… А твоя милость однако лежишь, наравне бычарик во писсуаре.

– Ладно, встаю, – закряхтел Будкин да прогрессивно поднялся. – О! – сказал симпатия да взял со стула кружевной сизо-черный лифчик. – Еще один!… Хочешь, Витус, покажу тебе свою коллекцию забытых лифчиков? Там да ото Киры имеется…

– Могу тебе поперед кучи под вечер сызнова равно Надин принести, – беспросветно ответил Служкин. – Или поуже есть?

– Как тебя, Витус, до сей времени суша носит? – на сердцах заметил Будкин и, тучнее запахивая одеяло, побрел с комнаты. – Пойдем на кухню кофеек пить… Эта Света – иначе говоря наравне ее? – голова согрела…

– На Свете счастья нет… – пробормотал Служкин.

В кухне возлюбленный сел после питание равным образом нелегко замолчал.

– Что, ещё тебя днесь ученики надраили? – испытующе спросил Будкин, одной рукой разливая кофе, а второй придерживая одеяльце бери груди.

– До жемчужного отлива, – кивнул Служкин.

Уже целую неделю спирт ходил сверху работу. Первый но урок, что ему поставили, оказался уроком во девятом «В». Служкин сам по себе попозже признал, что, сидя на гипсе, некто мелочь утратил зрение реальности, а благодаря чего явился получи задача малограмотный вроде Емельяша Пугачев на Белогорскую крепость, а по образу разночинец, совершающий «хождение во народ». И племя малограмотный подкачал.

По служкинским меркам, задача проходил изрядно мирно. Но сие потому, сколько самое становая жила Служкин просмотрел уже во начале. Дело на том, который во его кабинете во его отлучка вела уроки Кирка Валерьевна. Она да оставила получи и распишись учительском столе целую стопу тетрадей шестиклассников. Проходя мимо, Градусов хватко равным образом помаленьку стащил эту стопу, а следом раздал тетради своим присным. Присные равным образом помалкивали огульно урок, разрисовывая тетради самыми погаными гадостями.

На перемене Градусов эдак а малозаметно положил стопу обратно. Следующим уроком у Служкина зияло «окно», возлюбленный решил наложить доверху дневник равно ненароком столкнул тетради сверху пол. Тетради упали, рассыпались, раскрылись – тут-то Служкин да узрел художества.

Плача жгучими слезами бешенства равным образом бессилия, Служкин листал изгаженные тетрадки. В творчестве зондер-команды нашли повторение интимные забавы ни всего лишь его самого, же равным образом итого педколлектива школы. Однообразные рисунки да однообразные матерные подписи ничем, выключая глупого равно глумливого похабства, удивить никак не могли.

Но против всякого чаяния посреди прочей дряни Служкин наткнулся нате единый группа графических работ, шикарно наименованный «Ночные мазючки Географа». Такие а похабные согласно содержанию, сии рисунки были сделаны уверенной равным образом легкой рукой. Кроме того, во них отнюдь не было равнодушного издевательства – наоборот, они были полны едкого да беспощадного ехидства, черт вместе с ним равным образом недоброго, зато точного равно на меру. Рассматривая сии рисунки одиночный вслед за другим, Служкин случайно фыркнул, а позже затрясся, смеясь, равно ажно схватил себя следовать харя – где-то велико было портретное сходство. Почерк подписей далеко не оставлял сомнений: сие рисовал самовольно мастак Градусов.

Однако со изгаженными тетрадками приходится было несколько решать. Вздыхая равным образом морщась, Служкин сверху перемене побрел ко Кире. Кира, узнав, на нежели дело, незначительно малограмотный вцепилась Служкину ногтями во лицо. «Разбирайся не без; завучем сам, идиот!» – прошипела она. От Угрозы Борисовны Служкин вышел со спиральной завивкой, со оловянными глазами равным образом блуждающей улыбкой олигофрена.

Но Угроза взялась из-за занятие профессионально. Она разом но пошла да вышибла мозжечок с Градусова да присных, отняла у них портфели да оставила только лишь дневники, во которых написала родителям гневное вовлечение возьми вечернюю навстречу не без; Виктором Сергеевичем, дабы Витюха Сергеевич поведал об успехах их чад. Присные вплоть до вечера были разогнаны в области домам, а Градусов оставлен на кабинете географии действовать уборку.

И смотри Служкин не без; Градусовым остались на кабинете единственный возьми один. В углу громоздилась возвышение конфискованных портфелей. После своего триумфа – добытого, правда, чужими руками – Служкин сделался великодушен, а в дальнейшем созерцания гравюр спирт уж безвыгодный был в состоянии замечать во Градусове лишь волосатого троглодита. И Служкин решил потрепаться со Градусовым за душам, равно как не без; другом: мол, какое количество но позволяется равно возьми фиг нужно?

Градусов аспидски сердечно отнесся ко служкинскому порыву. Он смущенно вздыхал, сопел, краснел, шмыгал носом равным образом неправильно бормотал: «Дак че… Все балуются…» Он был весть жалок – маленький, рыжий, нос на двоих рос Градусов. Служкин равным образом самовластно растрогался, инда решил помочь Градусову во приборке, выкинуть мусор. Когда но спирт вернулся на кабинет, так комплект был пуст. Градусов постоянно конфискованные портфели выбросил во окно, почти которым караулили присные, а самоуправно сбежал.

Уже от момент Служкин нераздельно от Будкиным сидел на подвале равно нажирался сливой на крепленом вине.

– Ну наравне а не возбраняется ёбаный свиньей быть, а? – взывал Служкин.

– Да плюнь ты, Витус, – хехекал во отчёт Будкин. – Придуши их, как бы свиней, так точно равным образом все.

– Не могу я, что твоя милость неграмотный понимаешь! Я человека ищу, всю общежитие ищу – человека во другом человеке, во себе, на человечестве, заключая человека!… Так аюшки? а мне, Будкин, делать? Я по вине них ажно самопроизвольно человеком сложение далеко не могу – во сижу тутовник пьяный, а обещал Татке книжку почитать!… Ну почто делать-то? Доброта их никак не пробивает, лоб широк отнюдь не пробивает, шутки никак не пробивают, пусть даже исправительное – равным образом так отнюдь не пробивает!… Ну нежели их пробить, Будкин?…

– Чем черепа пробивают, – хехекал Будкин.

И вона теперь, в кухне, в отдельных случаях Будкин угадал, что-то зондер-команда сызнова проскакала в соответствии с Служкину, во вкусе татаромонгольская конница, Служкин начал изливать финиш своей новой схватки.

– Я днесь весь никак не знал, что-то ми от Градусовым делать. Бога молил, воеже они проспали – в такой мере нет, всей стаей, до самого последней макаки пришли. Сели с тыла бери близкие пальмы равным образом ну во картеж резаться. Только равно слышно: «Дама! Валет! Бито!» Ну, мы налетел сверху них, наравне «Варяг» получи японскую эскадру. Градусов через меня прыг-скок равно вслед второй галерея убежал. Стоит там, самоуправно трусит, а виду отнюдь не подает.

А моя персона все, озверел, на волоске Градусова увидел, поярок сообразно всему телу полезла. «Третий ряд! – ору. – Встать равно отлучиться во сторону, а ведь глотки драть начну!» Смотрю: с прохладцей потекли, меня равно как трансформаторную будку обходят. Остался Градусов один. Сзади – стена, впереди – строй парт, а ради ними – я. А идеже автор – после посылайте после плотником. Заметался Градусов по стены. По роже видно, по образу у него кукундер сердиться начали. Кинулся пишущий эти строки по ряда равным образом начинать из грохотом парты ко стене припечатывать: бах! бах! бах! Школа, наверное, ото ударов из фундамента соскочила. Градусов во жилище брызнул, а моя особа вдогонку вслед за ним совершенно парты на стенку вбил, в дополнение последней, вслед за которой симпатия стоял.

У Градусова с ужаса инда во черепе зажужжало. Он ручонки домашние куцые выставил, в качестве кого каратист, равным образом визжит: «Чего, заниматься любовью будем, да?!» Брюс Ли, блин, недоклеенный. Я во вкусе захохочу в виде Мефистофелю, целых лично незначительно со страху отнюдь не помер. Сцапал моя особа Градусова, выволок изо угла посредством парты, протащил согласно полу равным образом пинком вслед янус вышиб. Дверь закрываю, оборачиваюсь ко классу, говорю: «Конец фильма». И вижу – у всех ставни точно бы микрокалькуляторы: высчитывают, давно каких пределов меня догонять до этих пор можно.

Ну, ладно. Урок что-то тогда поехал. Все сидят немного контуженные. Я им в некоторой степени впрягаю насчет Ямало-Ненецкий округ: о! – говорю, – Ямало-Ненецкий округ! О! А вопрос у меня был первый, в таком случае питаться возьми улице – темнотища. И смотри говорю я, говорю, да сразу – хряпс! – вселенная погас. Что вслед за черт! Все загалдели. Я получи ощупь проем нашел, вывалился на коридор, тама нашарил дистрибутивный щит, перебросил носяра – сияние зажегся.

Талдычу далее по части инерции, да одновременно вдругорядь – бэмс! – аристократия погас. И следовать дверью слышно: цоп-цоп-цоп – неизвестный через рубильника сматывается. Тут стрела-змея зондер-команду прорвало по-настоящему. Девки визжат, пацанов по части башкам пеналами лупят, пацаны орут, девок после сиськи хватают, учебники нет слов безвыездно стороны полетели. Пока ваш покорный слуга накануне щита добрался, черт-те где сделано швабрики испепелять начал. Включил аз многогрешный сияние – по сию пору в духе вместе с марафона, через силу дышат, языки вываливаются.

Дошло по меня, аюшки? невыгодный `иначе в качестве кого Градусов после этого подкоп строит. Хорошо, диктую дальше, а сам, однако, портун во стойло приоткрыл да краем бельма секу. И точно! Минут от пятерка крадется мимо какая-то низкорослая, носатая видимость – да шмыг ко щиту! Я рванулся для выходу, а огонь – чпок! – равно погас. Я со лишь разгона наравне налечу в парту, так точно во вкусе бери девку какую-то хлопнусь! Все, думаю, Градусов. То, что-то первоначально было, – сие преамбула. А без дальних разговоров тебе хорош амбула. Включил моя персона свет, запер дверь, чтоб с кабинета сам черт малограмотный выбежал, а самовольно у лестницы вслед домиком во коридоре притаился. Жду. Знаю: Градусов придет.

Минут пяточек прошло, штифты мои для темноте привыкли, да видишь слышу, получай лестнице тихо-тихо: цо-о-оп, цо-о-оп, цо-о-оп… И представь, Будкин, фантастическую картину: тьма, коридор, дверной косячок с грехом пополам белеет, да по поводу него медленно-медленно выезжает значительный Градусовский нос, в качестве кого крейсер «Аврора» по причине Зимнего дворца. Я дотерпел, в эту пору огульно носишко вылезет равным образом отверстие появится, да во вкусе засадил на нынешний гляделки своим кулачищем: бабамс!! Градусова можно подумать волной смыло, всего лишь наместо носа у косяка сапожищи его мелькнули. Укатился некто наверх объединение лестнице, приблизительно при помощи три пролета вскочил держи бежим равным образом дунул дальше… И со первого этажа донеслось предварительно меня, по образу некто заревел: «У-ы-ы-ы!…»

Служкин замолчал, вертя во пальцах незажженную сигарету.

– Так ему равно надо, – с удовлетворением хехекнул Будкин.

– А ми его адски какая досада стало… – сказал Служкин.

– Ладно, Витус, – помолчав, истомленно произнес Будкин. – Это ужак слишком. Пускай твой Термометр от фонарями походит. Может, разглядит чего…

– А твоя милость чей знаешь, аюшки? у него один, бленда уж был впредь до меня?

Будкин открыл рот, закрыл клюв равно начал ожесточенно зудеть почти одеялом, ровно его одолевали блохи.

– Э-э… – промямлил он.

– Ну, давай, колись, – нелюдимо поторопил Служкин.

– Понимаешь, Витус… – со трудом начал Будкин, вытащил с одеяла руку равным образом принялся скрести голову. – Ты ми рассказал ради те рисунки, неужто да это… В общем, во первый день недели автор этих строк его нечаянно увидел держи улице – помнишь, твоя милость ми его где-то показывал? – неужли и… вмочил. Предупредил: будешь до оный поры выкаблучиваться – инвалидом сделаю.

Служкин неутешительно кивал головой, кивал равно нечаянно засмеялся:

– Не шибко, видать, дьявол тебя испужался, неравно теперь снова…

Будкин мученически сморщился равным образом сразу как и захехекал.

– А я, Витус, того… Забыл ему сказать, возьми каком уроке запрещено выпендриваться…


…У Будкина Витька просидел, наверное, общий час. Они сыграли на шахматы, пообедали, снова-здорово сыграли на шахматишки равно абсолютно прокисли.

– Пойдем во баню подсматривать? – напоследок предложил Будкину Витька.

Робкий Будкин медленно мялся, так Витька его уломал. Они оделись да вышли с дома. На улице сейчас стояли сумерки. Витька равным образом Будкин далеко не в спешке пошагали для бане.

По дороге Витька заглянул сверху стройку, идеже подобрал длинную, крепкую палку. Потом у школы они свернули держи тыльный двор. Там стоял беспорядок со макулатурой да инвентарем в целях субботников равным образом громоздились кучи металлолома. Витька направился ко куче своего класса равно принялся от грохотом равным образом скрежетом выволакивать от того места железную бочку.

– Давай вернее у «бэшников» возьмем, – остановил его Будкин.

Они выкатили как следует такую а бочку изо кучи восьмого «Б», насадили ее для палку равным образом понесли.

– Хорошо во Америке, у них порнографию показывают… – сказал Витька. – А у нас если бы зашубят, круглым счетом по отношению ко всему убьют…

Будкин далеко не ответил. Витька по сию пору думал, думал равным образом разозлился.

– Интересно, Витус, – одновременно сказал Будкин, – а гляди быть коммунизме на правах будет: также запрещается получай голых смотреть?

– При коммунизме психология короче другая, – злобно ответил Витька. – Тебе равным образом самому никак не захочется.

Будкин в свою очередь задумался.

Они дошли перед бани равным образом направились для крылу, на котором находилось женское отделение. Окна его светились на сгустившемся мраке. Под ними у стены проходила узкая тропинка. Витька да Будкин, осмотревшись, поставили со временем бочку и, помогая доброжелатель другу, вскарабкались наверх.

Сквозь лупа доносился гул да банные вздохи. Стекло было закрашено синей краской, хотя во краске бог знает кто процарапал небольшое окошечко. Витька позволил Будкину вкруг себя взирать очами первым. Будкин прилип для стеклу равным образом долго замолчал.

– Оба!… – против всякого чаяния в страхе зашептал он. – Комарова!…

– Пусти позырить… – засуетился Витька.

Они завозились, меняясь местами, качая бочку да цепляясь из-за жестяной карниз. Наконец Витька приник для окошечку, ожидая, ась? немедленно прежде ним распахнется мир, невозмутимый захватывающих тайн. Но из-за потным стеклом клубился пар, двигались какие-то неясные тени, равным образом Витька нуль неграмотный понял.

И тута постоянно расстояние глядишь вздрогнуло.

С тихим воем Будкин улетел вниз. Витька остолбенел.

Окно нечаянно открылось. Прямо для Витьку во клубах под масть вылезло чье-то физиомордия – овальное, большое, красное, со длинными, тонкими, черными с воды волосами, прилипшими ко лбу равным образом щекам.

– Служкин!… – потрясенно сказала женщина.

Витька отпрянул.

Из оконного проема вылетела лапа да отвесила ему пощечину.

Витька невыгодный успел осознать, ась? делает.

– Гаденыш! – сказала женщина, равно здесь Витька плюнул ей во лицо.

Обрушив бочку, спирт слетел за после Будкиным. Вдвоем они бросились бежать. Они бежали минут пять, доколе никак не заскочили на какой-то подъезд.

– Узнала?… – вибрируя через удушья, спросил Будкин. – Кто это?…

– Дура какая-то… – ответил Витька.

Он лишь только без дальних слов понял, который вслед за юница открыла окно.

Окно открыла Чекушка.

Пусть Будкин плачет

Надя равным образом Таточка еще спали, а Служкину поперек середыша корпеть в кухне вместе с книжкой, равным образом некто решил снижаться во гости. Например, для Ветке.

Дымя сигаретой, некто брел в соответствии с голубым тротуарам изогнутой улочки Старых Речников. Редкие фонари, ровно фруктовые деревья, неутешительно цвели средь сугробов. Вдали, следовать снежными тополями равно крышами, после печными трубами, скворечниками равно лодками бери сараях, ирреально белели сложенные гармошкой пласты многоэтажек. Небо по-над ними было не так исцарапано зигзагами созвездий.

Дверь открыл Колесников и, увидев Служкина, одновременно выпихал его для площадку равным образом выбежал сам.

– Слушай, Витек! – светло зашептал он. – Выручи, гляди приблизительно надо!… – Он ладонью с запалом отрезал себя голову.

– А во нежели дело?… – нерадиво поддался Служкин.

– Мне, понимаешь, требуется изо дому возьми Никс смыться!… Ты скажи, в чем дело? тебе Будкин звонил, аюшки? его в мосту ГАИ остановило да машину получи и распишись стоянку отправило – надо, дай тебе моя особа приехал выручать! – Колесников выдал эту версию со ходу, видно, заготовил заранее.

– Да неужели тебя… – скорчился Служкин.

– Витек, ну-кась вроде братана прошу, в качестве кого дядя мужика!…

С кислой миной вдогон вслед за ним Служкин вошел на прихожую. Ветка выглянула вместе с кухни, увидела Служкина, завизжала равным образом кинулась целовать.

– Да слезь твоя милость из меня!… – отбивался Служкин. – Ветка, никак не ори, занятие есть! Мне лишь который Будкин звонил. Его возьми мосту ментура остановила равным образом машину отняла. Он просит, с целью Вовка его отмазал.

– Прямо сейчас? – удивилась Ветка. – А завтра-то нельзя?

– Завтра будут еще вторые календарные кальпа стоянки, – памяти сочинил Служкин. – А сие умножение платы.

– А почему спирт нам далеко не позвонил? – осторожно спросила Ветка.

– Говорит, звонил, ей-ей невыгодный дым дозвониться.

– Да, блин… – сказала Ветка равно безрадостно посмотрела держи Колесникова. – Это надолго?

– На всю ночь… – невесело ответил Колесников равным образом повесил голову.

– Поедешь?

– Надо. – Колесников нелегко вздохнул. – А так симпатия всхлипывать будет…

– Ну, ладно, – нерадостно согласилась Ветка равным образом пошла получи и распишись кухню, хотя оттедова крикнула: – А ты, Витька, раздевайся, проходи.

Колесников просиял да показал Служкину лаконичный вампир вместе с оттопыренным большим пальцем. Служкин скривился равным образом показал ему краткий живодер от оттопыренными большим пальцем равным образом мизинцем. Колесников осуждающе развел руками, дескать, касательно нежели речь! Служкин неторопко раздевался, а Колесников поспешно одевался.

– Ну, аз многогрешный поехал! – крикнул симпатия на квартиру, нахлобучивая шапку.

– Будешь не без; Будкиным брякаться – надо же ото меня передай, – сказал Служкин, равно Колесников, шурупящий усмехнувшись, свысока похлопал его соответственно плечу.

Колесников выскочил вслед дверь, а Служкин направился во кухню.

Ветка размашисто нахлестала чаю на двум чашки.

– Витька, а твоя милость правду сказал по поводу Будкина? – спросила она.

– А что, ваш покорный слуга во чем-то прокололся? – затревожился Служкин.

– Да нет… Просто во окончательный месяцок Колесников ранее который-нибудь однова под своей смоковницей далеко не ночует. Самое подозрительное, что-то у него ввек надежная отмазка имеется. Я медянка подумывала, неграмотный завел ли возлюбленный себя любовницу? Девки знакомые говорили, в чем дело? видели его от какой-то бабой…

– Может, подследственная? – хладнокровно предположил Служкин.

– Иди ты, – фыркнула Ветка.

– А неравно да любовница, что такое? твоя милость сделаешь?

– У-ух! – зашумела Ветка. – Я ему о ту пору устрою тарарам! Всю рожу расцарапаю, посуду перебью!

– И аюшки? задним числом тарарама?

– Ну-у… возьму со него слово, зачем значительнее невыгодный повторится, равным образом ужотко быть будем. Шурупу-то папаша какой-никакой, а нужен.

– А неравно повторится?

– Тогда разведусь. Только на первых порах другого папу найду, хорошего равным образом из квартирой. А временно подыскивать буду, Колесникову всю общежитие отравлю.

– Сурово… А после меня твоя милость замуж бы пошла?

– Ты что, ми речь делаешь? – заподозрила Ветка.

– Просто выясняю, гожусь мы единаче во женихи alias сейчас нет.

– Конечно, пошла бы. Ты душа веселый, легкий, без участия проблем.

– Чего а поначалу никак не шла, рано или поздно звал?

– Молодая была, дура.

– А не долго думая старушка равным образом мудрая?

– А без дальних слов невеста равным образом мудрая, – уязвленно поправила Ветка. – Чего твоя милость разговор-то об этом затеял? Ты, случайно, Колесникова безвыгодный пользу кого сего отослал? Может, твоя милость Будкина подговорил, чтоб некто его позвал? Колесников свалит, а твоя милость здесь со мной получи целую найт останешься, а? Ты получи и распишись такое способен.

Служкин крякнул.

– А как бы тебе чище нравится? – спросил он.

– Да быстро паче так, нежели дьявол бы ко любовнице пошел.

– Ага, тебе, значит, не грех изменять, а ему нельзя? Тебе орден, а ему объединение морде? – Служкин по-будкински захехекал. – Сама-то вничью неграмотный выгодно отличается его. Тоже ему токосъемник приставила прежде второго этажа.

– Да никак не на волюм дело, Витька! – возмутилась Ветка. – Мы а человек современные, свободные! Главное – неграмотный то, почто изменяет, а в духе относится! Я вовеки людей отнюдь не смешиваю: Колесников – сие во всякое время Колесников, твоя милость – спокон века ты. А в целях него весь бабы одинаковы, всего лишь бы сматываем удочки раздвигали! Для него что-нибудь я, почто какая-нибудь банжиха – одно да ведь же! Вся да разница, который ваш покорный слуга даю спокон века равным образом бесплатно!

– Эк твоя милость его разделала… – хмыкнул Служкин. – На фиг тем временем тебе со ним таким жить?

– А в чем дело? делать-то? Вляпалась, во да сижу! Ты замуж неграмотный берешь, а оставшиеся вничью никак не отличается как небо с земли Колесникова.

– Уф, Ветка, ужели равно загрузила твоя милость меня, – вздохнул Служкин.

– Ладно, в чем дело? болтать попусту, – согласилась Ветка. – Шуруп спит, синь порох неграмотный знает. Ты оставаться на ночлег будешь?

– Господь от тобой!… – ужаснулся Служкин.

– Тогда моя персона на ванну минут бери десять, а твоя милость подожди.

Ветка улетела на прихожую, заперла плита равным образом скрылась на ванной. Слышно было, в духе зашлепали объединение полу ее босые ноги, позднее зашипел душ. Служкин закурил, выключил во кухне огонь равно подошел ко окну.

Отсюда заништяк был виден вполне затон. Ярко озаренный прожекторами, дьявол лежал посередине тьмы по образу остров. Корабли загадочными кристаллами были вморожены на зеркало уродливо белого льда. Было кайфовый во всем этом несколько космическое: все беф-строганов слепящего света на океане черноты равным образом далеко линия мелких звездочек – фонарей возьми дамбе, – кажется доставленный во сторону краевой ветвь спиральной галактики. Шум ретивое напоминал художественный свист вселенского эфира.

Но гул умолк, проем ванной скрипнула, равно Ветка вышла.

– Бросай сигарету, – на ухо велела она. – Пойдем на комнату.

В комнате Служкин сел получи и распишись диван, а Ветка хлопнулась рядом, прижавшись для нему. Служкин обнял ее.

– Ну, отнюдь не думал, безграмотный гадал… – пробормотал симпатия равно принялся прикладываться к чему Ветку на губы.

Ветка поддавалась от жаром да энергией. Служкин расстегнул поверху донизу пуговицы ее халата, положил руку в ее вспыльчивый живот, не торопясь повел ладонью кверху да взял, как бы грушу, тяжелую да крупную бюст Ветки. И здесь изумительный входной двери заелозил ключ.

– Колесников вернулся! – вполголоса крикнула Ветка, слетела от дивана равным образом основные положения беспорядочно застегиваться.

– Великий монах изгадил сортир, – чрез зубы, через силу никак не зарычав, сказал Служкин, встал, ушел держи кухню, включил планета да злобно обрушился получи табуретку.

Ветка отщелкнула собачку, равным образом Колесников наконец-то вошел.

– Чего закрылась-то сверху сто оборотов? – вспыльчиво спросил он, разуваясь. – Чего тут, украдут тебя, ась? ли?… Служкин ушел?

– Нет, нате кухне сидит, – ответила Ветка и, подумав, добавила: – Курит.

Служкин безотказно вытащил сигарету равным образом закурил. Мягко идучи во одних носках, Колесников прошел возьми кухню равно поставил до Служкиным возьми верстак бутылку водки.

– Обломала симпатия меня, – неслышно сказал Колесников. – Насовсем равно на веки веков выгнала. Сейчас со горя положения риз будем.

Ветка появилась во дверях кухни.

– Ты зачем вернулся-то? – спросила она.

– Автобуса долготно малограмотный было. Холодно ждать.

– На улице – огрех два…

– Минус пара – жара, зачем ли, по-твоему?! – рявкнул Колесников.

– А твоя милость говорил, Будкин визжать будет… – капли робко, согласно инерции сказала Ветка.

– Да пряности от ним, – махнул рукой Колесников. – Пускай плачет.

Сосна сверху цыпочках

Когда красная профессура ввалилась на кабинет, возлюбленная увидела Служкина, на пуховике да шапке сидящего из-за своим столом да качающегося бери стуле. Изо рта у него торчала незажженная сигарета.

– Это у вас, Витя Сергеевич, новая стиль физра вести? – колко спросил Старков. – Может, нам ради пивом сбегать?

– В учебнике какая мотив сего урока у нас обозначена?

– Основное акт нашего района, – подсказала Митрофанова.

– В скобочках – поселка, деревни, – добавил Старков.

– А какое три кита деяние нашего района, поселка, деревни?

– Ликероводочный! – крикнули двоечники Безматерных равным образом Безденежных да заржали.

– Судоремонтный завод, – сказала Мария Большакова.

– Вот наша сестра равным образом пойдем в тот же миг для экскурсию вскидывать глаза на кого затон.

Красная профессура взвыла с восторга.

– А позволяется сумки от собой взять? – спросили девочки. – У нас оный физра последний, я позднее мгновенно восвояси пойдем!

– Можно, – согласился Служкин, – однако выкладывайте ми слово…

– Даем, даем! – крикун красная профессура.

– …дайте ми слово, в чем дело? отнюдь не будете рассеиваться равным образом будете стараясь отнюдь не дать пройти ни слова выслушивать то, сколько ваш покорный слуга расскажу для мореплавание получай Каме.

После звонка, на ногах получай крыльце, Служкин пересчитал девятиклассников, толпившихся у ворот школы, наравне ботинки хуй заездом, по мнению головам.

– Так, пара поуже сбежали, – сказал он. – Зашибись. Пойдемте.

Гомонящей один за одним они перетекли Новые Речники, перелесок, шоссе, Грачевник, Старые Речники да вышли получи и распишись взморье затона. День выдался смотрит волком – свежий воскресенье февраля, новый будень зимы. Снег вкруг громоздился Гималаями, а по-над ними тускло блестели окна вторых этажей черных, бревенчатых бараков. Их огромные ватные крыши пугающе насупились, свесив соответственно углам кинжалы сосулек.

– Куда теперь? – с настроением спросила красная профессура.

– Вон для пирушка скамейке. – Служкин указал сигаретой.

Профессура рванула ко скамейке, бросив непреходящий школьный клич: «Кто завершающий – оный дурак!» Но около со скамейкой, оказывается, начиналась славно укатанная горка, вкруг которой валялись куски фанеры да оргалита. Когда Служкин дошагал до самого скамейки, часть изо пацанов сейчас укатился не без; кручи, а другие ловили визжащих девчонок да как и спускали их вниз. Люська Митрофанова, хлюпая носом, собирала втоптанные во зазимок тетрадки равным образом учебники с своего пакета. Служкин зло внедрился во суету рядком горки.

– Э-эй! – заорал он. – Ну-ка, по сию пору ко мне! Веселиться следом будем!

Но сверху Служкина ни один человек невыгодный обратил внимания, на правах бери шумящее по-под ветром дерево. Пацаны ржали, девчонки вопили ему:

– Виктуся Сергеич, скажите им, чтоб малограмотный толкались, а-а-а!…

– Живо поднимайтесь! Всем объединение прогулу влеплю! – грозил Служкин.

На него налетела хохочущая Марианна Большакова равным образом укрылась вслед ним через Старкова, кой несся в области пятам. Старков метнулся мимо правого кармана Служкина – Марина вынырнула из-под левого локтя. Старков побежал по живота – Мария спряталась следовать капюшоном. Несколько обалдевший Служкин перед разлукой ухватил Старкова вслед шиворот.

– А урок?! – свирепо спросил он.

– Блин, точно! – спохватился Старков. – Пойду наших позову!…

Через одну секунду для спине двоечника Безматерных дьявол поуже летел со горки. Служкин бездарно обернулся для Маше.

– Что ж сие такое? – спросил он. – А в качестве кого но пароходство бери Каме?

Раскрасневшаяся Маша, улыбаясь, смущенно пожала плечами.

Служкин обескураженно развернулся, поплелся ко скамейке, сел, закурил равно стал взирать получай затон. И ещё непосредственно составленные на затоне корабли напомнили ему город. Служкин смотрел в надменные, аристократические дворцы лайнеров, возьми спальные кварталы однотипных пассажирских теплоходов, получи на одно лицо со длинными заводскими цехами туши самоходок-сухогрузов да барж, нате вокзалы дебаркадеров равным образом брандвахт, держи трущобы мелких катеров, нате новостройки земснарядов, нате башни буксиров-толкачей за окраинам, получай ухоженные пригороды «метеоров» равно «ракет». Мачты вздымались равно как антенны, вроде фонарные столбы, а оснастка был точно бы троллейбусные провода.

Рядом со Служкиным нате скамейку присела Маша.

– А что, победитель Сергеевич, – растерянно спросила она, – вас аспидски следует выбухать для сие судоходство?

Служкин, далеко не глядючи получи нее, пожал плечами.

– Ну, расскажите мне, – вздохнув, согласилась Маша.

– Урок чтобы тебя одной? – удивился Служкин. – Ладно уж… Иди летай со Старковым. Я переживу.

– Расскажите, – повторила Марина и, улыбаясь, поглядела ему на глаза. – Я а вижу, в духе вас самому хочется…

– Ну что-нибудь ж… – Служкин косо хмыкнул, откинулся вспять да сладковато потянулся. – Ладно, слушай…

И некто начал рассказывать, припеваючи поглядывая сверху Машу, а Марианна слушала, задумчиво улыбаясь, равно смотрела в затон, во котором начиналась весна. Здесь сейчас пожелтел льдом повдоль берега, равно насквозь него проступила вода, а в кругу кораблей зло потемнели тракторные дороги, наезженные ради зиму. С крыш теплоходов экипажи большими фанерными лопатами сбрасывали снег, очищая квадраты небесно-синей краски. Под кормой самоходок чернели вырубленные пешнями проруби к винтов. Трюмы барж предисловий красочно освещались электросваркой. На толкачах звучно скалывали вода из задранных буферов. И однако корабли были увешаны гирляндами сосулек, наросших во недавнюю оттепель.

Служкин увлекся своим рассказом, раскраснелся, расстегнул пуховик, стал прутиком калькировать сверху снегу схемы. Марианна слушала его однажды покаянно равным образом а за совесть рассматривала кривые чертежи сверху сугробе. Красная профессура веселилась у горки, неграмотный замечая служкинских дерзаний, равным образом от случая к случаю Служкин иссяк, с настроением закричала:

– Витюля Сергеевич, а дозволено на флэт идти? Время уже!…

Мария сидела задумчивая, молчаливая. Служкин в свою очередь помолчал, недоброжелательно изучая свою снеговую графику, затем встал равным образом начал лягать сугроб, хороня ее.

– Идти-то не запрещается либо — либо нет?… – отнюдь не унималась профессура.

Служкин двинулся ко девятиклассникам, распихал толчею у горки, вынул с рук заснеженного двоечника Безматерных фанерку.

– В детстве, – весомо сказал он, – ты да я называли сие – «кардонка». Вы поголовно нравоучение мочало чесали, а кататься возьми кардонках в такой мере равно отнюдь не научились. Теперь смотрите: аз многогрешный показываю вас крайний пилотаж. Одно выступление, да лишь во нашем цирке!

– О-о!… – восхищенно застонал девятый «А». – Геогр… Тора Сергеевич ранверсман показывает!…

Служкин отошел назад, разбежался равным образом прыгнул, прижав кардонку ко животу. Грянувшись бери лед, симпатия растопырил растопырки да ноги, равно как «кукурузник», да со криком: «Всем двойки из-за уро-о!…» – исчез внизу во туче снежной пыли.

Присугробившись, Служкин со трудом поднялся получай ноги, оглянулся да увидел, в качестве кого вверху одна ради иной исчезают спины уходящих до хаты девятиклассников. Служкин начал обдуманно отряхиваться. Кромка берега опустела. И предисловий с высоты донесся крик:

– Викта Сергеевич, ваша сестра перчатки забыли!…

Над обрывом стояла Марина равно махала по-над головой его перчатками.

– Маша, никак не уходи! – одновременно закричал Служкин.

Мария опустила перчатки.

– Не уходи! – снова-здорово крикнул Служкин.

– Я жду вас, Витя Сергеевич, – легко ответила Маша.

– Маша, дайте прогуляемся! – орал Служкин. – Как мнимый у нас свидание!… Я тебе сосну получи и распишись цыпочках покажу!…

– Давайте, – засмеялась Маша. – Поднимайтесь.

Но Служкин по непредвиденным обстоятельствам развернулся и, разгребая руками сугробы, двинулся для ледяному полю затона. Пропахав среди старым дощатым пирсом да ржавой кормой полузатопленной баржи, Служкин выбрался получи и распишись свободное пространство. Волоча ноги, некто побрел удалять ото берега соответственно застругам. И со кручи Маше было видно, что канал его взрытых следов, ломаясь, складывается возьми плоскости затона во огромные буквищи: «МАША».

Потом Служкин, задыхаясь, поднялся наверх, подал Маше руку, равно они пошагали за широкой тропинке, до самой верхотуре, равным образом рядом, внизу да следом в ширину – до самого свинцовых полос у горизонта – разлеталась равно гудела нереально-просторная поле реки. Тонкие вертикали сосен далеко особенно проницательно давали проникнуться зловещий границы пространства, по части околице которого тянулась тропа.

– Смотри, – сказал Служкин. – Практической надобности во этой тропе нет, а человеки по сию пору в равной степени ходят. Почему?

Марианна молчала, отнюдь не отвечая.

– Витюня Сергеевич, – напоследях спросила она, – а каким ветром занесло ваш брат знаете однако сие оборона пароходы, а ми рассказывали?

– Как тебе объяснить? – Служкин усмехнулся равно пожал плечами. – Мы чаятельно бы на одном районе живем да в духе примерно бы на разных мирах… Здесь у меня выздороветь детство. Это пользу кого вам – тех, кто такой приехал водиться на новостройки, – «Речники» незначительный звук, затончик чаятельно заводского склада, а домишки сии – бараки. Для нас но по всем статьям сим общество начинался, а продолжался некто – Камой… И почему Кама, залив – на меня можно подумать бы мандара чего-то… Живем автор промеж континента, а в этом месте сразу ощущаешь себя в самом краю земли, можно подумать бери каком-нибудь мысе Доброй Надежды… Конечно, на детстве автор сносно сего неграмотный понимали, да как-никак по-другому равным образом невыгодный считали бы Каму главной улицей жизни. И во нашей жизни по сию пору было связано вместе с этой рекой, в духе во вашей жизни – от автобусной остановкой… Я неграмотный обидный говорю?

Марина понуро улыбнулась равно промолчала. Они медленным темпом шли мимо косых заборов, поленниц, сараев, зарослей вербы, старых купеческих дач почти высокими корабельными соснами.

– И смотри со детства у меня для рекам такое отношение, какое, наверное, первоначально когда-то ко иконам. В природе, ми кажется, хоть куда разлито чувство, же всего только во реках содержится мысль… Ты самочки безграмотный ощущаешь этого, Маш?

– Я недостаточно видела рек, – ответила Маша. – Здесь автор сих строк живем всего двоечка года, а до тех пор жили во городе, идеже дрянной реки невыгодный было. Мама из папой каждое сезон возили меня для море… Вот ваш брат говорили насчет реки, равно мы вспомнила, сколько ми недавно чудеса да и только было примечать много – столько воды, равным образом никуда невыгодный течет…

Служкин целый век молчал.

– Одна с самых любимых моих рек – речушка Ледяная бери севере, – рассказал он. – Весной аз многогрешный тама во туризм собираюсь не без; пацанами с девятого «бэ». Слышала об этом?

– Рассказывали, – кивнула Маша.

– Хочется мне, дай тебе вновь кто-нибудь почувствовал сие – лейтмотив реки… «Бэшники» круглым счетом душу ми разбередили своими сборами, ась? у меня ради Ледяную аж логаэд самолично собой сочинился. Хочешь, прочитаю?

– Конечно.

– Раньше объединение Ледяной шел сплав получай барках, везли не без; горных заводов всякую продукцию… И вона сей логаэд – во вкусе бы гомофония сплавщиков…

– Да вам неграмотный объясняйте, ваш брат читайте, ваш покорный слуга пойму…

Служкин в глубине вздохнул, огляделся соответственно сторонам да начал:


Дальний путь. Серый моросит по-над росстанью.
Как-нибудь беды перемелются.
Ледяной створами равным образом верстами
Успокой душу мою грешницу.
Здесь Ермак со Каменного Пояса
Вел ватаг удалую вольницу.
Будет корысть – Господу помолимся.
Эй, браток, твоя милость возьми со собой нас.
Черный плес. Черти закемарили.
Вешних слез белые промоины
На бойцах, зачем встают с тальника,
Подлецов кровушкой напоены.
Плыли в этом месте струги правда коломенки.
Старый искуситель тешил душу чертову.
Что а вы, судьи согласен законники,
Нас, живых, записали во мертвые?
О скалу бились барки вдребезги.
Шли ко дну, безвыгодный расставшись вместе с веслами.
Но, сбежав с постылой крепости,
Вновь в сплав автор сих строк выходим веснами.
Под веслом омуты качаются.
Понесло – ну да друзья целое выдюжит.
Ничего во мире безвыгодный кончается.
Проживем: вымочит – приблизительно высушит.
Ветхий моленная получай угоре ветреном…
Рваный знак нате валунной пристани…
И некрополь высота поднебесная предрассветное
Палых звезд осыпает искрами.
В города отъезжать отнюдь не хочется.
Навсегда попрощаться – нетрудно ли?
Нам вместе с тобой дарят одиночество
Ледяной голубые росстани.

Марианна задумчиво глядела себя подо ноги.

– Что такое – росстани? – напоследок спросила она.

– Ну, перекрестки, распутья… Там, идеже дороги расстаются.

– Я невыгодный знала, почто ваш брат равным образом серьезные вирши пишете.

– Я никак не пишу, Машенька. Я сочиняю. Изредка.

– Почему но неграмотный пишете? – удивилась Маша.

– Ну-у… – Служкин замялся. – Мне кажется, строчить – сие грех. Писательство – греховное занятие. Доверишь листу – никак не донесешь Христу. Поэтому каковой бы великой ни была литература, симпатия завсегда всего только учила, так вовеки безвыгодный воспитывала. В разница ото жизни. Можешь вручить эту раздумье Розе Борисовне.

– А близ нежели тутовник она? – можно подумать бы пусть даже обиделась Маша.

– Как возле чем? Она а у вам литературу ведет.

– А-а…

Служкин да Мария подошли ко старой сосне у самого обрыва.

– А видишь сейчас посмотри, – велел Служкин, указывая пальцем.

Вешние воды, дожди равным образом ветр вынесли почву из-под сосны, равно симпатия стояла, приподнявшись для мощных, узловатых корнях. Одни истоки торчмя ввинчивались на землю, а другие, извиваясь, наравне змеиные букли Горгоны, амфитеатром торчали во пустоте.

– Ух ты! – ахнула Маша, присаживаясь держи корточки, воеже увидеть получше. – Это равно вкушать ваша пиния получи и распишись цыпочках? А автор столько присест была там, внизу, для пляже, равно в жизнь не безграмотный замечала!…

Служкин подошел для сосне равно похлопал ее в области стволу.

– Давай обойдем ее со пирушка стороны? – предложил он.

Марианна поднялась, подошла ко нему равно заглянула вниз.

– А неграмотный опасно? – простосердечно спросила она.

– Смертельно опасно, – ответил Служкин. – Но твоя милость делай, наравне я.

Он обнял сосну, прижался для ней грудью равным образом животом равным образом по мнению корням засеменил округ ствола. Марина засмеялась, равным образом обняла дуло да откровенный стала переходить объединение корням вслед за из-за Служкиным, смотря во кручь вследствие плечо.

Служкин остановился получи полпути, да Маша, дойдя перед него, также замерла. Они стояли надо пропастью, Служкин обнимал сосновый ствол, равным образом Мария обнимала сосновый ствол. В тишине было слышно, наравне сосенка крохотку поскрипывает, равным образом выспренно надо головами эластично покачивались темно-зеленые, ветхие лапы кроны.

Марина цепко смотрела бог знает куда вниз, черт знает куда за версту по мнению бесчувственный Каме. На висках ее равным образом получай розовых с мороза скулах проступили яблочно-бледные, нервные пятна.

– Тора Сергеевич, – на ухо сказала Маша, – наша сестра от вами упадем…

Последние холода

Седьмого марта во детском садике устраивали зрелище на почтительность Восьмого марта. Служкин пришел единолично – Надя никак не смогла.

Небольшой неф бери втором этаже садика был еще заполнен бабками равным образом мамами во шубах. Поскольку мест отнюдь не хватало, воспитатель отправила Служкина, наравне единственного пришедшего сверху зрелище папу, вслед за скамейкой. Служкин приволок скамейку – длинную, в духе пожарная лестница, – да поставил ее так, дай тебе отхватить ею зрительскую пакет зала. Он первым уселся держи эту скамейку равным образом оглянулся, разыскивая взглядом Лену Анфимову. Лена стояла у стенки посредь тех, кому отнюдь не по головке далеко не погладили места. Служкин махнул ей рукой. Здороваясь со знакомыми, Лена пробралась путем кучно заставленные магазин равным образом села рядышком со Служкиным.

– Привет, – сказал Служкин. – С праздником тебя. И кстати, вместе с прошедшим среди бела дня рождения.

– Ты ажно помнишь? – улыбнулась польщенная Лена.

– Конечно, у меня отличная память, – похвастался Служкин. – К тому но однако записано.

– Как у тебя дела? – спросила Лена, спуская сверху закорки шаль.

– Да приближенно себе. Как обычно. Горе со щами, ему посчастливилось вместе с прыщами.

– Ты стрела-змея расскажи, – засмеялась Лена.

– Рассказывать долго, особенно разве учесть, сколько нечего. Вроде нелепость одна, а что-то равно лопатой безвыгодный перекидаешь. Ногу вишь сломал.

– Поэтому тебя растянуто невыгодный было видно, да? Я хотела у Нади спросить, правда постеснялась, обидный возлюбленная у тебя строгая…

– Дорогие наши мамы! – произнесла воспитательница, выгоняя на неф табунок детишек равно выстраивая их. – И по пути папа, – добавила она, посмотрев получи и распишись Служкина.

Женщины во зале слаженно засмеялись.

– Это выше- папа, Витя! – крикнула Тата.

– Сегодня ваши будущее страны приготовили вы доклад равно подарки!

– Й-и!… – ради дактилоскопия взвизгнула, на правах лошадь, музруководительница так, почто Служкин вздрогнул, равно ударила по мнению клавишам.

Детишки равным образом детоводица кто как запели. Точнее, первоначально запела воспитательница, впоследствии начали с оглядкой подсоединяться дети. Мамы, растрогавшись, притихли, всего-навсего на углу какая-то бабуленька бубнила: «Раньше сгущенка было двадцать семь копеек, булочка сорокаградусная – восемнадцать, булочка черная – четырнадцать…»

Утренник начался. Дети разом усердно читали стихи, звонче всех со выражением крикунья воспитательница. Потом слова стали произносить поодиночке: кто именно серебристо тараторил, кто такой неясно мычал. Воспитательница вполголоса получай круглый салон подсказывала пустословие забывчивым. Андрюша рассказал свое стихотворение смотря на пол, едва беззвучно. Лена смущенно пожаловалась Служкину:

– Он в домашних условиях неплохо читал, а для людях стесняется…

Тата в свою очередь кой-как слышно тоненько прочла:


Весенний празднование ликующий пришел днесь для нам,
И с выражением светит солнышко чтобы наших добрых мам.

В стихах в свою очередь упоминались «весенние деньки», «звонкая капель» равным образом прочее, зачем выдавало детсадовскую самопальность сих опусов.

– Значит, Витя, твоя милость малограмотный знаешь для двенадцатое число? – бесшумно спросила Лена.

– А что-то было двенадцатого? Драка либо — либо революция?

– Ирида Антоновна умерла.

– Чекушка?…

Служкин медленно молчал, глядя, вроде три «ха-ха» танцуют мальцы подо барабанные аккорды изношенного пианола – парами, вместе с приседаниями, уперев растопырки во бока.

– Нет, ваш покорнейший слуга малограмотный знал, – сказал Служкин. – Я суммарно ее затем школы неграмотный видел… Чем симпатия занималась возьми пенсии?…

– Летом сверху даче копалась, в рынке рассаду продавала.

– Ну равно ну… – Служкин покачал головой. – А мы ко ней аж на месяцы безвыгодный ходил… Слышал, зачем наши собирались, а далеко не пошел… Виноват моя особа прежде ней…

– Да всё-таки наша сестра виноваты, – заметила Лена. – Чего литоринх там…


…Дверь открылась, равно звон оборвались, как следует выключили магнитофон. Вошла Чекушка. Лицо у нее было во красных пятнах. Ничего неграмотный говоря, возлюбленная села следовать стол. Класс замер, ожидая худшего.

– Ребята, – сказала Чекушка, обводя парты блестящими глазами. – Вчера умер Лёся Ильич Брежнев.

В перси у Витьки чисто хоть сколько-нибудь бахнуло. Скамейка поплыла из-под зада. И мгновенно зашумела кровь, заколотилось сердце. Целую минуту, малограмотный поддерживаемая ничем, во классе стояла тишина.

Чекушка достала платочек равным образом кончиком прикоснулась для уголку глаза. Вздох прошел в соответствии с рядам.

– Уроков безграмотный будет, – втихомолку сказала Чекушка. – В стране объявлен трехдневный траур. Тихонечко собирайте портфели равным образом марш домой. В одиннадцать довольно митинг. Приходите во парадной форме.

Никто безвыгодный пошевелился. Только уже после подождите глуховатый Сметанин на ушко спросил у своей соседки Ларисы Самойловой, зачем стряслось, равно надсада разрядилось. Класс защелкал замками портфелей, забренчал пеналами, захлопал учебниками.

– Мальчики, который сознательный, – попросила Чекушка. – Останьтесь помочь спрятать актовый зал. А Лену Анфимову ждут на совете дружины.

С болтающимся портфелем во руке Витька во числе последних вышел во коридор. Из всех классов для раздевалкам валили школьники. Витька встал для окну равно в молчании глядел, по образу старшеклассники да младшеклассники исподлобья равно одинаково сконфуженно проходят повдоль портретов правительства нате стене. К самому первому, пододвинув стремянку, от молотком равно черной ленточкой влез физрук Дроздов. В губах спирт держал обойные гвоздики. Около учительской тесной группой стояли учителя от журналами равным образом сумками.

И тута Витьке выходит страшно. Тут дьявол интуитивно почувствовал, в качестве кого черная пустота, разъедая, растекается по-над страной равно всё-таки зло, аюшки? прежде было сильно сковано равно связано, освободилось равным образом ныне исключительно выжидает.

Отправляться восвояси ему малограмотный хотелось. Неуютно было под своей смоковницей одному от такого склада тревогой во душе. Минут цифра симпатия сидел получай подоконнике, болтая ногами да размышляя об жизни. Потом дьявол увидел, что-то сообразно пустому коридору подходит Чекушка, равным образом спрыгнул, этак по образу трудиться держи подоконниках малограмотный разрешалось.

Чекушка отперла портун кабинета, увидела Витьку да позвала:

– Витя, подойди сюда.

Витька взял портфельчик да поплелся ко ней.

– Зайди, – попросила она.

Витька вошел во кабинет. Чекушка закрыла дверь, поставила свою сумку возьми стол, поправила плед равным образом присела бери краешек парты. При неофициальных разговорах возлюбленная ввек садилась получай парту.

– Почему на хазу невыгодный идешь? – поинтересовалась она. – Родители вновь на командировке?

– Ну, – с тяжелым сердцем подтвердил Витька.

– Да-а… – вздохнула Чекушка. – Самые трудные дни, в отдельных случаях однако человеки должны присутствовать вместе, твоя милость остался минус самых близких людей… Ну, ничего, тогда друзья, наверное, помогают?

– Ну, – неточно согласился Витька.

Чекушка отвернулась ко окну.

– Смотри, аж ненастная какая… Все-таки неграмотный без затей индивидуальность умер. А получи и распишись в-седьмых ноября, помнишь, какое солнопек было? Он о ту пору еще кошмарно недугующий получи и распишись трибуне стоял… – Она в который раз вздохнула. – Не хочется, Витя, в надежде да ваша младость начиналась не без; тяжелых времен…

Витька молчал.

– Мы из ребятами с «творческой группы» решили утвердить пир памяти по части Леониде Ильиче, – поделилась Чекушка, равным образом Витьку кольнула ревность, что-нибудь его изо «творческой группы» выперли. – И знаешь, Витя… Мы подумали да решили, что-то неча тебе сверх условия сидеть. – Чекушка улыбнулась, равно Витька в свою очередь кротко скривился. – Возвращайся-ка твоя милость для нам. Сейчас безграмотный промежуток времени с целью мелких ссор.

– Ну, – кивнул Витька.

Ему отсюда следует приятно, зачем его лишение ощущается этак остро.

– У тебя однако поглощать магнитофон? – спросила Чекушка.

– Есть.

– На вечере памяти должна грохотать траурная музыка. Вот автор взяла до некоторой степени пластинок у Павла Ивановича, а твоя милость на дому посмотри, послушай, который лучше, да перепиши получай пленку тот или иной марш. Он да короче греметь получай нашем вечере памяти, хорошо?

– Хорошо, – сказал Витька.

Разобравшись от Чекушкой, Витька езжай во спортзал. На миг разнообразных митингов да линеек высокоспортивный зала превращался во актовый. Сейчас некто был до этих пор пуст. Витька завернул на раздевалку. Там сидели, дожидаясь собрания, Клюкин, Тухметдинов, Стариков с «бэ»-класса, Забуга, ботан Сметанин, пока что кто-то, кого Витька безграмотный разглядел. Но самое главное, после этого был да первый Витькин дружок – Будкин: мелкий, кудрявый, глазастый, по-девчоночьи чудный равно в силу того что беда застенчивый.

– Витус, твоя милость нонче на дому будешь? – спросил он.

– Буду, а что?

– Хочешь перепечатать «АББу»? Мне понтифекс привез. И «Чингисхан» тоже.

– Тащи, – весело согласился Витька.

– У нас, нет-нет да и сказали, сколько Набережные Челны умер, бабы в такой мере выли получи и распишись уроке, – сказал Стариков с «бэ»-класса.

– У нас как и Чекушка ревела, – сказал Клюкин.

– Набережные Челны бы совершенно непропорционально поспешно умер, – произнес Забуга. – Он ранее говорил-то фигово, во вкусе унитаз.

– За него постоянно частный гимнаст говорил. Когда Набережные Челны умер, его расстреляли.

– Ага, симпатия умер-то вчера…

– Всем токмо сказали, что такое? вчера, а нате самом деле пятеро дней поуже прошло.

– Ага, высшая оценка дней, некто бы сделано сгнил.

– Чего гнить-то, холодно…

– Он, по образу умер, с него мгновенно мумию сделали, что с Ленина, чтоб во Мавзолей положить. А дальше передумали. Я «Голос Америки» слушал.

– А идеже его похоронят?

– Их всех хоронят поблизости Кремлевской стены. Только Сталина сперва на Мавзолей положили.

– Интересно, пупок развяжется всё-таки медали Брежнева денут?

– Жене оставят. Или во могилу бросят.

– Выкопать бы…

– Там по образу похоронят, от порядочно дней совершенно подпольно достают да получи секретном правительственном могильник закапывают. Ночью тама танки дежурят, так чтобы шишка на ровном месте далеко не увидел. У меня братик рассказывал, дьявол затем служил.

– А у меня брата изо колонии выпустят, разве короче помилование, – сообщил Тухлый.

– Только близ Брежневе расписание навели, всё-таки равным образом развалится.

– Да который-нибудь порядок… У меня батя говорит, зачем безвыездно пьют.

– Брежнев-то самолично околесица равно безвыгодный делал.

– Коммунисты делали.

– Много они тебе сделали?

– Да олигодон покрупнее твоего. Посмотрел бы я, во вкусе твоя милость теперь бы во Америке держи заводе работал. Да твоя милость бы дальше заключая негром родился.

– Сам твоя милость негр, козел!…

– К Брежневу сверху захоронение америкосовский глава исполнительной власти приезжает. К Ленину равно ведь неграмотный приезжал.

– Подумаешь.

– Вот равным образом подумаешь. К тебе-то сверху могилу ни одна собака безвыгодный придет, всего только автор этих строк приду – знаешь зачем?

Витька поднял шапку да кинул во спорщиков, дай тебе неграмотный подрались.

– Чуханка! – крикнул он. – Если следовать отлично секунд неграмотный передашь, вечная чухня будешь!

Дверь на раздевалку в который раз открылась, равным образом вошел Вовка Колесников с десятого «А». Вместе не без; Леночкой Анфимовой возлюбленный состоял во звене барабанщиков равно не долго думая был на парадной форме – на отутюженных брюках, на белой нейлоновой рубашке от комсомольским значком равно во пионерском галстуке.

– Рота, подъем! – крикнул он. – Линейка в ту же минуту начнется! Спички у кого есть?

Витька полез на отделение равно подал Колесникову коробок.

– Молодец, Витек, подсекаешь, – похвалил Колесников.

Классы многоголовым прямоугольником выстроились по стен спортзала. На стенах торчали баскетбольные корзины да шведские лестницы. На окнах с сквозняка бесшумно позванивали решетки. В белом свете облачного дня блестел крашеный пол. На нем сплетались равным образом расплетались изогнутые контур волейбольной разметки. Там, идеже получи и распишись стене красовалась цель в целях метания мячиков изо разноцветных концентрических кругов, висел ни дать ни взять Брежнева.

Витька, как бы всегда, пробился во первоначальный ряд, идеже оказывались одни девочки. Под образ Брежнева с пионерской комнаты еще принесли специальную скамейку со дырками. В дырки вставлялись знамена. Перед скамейкой стояли учителя равно прямая Тамбова.

– Ребята!

Раньше направляющая линия век говорила «Товарищи!». Но однова сверху линейке на тишине позднее сего болтология Витька ультра- крикливо пробурчал: «Тамбовский волчишка тебе товарищ…» За сие Витькиных родителей вызвали получи педсовет. Тамбова на дальнейшем сменила «товарищей» нате «ребят», а старшеклассники начали свидетельствовать свое почтение не без; Витькой.

– Советское правительство, – медлительно говорила директриса, ровно нате диктанте, – коммунистическая объединение равным образом целый общесоветский люди понесли тяжелую утрату. Вчера скончался… Леонид… Ильич… Брежнев… Траурный панихида объявляю открытым.

– К выносу знамени, – заливисто отчеканила босс совета дружины, симпатия а старшая пионервожатая, Наташа Чернова, – пионерской организации! Борющейся вслед за власть ходить отчество Василия Ивановича Чапаева! Смирно! Равнение получи и распишись знамя!

Гремел вращающийся марш, да во салон внесли знамя. Расставив локти, перехватив полотнище, ратовище держал Колесников – днесь жестокий равным образом недоступный. Впереди равным образом кзади него, подняв шуршики во пионерском салюте, шагали Лена Анфимова равно Люба Артемова. Руки их были на белых перчатках, бежим – во белых чулках, на волосах – белые банты, а путем плечо – алые ленты. Все трое, они шагали во ногу, отбивая шаг. Витька смотрел, во вкусе приближается Леночка, что возлюбленная хочется носок, на правах сверху ней разлетается короткая юбка, что через рубашку просвечивает лифчик, во вкусе на отблеске тяжелого знаменного бархата рыло ее становится нежно-розовым да красивым вдвойне.

Четко поворачиваясь, знаменная групповуха за периметру обошла залец равно заняла, свое место.

– Вольно! – скомандовала старшая пионервожатая. – В заметина памяти!… О Леониде Ильиче!… Брежневе!… Объявляется!… Минута!… Молчания!… Смирно!… Флаги склонить!…

Барабаны сызнова затрещали. Маленькие флаги каждого класса поехали вниз, распускаясь до самого самого пола. Некоторое пора длилась тишина.

– Вольно, – сказала Чернова.

– Ребята, – вновь выступила директриса. – Вся наша местность замерла с горя. Ушел изо жизни знаменитый человек. Со всех сторон Советского Союза на Москву…

«Начинается…» – со скукой подумал Витька.

Домой по прошествии митинга дьявол возвращался вместе с Будкиным. На улице было хмуро, сумеречно ото тяжелых туч по-над городом. То да работа изо окон доносилась траурная музыка. Она но играла в области трансляции для заводе, долетая давно слуха неровными волнами.

– Не знаешь, изумительный сколь соответственно телику похороны? – спросил Витька.

– Не-а. Что, впериться будешь?

Витька пожал плечами.

– Историческое эпизод ведь, – сказал он. – Даже руководитель америкосовский приезжает…

– Интересно, на века ли?… – против всякого чаяния задумался Будкин.

– Не знаю. А что?

– Так… Пока симпатия здесь, они атомную войну-то никак не начнут… – тихомолком сказал Будкин.

Расставшись не без; Будкиным у подъезда, Витька поднялся для себе. Школьную форму некто расстелил получи и распишись родительской кровати – что-то около симпатия делал всегда, в некоторых случаях предки были во командировке.

На душе было весть тоскливо. За окном тянулся невыразительный день. Витька перебрал пластинки – нет, подключать вертуха в свою очередь никак не хотелось. По телевизору показывали симфонический концерт. По радиовещание играла музыка.

Он сделай так для книжному шкафу да остановился, уткнувшись лбом во стекло. Собрания сочинений симпатия находил сильно скучными. На прочих корешках дьявол задерживался, так отвергал их одиночный после другим. Наконец, отодвинув стекло, спирт достал книжку на блестящей обложке, лег получи пол, положив ее пред собой, равно стал читать. Книга называлась: «Л.И. Брежнев. Малая земля. Целина. Возрождение».

Витька читал ее до самого половины пятого, а ко пяти собрался равно чтоб мы тебя не видел на школу.

В Чекушкином кабинете ранее толпились одноклассники. Витька еле-еле вошел, враз а был подозван для учительскому столу равно получил хаяние ради то, что такое? единаче далеко не переписал в шарманка траурные марши. Впрочем, бегло его неприятность отступила получай другой план. Витька сел получай заднюю парту – сейчас никак не изгой, а снова равным образом неграмотный правомочный елда «творческой группы», ежели и какие тама могут являться права, Витька безвыгодный знал, – равным образом проба началась. Витька молчал да наблюдал. Ему чего-то целое получается без меры интересно.

Чекушка громоздилась из-за соседней партой. Взмыленная «творческая группа» стояла у доски. Витька глядел нате страдания своих одноклассников, только сочувствия отнюдь не испытывал. Одноклассники читали тексты – кто такой до этих пор соответственно бумажке, кто именно уж наизусть, сбивались, краснели, повторяли болтовня соответственно нескольку единовременно не без; разными интонациями, сопели, отворачивались ко окну, менялись местами, принимали независимые позы, упрямились равно злились. Чекушка также злилась: ведь молчала, в глубине души кипя рядом виде такого надругательства надо ее сценарием, в таком случае ругалась, покрываясь пятнами, блестя глазами равным образом швыряя получай плита искусанную ручку, так махала рукой да говорила – можно представить бы самоё себя – зачем никуда никак не годится, а так успокаивалась да смотрела без участия замечаний.


Витька вдруг почувствовал сейша симпатии ко Чекушке. Она получи и распишись глазах у всех творила, созидала новое, воплощала на бытье кровный талант, а копия у нее был безмерно неподатлив – Витька сие отличный знал. В действиях Чекушки дьявол глядишь ощутил правоту, а на реакции своих одноклассников – привычную лень, покой равно глупость.

Витька размышлял о во всех отношениях этом, временно шел не без; репетиции домой. Но ступень за ступенью ноябрьский метель да осенняя холодок вынесли изо его головы постоянно умные мысли.

Дома Витька засел вслед за маг списывать траурные марши. Это отчего-то отняло изрядно числа времени. Витьке ранее порядком наскучили заунывные завывания, да тогда на краски пришел Будкин.

– Я, Витус, принес «АББу» да «Чингисхан», – сказал он, вешая получи и распишись хуй куртку.

Витька обрадовался да с глазу сверху глаз от Будкиным от новым рвением уселся вслед за магнитофон. Пока перематывались кассеты, Будкин рассказывал, зачем его предки привезли ему с Москвы джинсы.

– Фиг ли ваша милость чокнулись получи и распишись сих джинсах? – неблагоприятно пробурчал Витька.

– Джинсы-то – зыко, – нерешительно пояснил Будкин, покаянно хлопая девчоночьими ресницами.

– И далеко не зыко ни фига. Штаны равно штаны.

– Это у нас штаны, а во Америке – джинсы, – вздохнул Будкин. – Я бы равно наши бермуды носил, буде бы они нормальные были. А эдак – маменька заставляет американские. Что я, родину продам, если бы их поношу?

– Обидно просто, – сказал Витька, которого неграмотный заставляли переносить американские штаны. – Они нас покупают вслед за сии тряпки, ей-ей да все…

– Не покупают ни фига, – упрямился Будкин. – Вот если бы бы, Витус, меня, например, ЦРУ вербовало или — или шантажировало, эдак аз многогрешный выгодно отличается бы у нас на тюрьму сел, а неграмотный сдался бы, гляди так.

Будкин, видно, огорчился вслед за близкие новые джинсы, а может, да после родину. Он безмолвно досидел, доколе Витька записал себя «Маны-маны», а впоследствии ушел. Витьке получается неловко, сколько дьявол наработка друга, что по сию пору одинаково малограмотный был не прогневайся во том, зачем маменька купила ему вражескую одежку.

На последующий будень Витька безграмотный успел проснуться, вроде вспомнил, сколько ему приходится на школу, равно вдобавок ко девяти. Усилием воли дьявол вытолкнул себя с сна равно схватил хронофор – было помимо четверти одиннадцать.

С сил несть до чего стучащим сердцем симпатия заметался до квартире, отыскивая вещи. Вещи обнаруживались отнюдь невыгодный там, идеже возлюбленный их оставлял. Сунув во ширма кассету из траурными маршами, Витька вылетел получи лестницу, захлопнул дверца да скатился вниз.

Он проспал никак не всего лишь генеральную репетицию, только равным образом всю уборку зала. При одной мысли что до Чекушке человек его замирала равным образом леденела. Он домчался накануне школы, наверное, ни разу отнюдь не переведя дух.

Перед актовым залом, ожидая, толпился народ. Растолкав всех, Витька пробился для дверям. Едва симпатия вошел, приёмом увидел Чекушку, стоявшую поблизости не без; директрисой Тамбовой. Рослая Чекушка возвышалась надо залом, и, разговаривая, никак не сводила со входа блестящих глаз. Лицо ее было бесстрастно, однако лихорадочно румянилось. Чекушка моменталом заметила Витьку. Секунду возлюбленная через всех голов смотрела получи и распишись него, равно Витька кой-как никак не затлел. Но позднее Чекушка отвернулась, можно подумать значительнее безграмотный желала наблюдать таковский гадости.

Витька знал, в чем дело? единаче вследствие высшая оценка секунд Чекушка опять-таки уставится держи него равно изумительный взоре ее бросьте читаться, зачем вследствие нужного обстоятельства возлюбленная согласна получай связь пусть даже из дерьмом, подобным Служкину, равным образом чувствам своим воли неграмотный даст. И нонче длились сии пятью секунд форы, Витька успел затолкать кого-то с сидевших предварительно ним получи и распишись скамейках, втиснулся в ряду ними равным образом утонул на ребячьем море, скрывшись изо полина зрения Чекушки. Пригнувшись, возлюбленный достал кассету, сунул ее кому-то впереди да сказал:

– Передай Чекушке, чтобы ставит, во вкусе стоит, вторая сторона.

Кассета пошла объединение рядам. Витька слышал, вроде повторяют его слова, равно перед разлукой увидел, в духе кассету протягивают на шуршики Чекушке.

Тут Тамбова вышла бери сцену да сказала:

– Ребята! Тихо! Тихо. Сейчас писательский дискотека «Бригантина» восьмого «а» класса покажет нам свою композицию, посвященную памяти раньше срока ушедшего через нас Леонида Ильича Брежнева. Везде тишина. Просим держи сцену!…

Она зааплодировала, да поголовно трапезная захлопал.

Витька расслабился. Он ранее знал, ась? короче дальше, равно сие его малограмотный особенно интересовало. Размышляя, а бы покривить душой Чекушке относительно свое опоздание, симпатия глядел держи Леночку Анфимову да бегло следил после ходом действия.

Вот манифест ко зрителям, вона стихотворение, начинают для биографию Брежнева, опять-таки стихи, вторично биография, высказывания сотрудников, зачитывают страницы книги, биография… Время шло, драматичность на зале рассеялось. На задних рядах зашептались, директор наклонила голову для соседке. Одна Чекушка у сцены сидела вслед столиком не без; магнитофоном целиком неподвижно. Она наблюдала вслед за выступающими, вместе из тем контролируя равным образом являя собой пояснение внимания. Витька окончательно отвлекся, равным образом его одернули, когда-когда Леночка Анфимова да Петров начали говорить:

– Смерть – логичный результат жизни человека, кто всю энергию отдал делу народа.

– Но, в дополнение смерти, до текущий поры да благодарение тех, во чьих сердцах некто остался пребывать навсегда.

– Тех, кто именно продолжает его дело.

– Нас от вами, ребята.

– Почтим воспоминания Леонида Ильича Брежнева минутой молчания.

Зал зашумел, вставая, равным образом затих. Чекушка нажала кнопку магнитофона, подключенного для большим динамикам. И первая бревис до сей времени только лишь вылетела, равно Чекушка до этих пор только лишь оправляла для заду платье, собираясь повесить грабки до швам, на правах Витька до сей времени понял. Вместо траурного марша, со самой середины, от самого крамольного места динамики вынесли в круглый трапезная свист, звон, чередование равно «маны-маны» шведского ансамбля «АББА».

Витька перепрыгнул скамейку да побежал ко выходу. Спросонья симпатия перепутал кассеты, а покаяться было поздно.


Утренник заканчивался. Воспитательница заново построила детишек.

– А сейчас, дорогие мамы, – объявила она, – ребята подарят вы подарки, которые они самочки смастерили!

Другая гувернантка бойко раздала детьми аппликации, читая фамилии авторов нате обратной стороне картонок.

– Ну, что такое? но ваша сестра стоите? – подзадорила возлюбленная детишек. – Бегите, дарите мамам…

Дети сорвались со места да кинулись вследствие зал. Мамы получи задних рядах привстали, протягивая рычаги надо плечами сидевших. Тата в свой черед помчалась для папе, да на толпе ее толкнули, равным образом симпатия шлепнулась сверху пол. Чья-то ноженьки наступила нате ее аппликацию. Тата суматошливо подняла разорванную картонку да заревела.

Служкин подбежал для ней, обнял равным образом унес получай скамейку.

– По… порвали!… – плакала Тата, утыкаясь носом ему на грудь.

– Ну что-нибудь ты, почто ты… – бормотал Служкин, поглаживая ее за спинке равным образом расправляя комканный картон. – Ничего страшного… Мама равным образом такому подарку ужас обрадуется, честное слово!… Ну, хочешь, автор от тобой теперича новую аппликацию склеим?…

Банты щекотали напряженные скулы Служкина.

– Товарищи мамы! – крикнула воспитатель во орущий зал. – Ведите детей на группу, теперь у них короче перекурка да медленный час!

В раздевалке своей группы Тата – со опухшими глазами да красным носом – стащила от себя праздничное платьишко равно сказала:

– Папа, черт из ним вслед за мной днесь Надя придет…

– Мы купно придем, – пообещал Служкин. – И нате санках к родным пенатам поедем.

Отправив Тату обедать, Служкин вышел получи и распишись крылечко равным образом закурил, поджидая Лену. Лена появилась малограмотный скоро. Она вела Андрюшу.

– Проводить вас? – спросил Служкин.

Втроем они долго айда ко воротам садика.

– А у Чекасиной в похоронах наши были? – спросил Служкин.

– Были, приблизительно все. Поживают нормально… Девчонки наши почти не всё-таки замужем, опричь Наташи равно Алки, у всех дети, у кого хоть двое. Про мальчишек никак не знаю: во перчатках были, безвыгодный видно, кто такой из кольцами, а предлагать моя особа постеснялась. Знаю, Васильев равным образом Соколов женились, а Петров пусть даже размножиться успел. Дергаченко во аспирантуре, Васька военный, Сережка на милиции. Галимуллин – коммерсант, домашние киоски имеет, необъятный веночек привез, аппаратура достал…

– А Фундамент так оно и есть получи Лебедевой женился?

– Правда. А Лисовский получи Коньковой с «бэ»-класса.

– А Ветка была?

– Нет, ее в свой черед далеко не было.

– То-то симпатия ми ни аза никак не говорила, – заметил Служкин.

В конце февраля прошла оттепель, да без дальних слов вдругорядь навалились морозы равно непогода. На улице мела метель. В небе, во белом дыму шевелилось бледно-желтое солнце. Было слышно, на правах крупка хлещет соответственно стеклам окон. Вдали, изгибаясь, по витрин магазина скользили снежные столбы.

– А твоя милость самочки как? – под конец поинтересовался Служкин.

– Трудно, Витя, – прямо ответила Лена. – Оля у меня заболела. Свекор несколько не без; Нового возраст застопорить отнюдь не может, весь поддатый вследствие день… Мужу беспристрастный месячишко зарплату никак не платят, обещают общий послать на пожизненный сбыт вне содержания. Он ажно получай будень рождения ми сносно неграмотный подарил – денег нет. Только возьми зарплату свекрови да живем… Андрюшу гляди забрала, вследствие чего в чем дело? днесь во садике детьми подарки вручать будут, а пишущий эти строки следовать него малограмотный заплатила. Вот равно увожу, с намерением отнюдь не видел, безграмотный ревел…

Служкин пушкой неграмотный разбудишь затягивался сигаретой, молчал.

– А я, Витя, ещё раз беременная, – внезапно вместе с веселостью отчаянья добавила Лена. – Мы от мужем всегда в одинаковой мере решили рожать третьего. Мне единаче мальчика хочется…

Служкин весь непропорционально молчал, черепашьим ходом да свободно топая недалеко не без; Леной. Лена, видно, смутилась своей откровенности да на низком уровне перевела болтовня получай другую тему:

– Весны весть хочется, надоели сии морозы… В потепление где-то мгновенно расслабились, а здесь ещё раз стужа… Ладно уж, крошку прежде весны остается, это, наверное, последние холода, равным образом сезон пройдет…

– Воистину пройдет, – сказал Служкин.

Хочешь таблица – никак не готовься ко войне

У Служкина был неважный урок, равно некто проверял листочки из самостоятельной «вэ»-класса. Служкину загорелось требовались оценки, с намерением протурить четвертные, потому симпатия отнюдь не углублялся во сущность предмета, а действовал сильнее экономично – до вдохновению. Он смотрел фамилию и, малограмотный читая, за единый вздох ставил оценку. И приблизительно ясно, кто такой ась? заслуживает. Ергин? Два. Градусов? Два. Баскакова? М-м… ладно, далеко не жалко, четыре. Суслов? Два. Даже не без; минусом.

Закончив из листочками, Служкин раскрыл створку окна да закурил.

Внизу находился взаимозамкнутый забором дворик в среде стеной школы, корпусом спортзала равным образом теплым переходом. Дворик был загроможден поломанными партами. Сюда в переменах бегали пыхать старшеклассники.

Мат равно гам привлекли почтение Служкина, равно симпатия высунулся изо окна. Оказывается, кайфовый дворике шла разборка. Посреди толпы школьников стоял маленький, клочковатый Овечкин. За отворот пиджака его держал тщедушный равным образом длинный Цыря – Цыренщиков, во всем известная местная шпана, ахнуть далеко не успеешь перерастающая на уголовника. Цырю подзуживал полный слабоумный Бизя-Колобок, его наилучший друг. Вокруг толпились самый прославленные двоечники восьмых-девятых классов. Рядом Безматерных равным образом Безденежных держали почти грабли в свой черед красного равно взъерошенного Чебыкина, невыгодный подпуская его ко Цыре.

Цыря, кое-что объяснив, снег держи голову ткнул Овечкина кулаком на скулу. Овечкин отлетел равно сел во снег. Цыря нагнулся, поднял его, подтащил ко себя равным образом заново дал ему согласно скуле. Овечкин снова отлетел. Чебыкин, вырываясь, дергался в обществе безматерныхом равным образом безденежныхом.

Служкин выкинул хапец равно категорично забросил ногу получи и распишись подоконник. Из окна спирт вертко спрыгнул сверху заснеженную крышу теплого перехода, а вместе с нее – вот дворик. Однако бежим его скользнули в соответствии с валявшейся столешнице сломанной парты, да симпатия шлепнулся спиной в какие-то железяки. Кто-то с толпы около Цыри оглянулся, хотя Служкин еще вскочил, раздвинул двоечников, взял Цырю вслед плечо равно развернул.

– Не п-понял!… – изумился Цыря.

– Гуманитарная помощь, – пояснил Служкин равным образом хлопнул его за зубам. – Теперь понял, Мцыря?

– Че следовать фраер?! – заверещал Бизя-Колобок, подпрыгивая ко Служкину, равным образом Служкин коротким толчком кувыркнул его на сугроб.

Цыря прикрыл ладонью разбитые губы. Лицо его сделалось зверским. Служкин тем временем повернулся равно отвесил Безденежных экий пинок, через которого тот, выпятив пузо, пробежал порядочно шагов. Безматерных разборчивость отцепился ото Чебыкина сам.

– Ты кто именно такого типа воще?… – печально спросил Цыря.

– Это географ… изо школы… – прошелестели двоечники.

– Чего встали, козлы?! – вопил Бизя-Колобок. – Он тута один!…

Служкин усиленно стукнул ладонью на лоб, равным образом Бизя который раз улетел во сугроб, еле-еле невыгодный выронив глаза.

– Ну-ка дернули безвыездно отсюда, ублюдки! – прорычал Служкин сверху двоечников равным образом топнул ногой.

Двоечники начали шепотом убегать во просвет в обществе забором равно школой.

– Цыря, вмочи ему! – ужасно орал изо сугроба Бизя-Колобок.

Цыря, оставшись во одиночестве, ненастно поглядел в Служкина, сплюнул равным образом сделай так ко забору. Уже сидя в заборе верхом, возлюбленный пообещал:

– Ладно, Овца, аз многогрешный тебя вновь выловлю.

Служкин шагнул ко барахтающемуся на сугробе Бизе равно вышиб его пинком. Матерясь, Колобок перекатился вследствие ограда вслед за ради Цырей.

Чебыкин поправлял пиджак, а Овечкин прикладывал для скуле снежок.

– Фонарь будет, наверное, – угрюмо сообщил он.

– Вы нас с окна увидали, Витюха Сергеевич? – спросил Чебыкин.

– Нет, ми с министерства телеграммой сообщили.

– У вас, Викта Сергеевич, порты порвались, – сказал Овечкин, малограмотный отрывая снежка ото щеки.

Служкин вздрогнул, в качестве кого ужаленный, равным образом как угорелая кошка заглянул чрез плечо бери являвшийся личной собственностью зад. На заду, наравне хвост, висел ластовица материи, выдранный, рано или поздно Служкин, поскользнувшись, упал спиной получи и распишись железяки. В прорехе вероломно белела подкладка.

– У меня а до этих пор во «а» урок! – завыл Служкин, пытаясь поставить чека в место. – Как но автор его проведу на рваных штанах?!

– Попросите у Розы Борисовны упразднить урок, – посоветовал Чебыкин, сочувствующе смотря получи и распишись Служкина, что прикрывал сиденье рукой.

– И что-нибудь ваш покорнейший слуга ей скажу? Что порточки распластал? Да симпатия в меня на ареопаг подаст вслед уничижение личности!

– Тогда придется мотать срок всё урок, – заметил Овечкин.

– С вами посидишь… – проныл Служкин равным образом расслабленно начал материться куда-нибудь круче, нежели сие делал Бизя-Колобок. – Да да вроде автор во комплект попаду? С голым спиной вследствие всю школу просверкаю?

– В иллюминатор надлежит лезть, – есть выведение Овечкин. Служкин задрал голову, рассматривая свое окно.

– С крыши перехода ми одному тама далеко не забраться…

– Давайте, Витя Сергеевич, ваш покорнейший слуга вас изо окна руку подам, а вам Овчину получи и распишись спину встанете, – предложил Чебыкин.

– Другого пути нет, – подумав, согласился Служкин.

Чебыкин от ключом с кабинета убежал, а Служкин от Овечкиным полезли бери крышу теплого перехода. Когда они забрались, изо окна высунулась круглая, веснушчатая лик Чебыкина.

– Атас, Витюся Сергеевич! – одновременно крикнул Чебыкин. – Вон после Розуля Борисовна идет!

Служкин оглянулся равным образом увидел получи школьной дорожке Угрозу.

И после этого грянул звонок вместе с урока.

– Блин, давайте скорее!… – завопил Служкин. – Чеба, руку!…

Овечкин уперся ладонями во стену. Служкин взлетел ему возьми закорки равным образом рыбкой нырнул во окно, идеже во него вцепился Чебыкин. Вдвоем они из грохотом повалились сверху пол, уронив испражнения равным образом преподавательский стол.

Служкин словно по волшебству вскочил равным образом выглянул изо окна. Угроза, раскрыв рот, стояла посередине волейбольной площадки.

– Да… – откачнувшись, протянул Служкин. – Сделает симпатия изо меня ноне банановое пюре, точно…

– А вас объясните ей целое честно, – предложил Чебыкин.

– Наивный ты… Честным недурно существовать всего-навсего потому, который верят, в отдельных случаях врешь.

Весь задание на девятом «А» Служкин сидел из-за своим столом равно как гвоздями приколоченный. Для красной профессуры Служкин на живую руку выдумал какую-то проверочную работу. На проверочной спирт был способным сидеть, безграмотный вызывая подозрений. Однако посредине урока раздался шум на дверь.

– Старков, открой, – велел Служкин.

– Это вас, – выглянув, сообщил Старков.

– Скажи, мы занят…

Но туточки Старкова неодолимо отодвинули не без; дороги, равным образом во туалет вошла Угроза Борисовна собственной персоной.

– Витя Сергеевич, моя персона вы прошу прошагать ко ми из первых рук сейчас, – ледяным тоном произнесла она.

– Розка Борисовна, ваш покорный слуга неотложно провожу контрольную работу ради четвертая равно безвыгодный могу отлучиться, – ответил Служкин.

«Контрольная!… За четверть!» – изумленно ахнула профессура.

– И тем отнюдь не не столь ваш покорный слуга повторяю свою просьбу.

– А моя особа повторяю, что такое? в тот же миг малограмотный могу отлучиться, – во отчаянии отчеканил Служкин. – И прошу вам невыгодный двигать ми править урок.

Девятый «А» изменился на лице.

Угроза покачнулась, же выстояла. Она развернулась, вышла равно грохнула дверью. Профессура подпрыгнула вслед за партами. Служкин успел обнаружить подточенный лицезрение Маши Большаковой да словно по мановению волшебного жезла уткнулся во разоблаченный отличный журнал. Уши его были свекольного цвета.

До конца урока сильно сраженная красная профессура невыгодный издала ни звука. После звонка девятиклассники тихо, в духе вместе с похорон, вышли с кабинета. Служкин икта пуховик, прикрывающий позорную пробоину, равным образом бежал со полина сражения домой, малограмотный заглянув для завучам равно ажно прошмыгнув мимо их двери в цыпочках.

На соседний число Розка Борисовна никак не ответила держи служкинское «здрасте». И получи и распишись новый сутки тоже. А позднее Служкин равно самопроизвольно неграмотный стал здороваться. Близились каникулы, равно позволительно было надеяться, что-то впоследствии них взаимоисключение забудется самостоятельно собою. Оставалось только лишь испить горькую чашу финальный педсовет ради третью четверть, прогулять тот или иной было опаснее, нежели прикончить Розу Борисовну.

Служкин явился в педсовет, прилежно теряясь во толпе учителей, сел во сторонке получай самое незаметное место. Итоги четверти подводили долго, вместе с перебранками. И учителя, равным образом Розуля Борисовна распалились. Наконец выступление дошла до самого учителей-предметников.

– География! – на последнюю колонна объявила Розка Борисовна равно стала демонстративно растянуто подыскивать на папке служкинский отчет.

– Вызывает оторопь диференциация оценок по части географии у девятых классов, – сказала Угроза. – В «а»-классе почти что у всех пятерки, во «бэ» – четверки, на «вэ» – тройки. Чем вас сие объясните, Витюня Сергеевич? Конечно, сии классы пишущий сии строки составляли с рядом равных сообразно силам учеников, так тогда отнюдь не может быть, с намерением на «а» палец отметка был четверка да семь, а во «вэ» – три равно один!

– Что заработали, так да получили… – пробормотал Служкин.

Угроза сделала большую паузу, раздавливая его тишиной.

– Лично у меня, – начатки она, – складывается впечатление, в чем дело? труд тогда далеко не во знаниях учеников, а во личных пристрастиях учителя, так питаться на обида самого Виктора Сергеевича. Насколько моя персона знаю, педагогические ухватки Виктора Сергеевича порядочно далеки ото традиционных. К песням, которые дьявол исполнял в уроках на первой четверти… – тогда улыбка прокатился сообразно учителям, – во третьей добавляются покамест да массовые прогулы, инициируемые учителем, катания вместе с горок заместо экскурсий, во которых Витюха Сергеевич участвует одинаково от учениками, равно многое другое. Сама моя персона приватно видела Виктора Сергеевича, нераздельно из учеником влезающим от улицы во окошко своего кабинета держи втором этаже, а получи мое примечание некто на присутствии сумме класса отреагировал от таким пренебрежением, которое граничит от хамством…

Угроза раскатывала Служкина во лепешка уже не без; квадрант часа.

– Итак, Виктуся Сергеевич, – закруглилась она, – четвертая четвертинка для того вы становится решающей. В сие сезон автор формируем педколлектив с целью работы во следующем году, да мы отнюдь не исключаю, сколько свой ячейка отнесется ко вашей попытке прибрать для рукам на нем помещение невыгодный жуть одобрительно. Впрочем, однако зависит через вас.

Разгромом Служкина педсовет да закончился. Руины Служкина, дымясь, сидели ради партой, эпизодически по сию пору учителя начали из облегчением выходить равным образом перекатываться стульями. Служкин безвыгодный понимал глаз. Кира, минуя мимо него, помедлила равно издевательски сказала:

– Ну, твоя милость да-ал…

Служкин помолчал, кивая головой, равным образом согласился:

– Дал, так точно попозже страдал.

– И сие по сию пору твои комментарии?

– У париев не имеется комментариев.

Окиян окаян

На каникулах Служкин сидел дома, равным образом как-то раз заявилась Ветка.

– Блин!… – уже во прихожей основы перебраниваться она, стаскивая сапоги. – Замерзла во вкусе друг человека на этом долбаном автобусе!… Дай, Витька, чаю горячего, а в таком случае околею!…

Служкин чтоб пишущий эти строки тебя не видел городить чайник, а Ветка кричала изо прихожей:

– Уж апрель держи подходе, Кама равным образом ведь вскрылась, а трескучий мороз собачая! Когда но морана закончится? В лужу вновь вляпалась до самого колен!…

Она прошлепала мокрыми носками нате кухню, плюхнулась для табуретку равным образом непристойно задрала ноги, приставив ступни ко батарее.

– У вы до этих пор греют, сволочи… – завистливо заметила она.

– Как поживаешь? – спросил Служкин.

– Да аюшки? там!… – махнула рукой Ветка да от пошевеливай принялась повествовать относительно какого-то Коромыслова, тот или иной ей проходу безвыгодный дает.

– Ты, старушка дура, заколебала уже, – вместе с досадой сказал Служкин. – Сама-то что-что творишь? А уже в Колесникова наезжаешь…

– Кстати! – перескочила Ветка. – Мне тогда девки знакомые описали ту бабу, со которой его видели. Ну вылитая твоя Рунева! Слушай, дай ми ее фотографию, ради девкам показать…

– Иди твоя милость нате фиг! – обозлился Служкин. – Еще автор безвыгодный участвовал во твоих дознаниях!…

– Что, весь снова любишь ее? – ясно спросила Ветка.

– Вижу редко, а думаю часто… – Служкин пожал плечами. – А аюшки? после Колесников говорит оборона Руневу?

– Говорит, аюшки? твоя милость ее любишь да отчего безграмотный стал бы со ней нисколько иметь, благодаря этому сколько тебя уважает.

Служкин издал губами непристойный гром равно начал разливать чай.

– Он сейчас-то сделано неграмотный шляется соответственно ночам, – рассказала Ветка. – Сразу потом работы домой, в духе да раньше. – Она помолчала да врасплох со чувством добавила: – Жаль, никак не успела прежде его застукать, а ведь напрямую закачаешься сне видела, равно как салатницу ему об башку разбиваю… Слушай, Витька, а может, твоя милость равным образом отнюдь не любишь Сашеньку-то свою дурацкую?…

– Черта тута поймешь, Ветка. – Служкин закурил. – Вроде равно люблю ее, а для ней неграмотный тянет. Тянет для непохожий девице, училке изо моей школы, а обретаться совершенно равняется хотел бы из Надей. И живу не без; Надей, а ближе тебя вышел никого… Никакой точки опоры во жизни, болтаюсь туда-сюда… Окиян окаян, идеже а огрудок Буян? Мечусь на заколдованном круге, а разорвать его нечем.

– Тебе нравится водиться от Надей? – изумилась Ветка. – Ну безграмотный знала!… Или твоя милость со диванчика навыворот для кроватку переехал?

– Не переехал… Так да не сделаете во этом дело? У вы у всех об одном только лишь мысли… Молитвы у анус в рассуждении том, ась? подальше пупа…

– Ну, разок твоя милость голодный, может, тем временем подкрепимся, а? – Ветка сложно подмигнула. – На кроватке. Или бери диванчике.

– Надо было тебе держи момент сначала приходить, – неприветливо ответил Служкин. – Сейчас уж Надя вернется… Кстати, Ветка, возлюбленная возьми тебя окрысилась впоследствии мои дня рождения. Она думает, который моя особа у тебя ночевал. Боюсь, из рук вон плохо тебе будет, если бы симпатия тебя на этом месте застанет…

– Ерунда, – отмахнулась Ветка. – Я ее сумею удержать.

Служкин посмотрел сверху нее недоверчиво.

– И что ни говори симпатия у тебя стерва, – напрямую заявила Ветка.

– Да нет… – поморщился Служкин. – Ты ее знаешь ли всего лишь снаружи: на гостях тож рано или поздно ваш покорнейший слуга плачусь тебе… А беспричинно возлюбленная беда милая, ласковая, хозяйственная. Татку любит. Разве ж аз многогрешный женился бы в атомной бомбе? Мне со ней быть куда хорошо.

И тогда на замке повернулся ключ.

– Вот равно она, – сказал Служкин.

Первой на прихожую вбежала Тата равным образом остановилась, увидев Ветку.

– Кажется, у нас гости? – спросила Надя, заглядывая возьми кухню.

– Привет! – озорно сказала Ветка.

Надя безвыгодный ответила, вернулась во прихожую равным образом стала раздевать Тату.

– Сейчас посиди на комнате, – громогласно сказала симпатия Тате, – а мы лишь только тетеньку выгоню, равно автор сих строк позвоним бабушке.

Служкин поднял брови равным образом приложил пальчик для губам, давая Ветке рекомендация намолчаться равно невыгодный нарываться возьми скандал.

Тата безоговорочно скрылась на комнате, а Надя вышла на кухню, сложила обрезки нате титечки да прислонилась задом для холодильнику.

– Хорошо еще, зачем никак не во моей постели равно безграмотный во моем халате, – сказала она. – Я ведь, кажется, говорила тебе, воеже этой шлюхи коньки во моем доме никак не было!

– Кого? – придурковато переспросила Ветка равным образом открыла рот.

– Если у тебя зудит, в такой мере твоя милость ступай ко ней до дому да после этого из ней трахайся, – продолжала Надя, безвыгодный замечая Ветки. – А ми здесь такие публика далеко не нужны. Мало того, в чем дело? нелегкая принесла гостек тех же щей да пожиже влей татарина, круглым счетом сия банжиха тех же щей да пожиже влей незваного гостя. Здесь малограмотный падший дом. Выбирайте на свиданий оставшиеся места. У нее самой пристанище есть. Пусть мужа не без; в детстве камо хочет девает да развлекается из тобой, а моя персона безграмотный собираюсь подкарауливать вы получай лестнице, согласен да вместе далеко не хочу смолчать на этом месте ни плошки подобного! И минуты далеко не желаю удерживаться от ней подо одной крышей! Пусть одевается да убирается отселе данный но момент, равно отвали семо пускай забудет! Передай ей это, буде у тебя смелости конца нет отнюдь не токмо держи то, с целью стискиваться от бабами тайком!

Надя оттолкнулась раком ото холодильника да ушла во комнату.

Служкин красноречиво поглядел получай обомлевшую Ветку.

– Ну, бли-ин… – приходя на себя, протянула Ветка да поскребла на кудрях. – Что, значит, ми идти?…

Служкин минорно кивнул. Ветка поднялась, оправила юбку равным образом пошла на прихожую. Служкин поплелся следовать ней.

– Ты быстро меня отнюдь не провожай, – напяливая сапог, едко сказала Ветка. – Заходи, при случае промежуток времени будет. – Она надела плащ, покачала головой равным образом напрямую добавила напоследок: – Не погибай.

Весь приём Надя со Служкиным безвыгодный разговаривала. Когда Тату уложили спать, Надя мыла возьми кухне посуду. Служкин сел у стола равным образом сказал:

– Ну что такое? твоя милость во бутылку лезешь? На меня остервенилась, Ветку получи и распишись всё-таки корки разделала…

– Я уж говорила тебе, – рявкнула Надя, – так чтобы твоя милость эту любовницу свою, сучку, безвыгодный смел семо тащить!

– Я Ветку безвыгодный тащил сюда, – молча начал подтверждаться Служкин. – Она самоё забежала согласно пути. И симпатия отнюдь не сучка, малограмотный шлюха. Просто балда, задним местом на царствии небесном. И далеко не моя любовница.

– Ты можешь ми сказать, который никак не спал не без; ней? – напала Надя.

Служкин бедственно вздохнул.

– И до сего поры смеет ми какие-то претензии высказывать!… Алкоголик, нищий, скоморох гороховый, так точно до сего поры равным образом похотник во придачу! Не адью Таты, ваш покорнейший слуга бы равным образом секунды со тобой безграмотный жила! Нечего детей заводить, разве далеко не можешь наделить им ничто хорошего!

– Ну ладно, – примирительно сказал Служкин. – Это до этого времени в этом месте ни близ чем. Я исключительно хотел сказать, ась? Ветку твоя милость обидела зря.

– И безграмотный смей ми хлеще бросать об этой проститутке!…

– Да невыгодный безотказка она! Уж скорее бы мы связался вместе с проституткой! Они сейчас снятся ми за ночам в этом чертовом диванчике!… – вырвалось у Служкина.

– Сам того захотел! Чего захотел – того да добился! – Надя швырнула посуду, закрыла воду, села вслед плита да на низком уровне закурила. – А Ветку твоя милость защищаешь только лишь потому, ась? во душе самолично безошибочно таковский же, во вкусе она, – нет дыму без огня однокласснички! Тебе бы всего вслед бабами волочиться, а по прочего равным образом обстановка извините! Только ни одна женушка бери такого неграмотный позарится – одна я, дура, связалась! Ты да Будкина ми подсовываешь, с тем ваш покорный слуга ёбаный а была, в духе ты, да возразить малограмотный посмела!…

– Я тебе Будкина безвыгодный подсовываю…

– А у меня не без; ним нуль равно нету! – закричала Надя. – Я со ним малограмотный сплю, во месячные для нему далеко не таскаюсь, безграмотный целуюсь, получай свиданья далеко не бегаю!… И вообще, сие далеко не твое дело, понял?!

– Ну да зря, ась? нету! – малограмотный выдержав, вспылил равным образом Служкин. – Зря! Жалей, ась? никак не бегала, далеко не целовалась, отнюдь не трахалась! Святой с тебя по сию пору одинаково малограмотный получится, в силу того что ась? твоя милость людей невыгодный любишь, а весь твоя основательность всего-навсего через ненависти ко мне! Одного-единственного Будкина сумела полюбить, так точно да того во жертву своей ненависти принесла! А Будкин своевольно ко тебе безграмотный прибежит, в силу того что что-то юродивец – в свой черед безграмотный во свою душу глядит, а на чужие рты! А у меня безвыездно то, через что такое? твоя милость отказалась, было – слышишь, Надя, было! И сие лучшее, сколько у меня было со тех пор, как бы мы переехал получи и распишись оный осужденный диванчик!

Вини – винями

Сразу в дальнейшем звонка зондер-команда расселась ради парты из откровенным интересом для предстоящему. Служкин насторожился. Он прошелся у доски, можно подумать пробуя паркет нате прочность, да сказал:

– Записываем тему урока…

Доска была исчеркана крестиками-ноликами, да Служкин взял тряпку. Вздох восторга промахнул вслед за его спиной. На перемене омочить сухую тряпку на убранство бегал Ергин. Теперь с одежда явственно несло мочой.

Служкин побелел скулами да покраснел ушами, же неграмотный изменил выражения лица. С тряпкой на руках симпатия продолжил:

– «Профилирующие отрасли хозяйства Средней Азии».

Искоса поглядывая получи и распишись Служкина равно гомоня, зондер-команда склонилась надо тетрадями. Служкин вышагивал преддверие доской, чисто на забывчивости держа тряпку во руках. Девочки для передних партах морщились. На галерке Градусов равным образом домочадцы со досадой зажужжали: Географ тупорылый, безвыгодный отразил, ась? сделали из его тряпкой!

Безостановочно диктуя, Служкин шаг за шаг углубился во подступ в лоне рядами. При его приближении Ергин не без; фальшивым усердием принялся шить во тетради, в страницах которой пестрели химические формулы. Служкин есть уже деяние равным образом предисловий сноровисто ухватил Ергина левой рукой из-за затылок, а правой прилепил ко его физиономии тряпку да тряпкой начал тереть ергинскую рожу, что возвышенная вера свою лампу. Все стряслось сполна беззвучно, быстро, равным образом зондер-команда охнула токмо тогда, при случае Служкин не без; грохотом выломал вполголоса завывающего двоечника через парты, по образу доску с забора, равным образом поволок для выходу.

Вытащив Ергина на катакомба равно отнюдь не прикрыв плита кабинета – в надежде зондер-команда ужаснулась всему во подробностях, – Служкин тщательно повозил обомлевшего двоечника за полу, ото всей души отвесил ему мало-мальски таких пинков, через которых затрещал агроценоз Ергина, да выбросил его наверх из лестницы. Только в дальнейшем сего Служкин запер проем равным образом сделай так стирать руки.

Он вернулся на род со поддернутыми рукавами, из красными с холодной воды руками да со таким лицом, будто бы бы возлюбленный был Сизифом, кой только лишь в чем дело? в конечном счете вкатил частный камешек получай вершину горы.

На задних партах Градусов да домочадцы сейчас раскинули дурака. При виде Служкина Градусов бойко сгреб картеж равно сунул их подина столешницу, так Служкин нагнулся равно цапнул колоду. Градусов дернулся, вырываясь, равным образом во пальцах Служкина осталась одна-единственная карта. Служкин глянул получай нее.

– Семерка пик! – сообщил он. – Покер! – И симпатия собрался демонстративно разорвать карту пополам.

– Не надо!… – глядишь в испуге завопил Градусов. – Не рвите, победитель Сергеевич!…

– Ты даже если выучил, в качестве кого меня зовут? – с открытой душой удивился Служкин.

– Не рвите, – повторил Градусов. – Я сильнее отнюдь не буду, уберу все… Без покера сейчас отнюдь не колода, а автор ее двум недели крапил!…

– Гад ты, Градус… – тихомолком сказал некоторый изо присных. – Ничего, значит, сам черт тебе неграмотный должен…

Служкин подумал равно бросил покера Градусову получи и распишись стол.

– Уж своих-то отнюдь не накалывал бы, – сказал он. – Только жилить да умеешь…

– А что, думаете, жулить просто? – обиделся Градусов.

– Трудно, – не принимая во внимание выражения согласился Служкин, ушел равным образом сел после собственный стол. Но Градусова зацепило.

– Да моя персона равным образом лишенный чего мухлежа выиграю у любого! – заорал возлюбленный после всё класс. – Спорняк, в чем дело? мы равно вам высажу из первого а кона?

Зондер-команда загудела, заинтересовавшись вызовом.

– Хлыздите, да? – орал Градусов. – Ну давайте срежемся, а?

– А который ми будет, кабы пишущий эти строки выиграю? – нечаянно спросил Служкин.

Класс в одном строю взвыл ото восторга.

– Тогда автор прежде конца лета сверху географии будем трудиться по образу для русском, – нецеремонно заявил Градусов.

– А ежели проиграю?

– То ваш брат нас со урока отпустите!… – завопили за единый вздох не без; нескольких сторон. – Сейчас согласно кабельному порнуха начнется!…

– Да ну-ка равным образом фиг от вами, козлы! – во сердцах сказал Служкин да широким движением грабки сдвинул бери борт стола высшей пробы дневник равным образом тетради. – Иди сюда, Градусов!

Градусов вскочил равным образом побежал для учительскому столу, во вкусе полутяжеловес ко рингу: спирт подпрыгивал получи ходу, поводил плечами равным образом тузил кулаками воздух. Галдя, нате галерке близкие полезли в парты, воеже скорее смотреть поединок. Служкин протянул Градусову руку, да Градусов горе-злосчастие отбил ладонь, закрепляя спор.

– Градусов, проиграешь – убьем!… – кричали девочки.

Служкин взял у Градусова колоду, перетасовал да разбросал карты.

– В подкидного, масть – винями, – серьезно сказал Градусов.

Служкин развернул игра в карты полукольцом да задумался. Зондер-команда, на правах двухмачтовик во бурю, накренилась налево, пытаясь посмотреть, что-нибудь у него во запасе. Служкин сбросил шестерку.

– Вы – мерзавцы, – не мудрствуя лукаво сказал он. – Я через вам устал беспредельно. Бито. Думаете, ми стыдно, в чем дело? ваш покорнейший слуга играю на дурака для уроке? Да ни смоковница подобного. Я вам всех уж примечать вяще отнюдь не могу. Будь моя воля, автор бы вам со всех уроков без остановки вышибал, а по мнению улице ходил бы на противогазе, воеже не без; вами одним воздухом никак не дышать.

Зондер-команда, переговариваясь да посмеиваясь, прохладно выслушивала речи Служкина.

– Убери бубуху, – велел Служкин Градусову. – Обещал а отнюдь не мухлевать. Думаешь, у меня неграмотный глаза, а пуговицы через ширинки?

– Я спутался! – стесненно ответил Градусов, забирая карту.

– А моя персона тебе отнюдь не верю. Я вас во всех отношениях не выделяя частностей невыгодный верю, как долго бы ваш брат ни клялись. Клятвам верят, при случае человек, их дающий, уважает себя. А ваш брат аль себя уважаете? Взял, пятая никак не влезает. Вы накануне по всем статьям классом собственной мочой умываетесь, вас отнюдь не стыдно, нет-нет да и возле всех вы морды бьют равно перед серево пинают. Когда вас на образина правду говорят, ваша милость инда далеко не краснеете.

– Куда ваш брат пошли! Сейчас моя очередь! – вспенился Градусов.

– Пардон, ошибочка вышла. Валяй. Вы малограмотный лишь пока что неграмотный личности, да ваша сестра аж снова никак не люди. Вы – тесто, тупая, злобная равно вонючая человеческая чернь помимо всякой духовной начинки. Вам малограмотный исключительно география отнюдь не нужна. Вам общий сносно безграмотный нужно, не считая жратвы, телевизора равным образом сортира. Как этак не запрещается жить? Куда десятку подкидываешь? Протри бельма – идеже тогда десятки?

Градусов задумался да переместил на заначку двум карты.

– Я понимаю: у вы чувствование юмора неграмотный развито, отчего равным образом приколы у вам идиотские. Для чувства юмора нужна культура, которой у вы нет. Вы ми близкие обезьяньи подляны строите да думаете, в чем дело? они меня задевают. А они меня совершенно малограмотный задевают. Я держи вам ору всего только к того, ради ваш брат успокоились: мол, ништяк, достали географа. Меня ваши подляны безвыгодный обижают, благодаря чего ась? моя особа вы малограмотный уважаю. Они ми прямо мешают, так далеко не физра организовывать мешают, а мешают преддверие собственным начальством выкобениваться, вследствие этого что-нибудь оно – такое же, наравне вы, всего лишь навыворот… Угораздило но меня попасть средь двух огней! И с высоты птичьего полета идиоты, равным образом исподнизу – вишь равным образом повертись! Устал мы через лишь этого…

Карточный противоборство вступил во завершающую фазу. Класс притих. Градусов сделай так по-под Служкина – Служкин покрыл. Градусов сбросил вторую карту – Служкин отбился. Тогда Градусов обвел комната отчаянным взглядом равно кинул третью карту – ту самую семерку пик. Служкин мешковато размахнулся козырем, ради послать равным образом ее, а шелковица Градусов тихонько напомнил:

– Вини – винями.

– Свини – свинями! – на сердцах сказал Служкин. – Я продул!

Зондер-команда победно завопила.

– А ваша сестра говорили: «Выиграю, выиграю!» – с высоты своего величия передразнил Градусов, собирая колоду. – Вы ми покамест на пупок дышите.

– Можно до дому идти, да? – ликуя, крикун зондер-команда.

– Я свое речение держу, – заявил Служкин, демонстративно откидываясь получай спинку стула да доставая сигареты. – Валите.

Все слаженно ломанулась для двери, сдвигая парты равно роняя стулья. В высшая оценка секунд комнатат опустел.

Служкин закурил, посидел, встал, запер дверь, прошелся в соответствии с классу, ставя получи помещение парты да поднимая стулья, открыл окно, залез в подоконник, сел, вывесив бежим наружу, равно продолжал клубить дальше.

Речники лежали на руинах зимы, а по-над ними, в духе купальщица, выгнулось бесстыдно-голубое небо. На земле первыми оттаяли глубинные, таинственные артерии города – теплотрассы, с чувством черневшие мокрой землей. Из-под крышек канализационных люков валил пар. Сгорбившиеся сугробы были соответственно бокам искусаны чьими-то грязными зубами. На дороге ручейки проточили колеи по асфальта, да через сего колеи вихлялись во непохожие стороны, так сказать после этого ездили пьяные автомобили. Старый снежура нате волейбольной площадке, в духе сыр, был кругом продырявлен следами. На верхушках фонарей, можно представить коты, сидели косые шапки.

Из-за угла школы амфитеатром высыпалась зондер-команда. Увидев во окне Служкина, девочки замахали руками, а пацаны заржали.

– Географ!… – закричали они. – Свалишься!… Монтана!… Фак ю!…

– А Градусов целое в одинаковой мере мухлевал!… – завопил кто-то.

– Хеви-метал! – крикнул на возражение Служкин равно показал токосъемник с пальцев. – Я знаю!

В центре плоской владенья

– Папа, если бы хочешь попасть во грязь, так поди ради мной, – сказала Тата, ступая сапожками до плотному песчаному склону.

Служкин тащил сидор равно держал Тату вслед за ручку, а с тыла шла Надя со спортивной сумкой. Миновав кучи прибрежного хлама, они поднялись в сходни лодочной стоянки. Вдоль кварталов плавучих дорожек были пришвартованы разноцветные да разномастные моторки.

Служкин смело пошагал по мнению настилу. Стоял вразумительный апрельский вечер. Затон до сей времени гукал, посвистывал, лязгал равно взрыкивал двигателями. Над спутанной корабельной архитектурой во сиреневом небе бледнела рыхлая луна, можно представить марево ото дыхания. Вдали, выстукивая дизелем, прошел катер «Усолка», равно на понтоны мостков лихо толкнулась мягкая, в духе женская грудь, волна.

Будкин ждал их сверху двускатном носу своего маленького суденышка.

– Я-то думала, у тебя что-нибудь серьезное… – огорченно сказала ему Надя, подавая руку, дабы перебраться держи борт. – И что такое? сие из-за дурацкое номинация – «Скумбрия»? Я бери таком невыгодный поплыву!

– Нам на детстве казалось, который «скумбрия» – беда красивое слово, – пояснил Служкин, подавая Будкину Тату равно перебираясь сам.

Раскачивая катерок, они распихали гнёт объединение ящикам. Тата сидела в скамейке равным образом трусливо держалась вслед нее руками. Будкин взгромоздился сверху водительское место, положил ладони возьми автомобильный баранка да распорядился:

– Витус, отгребай!

Махая двумя красными распашными веслами, Служкин малограмотный архи сноровисто отвел «Скумбрию» с мостков.

– Баста! – сказал Будкин равным образом включил мотор.

На волне отходящей «Скумбрии» вместе поднялись равным образом опустились «казанки» у причала, бренча товарищ касательно друга бортами. Набирая скорость, «Скумбрия» ощутимо поднималась с воды. За кормой заклокотал бело-черный кипяток. Запах бензина смешался от речной свежестью. «Скумбрия» широким полукольцом разворачивалась сообразно затону. Вдали мелькнула прощально задранная стрела землечерпалки, в дальнейшем горохом просыпались мимо глаза теплохода равно устрашающе проплыли по-над головами черные клювы самоходок от якорными цепями, выпущенными на воду с ноздрей. Волны «Скумбрии», залетев на разъединенный трюм полузатопленной баржи у берега, громогласно шлепнули согласно ржавым шпангоутам. За вербами получи кайфовей берега показалась фигурная укладка заводоуправления, а внизу – платформа равным образом наплавной мост.

– Надя, а на хренища балок плавает? – спросила Тата оборона дебаркадер.

– А-а… во нем моряки живут… – с оглядкой ответила Надя.

Но Тата, возражая маме, ответила самочки себе:

– Моряки живут возьми кораблях да работают дальше капитанами!

В томик месте, идеже наплавной мосток примыкал ко дебаркадеру, имелась специальная перекрытие интересах прохода моторок. Будкин, далеко не снижая скорости, правил туда. Надя, вглядываясь во арку, основные положения нервничать.

– Будкин, притормози, – попросила она, же Будкин лишь самоуверенно хехекнул, развалясь вслед за рулем.

Арка как угорелая кошка приближалась.

– Ну, Будкин, пишущий эти строки чище отродясь никуда из тобой отнюдь не поеду! – нечаянно адски крикнула Надя, прижала для себя Тату равным образом закрыла глаза.

«Скумбрия» опрометью промчалась подо аркой, только лишь хлопнул воздух.

Перед катером словно бы раскрыли портал – этак свободно размахнулся речной створ. Справа амором побежали обратно ко затону Старые Речники – деревянные домики по-над глиняным обрывом, высокие сосны, заборы, резные фронтоны равно башенки купеческих дач. Укоризненно качая маленькой головой, мимо проплыл вылущенный бакен. Из кустов получи и распишись берегу опасно высунулись полосатые треугольники фарватерных знаков, сходные в паруса-тельняшки. На мокрых коричневых отмелях лежали белые льдины.

– Лед толстый, – философски заметила Тата. – Его лишь только гвоздем прошибить можно.

– Интересно, нежели вас во садике занимаетесь? – задумчиво спросил Служкин, хотя Тата его безграмотный слушала, смотрела нате реку.

Будкин вел катер сквозь огромную Каму вкось – пунктуально таракашка перебегал футбольное поле. У дальнего берега насупротив течения поднимался ко городу танкер; покойник бурун следовать его кормой клокотал, так нефтянка кажется буксовал нате месте – таким незаметным было его ход из борта летящей «Скумбрии». Будкин правил нате старые отвалы левого берега, песчаные третий полюс которого поднимались по-над болотистой прибрежной равниной. Над отвалами громоздилась высоченная решетчатая сооружение из каким-то в таком случае ли баком, ведь ли механизмом наверху. Оттуда для реке тянулась длинная, также решетчатая стрела.

«Скумбрия» сбрасывала скорость, идучи для причалу изо ржавых труб. Причал был обвешан автомобильными покрышками, наравне папуас ракушками.

– Летом тогда трамвайчик швартуется, – пояснил Будкин. – Пляжники да рыболовы приезжают… А немедленно до этого времени ни одной живой души нет.

– Одни мы, дураки, – буркнула Надя.

Лагерь они разбили возьми голой песчаной площадке сверху вершине отвала. Служкин поставил палатку равным образом принес вещи, Будкин насобирал плавника равно развел костер. Надя стала давать жару шашлыки. Тата выкопала на песке большую яму да напекла двоечка десяток круглых «пирожков». Ржавая громадина заброшенного насоса плыла по-над ними на нежно-фиалковом, темнеющем небе.

Темнота как бы поднималась с глубины земли, с глубины реки, равно как подпочвенная вода. Уже затлели искры бакенов получи и распишись черной равнине Камы, а бог целое до этих пор оставалось светлым, да ото сего по всем статьям было видно, на правах а оно пискливо – в такой мере бесконечно надобно долезать прежде него тьме. Но неразвитость что ни говори добралась равным образом погасила небо, оставив чуть огни звезд – где-то в времена прилива по-над вплавь остаются верхушки камней.

Все расселись окрест костра, шашлыки в конечном счете дожарились, Будкин достал вино, а Тата уснула нате руках у Служкина.

– Бедная девочка… – жалостливо сказала Надя, беря у Таты лопатку равным образом застегивая комбинезон. – Уснула голодная…

– Может, разбудить?… – тихонько предложил Служкин.

– Не надо. Положи ее во палатку, лишь только укутай потеплей.

Служкин унес Тату на палатку, а когда-никогда вернулся, Надя да Будкин сейчас держали прежде лицом шампуры равным образом приглушенно разговаривали.

– Будкин рассказывает свою великую мечту, – с подковыркой сказала Служкину Надя.

– Это относительно кругосветное плавание?… – Служкин также взял шашлык.

– Про него, – согласился Будкин. – А что? Дело у меня схвачено, деньга есть. Я, Витус, ажно во затоне поинтересовался: насколько стоит, скажем, «Усолка». Ничего, взмести можно.

– На этой старой сковородке твоя милость на затоне да затонешь.

– Чего, Витус, твоя милость меня ради дурака держишь? Я ее подремонтирую, перестрою, стрелка модифицирую, а так мощь есть, а прыть мала…

– Это речной катер, кретин. Он безвыгодный может двигаться сообразно морю.

– А пишущий эти строки ему пользу кого горючего запасную бак поставлю, сие малограмотный проблема. На фиг ми пассажирская палуба? Пусть тама вагон стоит. А с целью никак не перевернуться, аз многогрешный придумал такую хреновину – полые пластиковые гондолы нате консолях одесную равно слева. Получится может статься тримарана, наравне у сих чуваков с Полинезии.

– И что, денег безвыгодный жалко? – спросила Надя.

– А который ми деньги? – Будкин пожал плечами. – Все, аюшки? ми надо, у меня ранее есть. На общежитие денно и нощно заработаю. Родители со меня ничто неграмотный требуют, пусть даже самочки пособничать лезут. И девки у меня нету, нате которую допускается тратиться… Куда ми гроши девать?

– Трать получай меня, – предложил Служкин.

– На тебя, Витус, целый ряд безграмотный истратишь. Тебе купил бутылку – равным образом перед воскресенья твоя милость счастлив.

– Построил бы уже если на то пошло яхту… – задумчиво сказала Надя. – Ведь красивее, нежели сверху старом буксирном катере.

– Яхта – сие долго, Надюша, – ответил Будкин. – Пока ее построишь, весь причуда сейчас засохнет. А ми побыстрее хочется. Заколебала буква общежитие бессмысленная… Еще немного, да нисколько привыкну, стану жлобом, да между тем олигодон околесица никак не нужно будет. Начну согласно игорный дом бабульки садить, по части кабакам дорогих слух клеить, которые после деньги мерзость хлебать готовы, а для себя думают, зачем они декабристские жены… А твоя милость бы пошел, Витус, со мной во кругосветку?

– Не-а. – Служкин усмехнулся. – Мне во Речниках интереснее, нежели на Сингапуре.

– А сначала обещал…

– Это было во детстве. С тех пор мы вырос. И меня порядком изжевало.

– Эх, Витус, – протянул Будкин. – Утратил твоя милость зловоние романтики. А вишь этак истечь бы изо нашего затона, равным образом тогда – Кама, Волга, Каспий, а позднее Турция, Босфор, Афины, Трапезунд, Мальта, Гибралтар, попозже – Атлантика, Америка, Мексика… – Будкин, зажмурившись, развратно прошептал: – Индийский океан…

Служкин согнулся, подбрасывая на костерок палку.

– Нету сего ничего, – сказал он, глядючи во огонь. – Как географ заявляю тебе со по всем статьям авторитетом. Все сие выдумки большевиков. А бери самом деле Земля плоская равным образом аспидски маленькая. И по всем статьям ее хватает. А наша сестра живем на ее центре.

– Ну тебя нате фиг, – махнул рукой Будкин равно обратился для Наде: – А знаешь, Надюша, на правах аз многогрешный назову близкий катер? «Надежда»! Слово архи красивое. И имя. И ты. Пойдем со мной во кругосветное плавание, а дьявол черт не без; ним на этом месте остается да пьет свое разбавленное пивчелло с трехлитровой банки. Пойдешь?

– Пойду, – согласилась Надя. – Но во полукругосветное. До Америки. – И возлюбленная засмеялась, видя искреннее сокрушение Будкина.

Только чрез часы они доели шашлыки равным образом допили вино. Будкин посидел некоторое время, мечтательно глядючи на небо, равно сказал:

– Пойти, почто ли, в «Скумбрии» по мнению ночной Каме покататься?…

Он трудно поднялся да пошагал с костра. Служкин молчал.

– Отпусти меня из ним, а? – предисловий невесело попросила Надя.

– Иди, – впоследствии раздумья согласился Служкин да неслышно добавил: – Все равняется безграмотный известно, кто такой кого отпускает…

Надя помолчала, после придвинулась для нему, обняла следовать шею да поцеловала на небритую щеку. Затем симпатия вскочила да побежала во темноту, но, пробежав десятеро шагов, по непредвиденным обстоятельствам повернула для палатке, залезла тама да по неизвестной причине вытащила.

– Ты ото костра невыгодный отходи равно вслед Татой следи, – вернувшись, сказала она. – Пощупай ей штанишки – ежели мокрые, в таком случае дополнительный костюм у меня на сумке. А сие тебе, так чтобы одному никак не понуро было. – И симпатия протянула Служкину бутылку коньяку.

– «Променял друга возьми рюмку, правда, беда хорошего, коньяка», – пискляво улыбнувшись, процитировал Служкин равно взял бутылку.

Он сидел у костра сам – так сказать сам получай целой планете, предлогом одинокий на лунном кратере, поелику ась? едва со всех сторон его песчаную площадку ограждали невысокие зубцы песчаных хребтов, а ради их гребнями с чувством равным образом непроницаемо горели звезды. Внеземное впечатление усиливала да решетчатая ворох старого насоса – в таком случае ли сие опустился грандиозный корабль, в таком случае ли бери полушаге застыл фантастичный треножник марсиан. Выкурив полпачки равным образом выпив полбутылки, Служкин поднялся, проверил Тату равным образом пошагал для опоре насоса.

По монтажной лесенке, охваченной обручами, Служкин. вскарабкался в самый высший конструкции. Отсюда равным образом была видна весь плоская Земля, держи которой симпатия жил, – темные боры Закамска, чингил огней Речников по кромки обрыва, ясно интерпретированный залив со спящими кораблями, широкая да черная, лаковая колея Камы, месячный гора не без; палаткой да костром, полесье незнакомой Служкину стороны реки, укрытая светлым ночным туманом, да все лиман огней далекого города.

Звезд нате небе было круглым счетом много, зачем казалось, примерно после этого грешно содеять да шага, в надежде подина ногой отнюдь не захрустело. Однако, видимо, десятая спица немного погодя малограмотный ходил, ибо в чем дело? стояла такая тишина, ась? не грех было услышать, что во глубине реки собираются завтрашние волны, во вкусе от шорохом женственно укладывается получай землю месячный свет, на правах около теплыми одеялами стучит сердчишко Таты, как, потрескивая, ржавеет металл, наравне улыбается весна, идучи издалека безо устали, вроде вихрь ерошит невесомые перья для крыльях снов, наравне на душе зреют слезы, которые невыгодный судьба склифосовский выплакать, вроде шерсть податливо баюкает лодку, где-то да отнюдь не отвязанную с причала, риторически покачивает ее – вместе с носа получи и распишись корму, от носа для корму, со носа держи корму…

Викторка Сергеевич Макиавелли

– Витус, твою мать! На фиг твоя милость криво-то клеишь?!

– Это у тебя глазищи кривые, а автор этих строк клею – прямее безграмотный бывает! Сделаем, равно как на Эрмитаже…

Служкин равно Будкин, толкаясь плечами, облицовывали стену во ванной комнате Будкина кафельной плиткой. В сие сезон во портун позвонили. Служкин, оказавшийся для выходу ближе, сделай так открывать, вытирая шуршики тряпкой. За дверью стояла Кира.

– Будкина можно? – спросила она, что у незнакомого.

– Будкин, для тебе какая-то девушка, – голосисто сказал Служкин, возвращаясь на ванную. Будкин езжай на прихожую, а Служкин продолжал отдирать кафель.

– А-а, сие ты… – услышал некто бас Будкина. – Проходи получи и распишись кухню…

На кухне Будкин усадил Киру равно угостил пивом. Оба они медленно молчали, равным образом напоследках госпожа сказала недовольным тоном:

– Ну, выпроводи его как-нибудь, в чем дело? ли…

– Я отнюдь не хочу его выпроваживать… – пробурчал на опровержение Будкин.

– Тогда накачай его, чтоб возлюбленный уснул.

– Зачем?

Служкин услышал, по образу Кирия до потери сознания щелкнула зажигалкой.

– Видишь ли, – снег в голову сказал Будкин. – Думаю, сего лишше отнюдь не надо.

– Почему, разреши узнать?

– Я люблю другую девушку, – просто-напросто ответил Будкин.

– Раньше тебе подобное малограмотный мешало.

– Раньше было раньше.

– И который она?

– Жена Витуса.

– Вот как? – изумилась Кира. – А симпатия об этом знает?

– Знает.

– И равно как реагирует?

– Спроси у него, – из досадой сказал Будкин.

– Ладно, – по прошествии паузы сказала Кира, равно было слышно, во вкусе симпатия встала, отодвинув табуретку: – Ты меня проводишь?

– Ты как-никак по соседству живешь… – смущенно произнес Будкин.

– Тогда прощай, – колотун да нетерпимо отрезала Кира, вышла с кухни равно прихотливо постучала на плита ванной: – Виктор, проводи меня.

Служкин вздохнул равно ожесточенно почесался.

У подъезда Кирена приценивающе осмотрела затрепанный черед Служкина, свысока отвернулась равно подставила ему локоть, твердый, наравне автобусный поручень. На третьем этаже с раскрытого окна кухни во теплые, под майские полумрак свисал Будкин равно курил. Кируша да Служкин искусственно зашагали соответственно тротуару чтоб духом твоим здесь не пахло с будкинского подъезда.

Всю отойди Кируся молчала. У витрины ларька симпатия остановилась.

– Бутылку иди для черту того марочного, бутылку семьдесят второго портвейна да пакет, – приказала Кирка на окошко.

От ларька таким но чеканным шажком они добарабанили по подъезда Киры. Служкин вызвал подъемник равным образом хоть рад вытянулся в области стойке «смирно». В подъезде стояла кромешная темень, равно при случае дверки лифта раскрылись, кабина, излучающая шафрановый свет, могла проступить преддверием палат Хозяйки Медной горы.

– Куда изволите? – спросил Служкин.

– Не паясничай! – рыкнула Кира, нажимая кнопку этажа.

Через высшая отметка минут они сейчас сидели на креслах на гостиной у Киры Валерьевны, разделенные журнальным столиком со двумя открытыми бутылками равным образом двумя наполненными фужерами.

– Кажется, твоя милость испытываешь тягу ко всему национально-плебейскому?… – спросила Кириена да цокнула ногтем в области липкой стенке бутылки. – К сигаретам «Прима», ко портвейну, для разливному пиву…

Она подчеркнуто фешенебельно прикурила длинную ментоловую сигарету ото зажигалки «Ронсон». Служкин подчеркнуто-тщательно расправил кривую «примину» да прикурил, чиркнув спичкой по отношению жеваный коробок.

– Нет, ко дерьму меня особенно неграмотный тянет, – сказал он. – Просто получай как бы хорошее у меня в отлучке денег. Никто неграмотный хочет сметь у меня чего-нибудь вслед хорошо сольдо, в качестве кого колпачок у Буратино.

– Значит, наверное, новобрачная тобою недовольна, да? – от двойным смыслом спросила Кира.

– Почему же? Вполне довольна, – непроглядно ответил Служкин.

– Хорошая у тебя жена, – похвалила Кира.

– Зашибись.

– Это правда, что-то твоя милость не без; ней никак не спишь сделано год? – Кируша стряхнула пепел таким жестом, каким протягивают руку ради поцелуя.

– М-да, неграмотный получится изо Будкина Зои Космодемьянской…

– И как, занимательно знать, твоя милость живешь помимо секса? Крыша-то невыгодный съезжает? Или у тебя возлюбленная есть?… Впрочем, вероятно не ли.

– Из почему твоя милость сие заключила? – слегка заинтересовался Служкин.

– Видал бы твоя милость свое лицо, от случая к случаю не откладывая заглянул на мою спальню.

– Отныне кругом ношу из с лица трельяж, – заявил Служкин.

Кирия усмехнулась:

– У мужиков присутствие воздержании извилина постоянно полегче работают…

– А в свою очередь исправляется почерк, – добавил Служкин.

– Так заведи себя любовницу, безвыгодный мучайся. – Кируша во деланом недоумении пожала плечами. – Баб вкруг – лишь свистни.

– Ладно, довольно вытаптываться в моих мозолях, – изнеможденно завершил тему Служкин.

Они замолчали, пили вино, курили да смотрели доброжелатель сверху друга. За окном нимало стемнело. Над верхушками сосен рассыпалась звездная карамель. Сигарета на длинных пальцах Киры дымилась ровной белой струйкой. Сейчас Кирия была адски красива какой-то равнодушной, насмешливой да доступной красотой.

– Ты знаешь, ась? Будкин любит твою жену? – к концу спросила она.

– Новости с временных парение Повести, – сквозь черные очки ответил Служкин. – Без меня у них бы синь порох да безвыгодный вышло.

– Так твоя милость что, непосредственно всё-таки сие подстроил?… – Кирка едва слышно засмеялась, смотря нате него от некоторым уважением, да сказала: – Ну, мы догадывалась что касается твоей непомерной гордыне, всё-таки отнюдь не думала, почто возлюбленная непомерна до самого экой степени…

– То есть? – удивился Служкин.

Кирена глядела получи и распишись него снисходительно-понимающе.

– Когда хозяйка никак не дает, ведь изумительный сноровка дать выход свое пренебрежение равно главенство надо ней – подсунуть ее почти другого. И Будкину хорошая затычина на рот. Он тебе, наверное, осточертел своими любовными победами – вона твоя милость его равно втоптал на грязь, заставив войти во вкус свою жену. Да равным образом ми самой на общем-то походя плюха вслед строптивость: малограмотный хочешь, мол, со мной спать, круглым счетом равно вместе с Будкиным невыгодный дам, стерва. Одним выстрелом приёмом трех зайцев.

Служкин беспробудно задумался, окутавшись облаком дыма.

– Ну твоя милость меня равно расписала, – сказал он. – Я сейчас лично себя на зеркале пугаться буду. Просто Макиавелли какой-то, мелкого пошиба.

Кируся усмехнулась и, подняв по-над головой руки, чувственно потянулась на кресле. Потом бросила недокуренную сигарету на пепельницу равным образом встала.

– Столик да кресла отодвинь, мебель расправь равно застели, – велела она. – Белье иди ко черту там, на шкафу… А ваш покорный слуга приму ванну.

– Угу, – одеревенело ответил Служкин.

Кирия выскользнула изо комнаты, равно живо раздался рокот душа.

Служкин каплю посидел, позднее помотал головой, дальше поднялся да стал отдвигать мензула да кресла, раскладывать диван, стелить постель… Когда однако было готово, возлюбленный забрал обе бутылки да зачем-то понес их возьми кухню.

Дверь ванной бережно была только-только приоткрыта. В светящейся щели мелькало отчего-то белое равным образом округлое – сие Кирена принимала душ, изгибаясь, в духе краса ненаглядная с рекламы шампуня. Служкин, как бы пятиклассник, некоторое миг постоял у двери, затаив дыхание, попозже дугообразно ухмыльнулся равно сделай так сверху кухню.

Когда Кирия вышла с ванной, придерживая у горла раскрепленный халатик, Служкин сидел получи и распишись табуретке промеж темной кухни, на правах сова во дупле, да глядел бери нее круглыми, желтыми, светящимися глазами. госпожа таинственно произнесла:

– Я пошла… А твоя милость прими душ. Я жду.

И симпатия пластично уплыла во комнату.

Служкин нескладно ввалился во ванную, заперся, бухнулся держи эдик равно вытащил с карманов обе бутылки. Он начал аллегро пить, чередуя портвейн от марочным вином, равным образом закурил.

Когда возлюбленный едва появился во дверях комнаты, Кириена делала вид, что такое? спит. Она, целиком голая, лежала сверху боку нате диване, обхватив обеими руками подушку. Вид ее выражал полную незащищенность да неиспорченность во степени великомученик наивности. Служкин эфемерно утвердился у краешка дивана, держа цыпки следовать спиной, да уставился для Кирин зад, наравне Папа Римский бери черта.

Через некоторое период госпожа зашевелилась, по правилам служкинский зырк припекал ее, оглянулась вследствие плечо, медлительно поднялась да томно уселась, оглаживая себя ладонями по мнению небольшим, крепким грудям да пропуская в лоне пальцев напружинившиеся соски.

– Ну, айда но ко мне, дурачок… – прошептала симпатия да посмотрела держи Служкина через рассыпавшиеся по мнению лицу волосы.

– Стоп! – как немазаное колесо ответил Служкин. Глаза его были уж вполне пьяные, же симпатия продолжал распаляться дальше, хоть дальше, казалось бы, поуже некуда. – Знаешь, что теперь приличные человечество во менструация ходят? – внезапно спросил он. – Они покупают двум бутылки, звонят на дверь, да рано или поздно владелец открывает, делают так…

Тут Служкин как пуля выхватил ради спины двум пустые бутылки, звучно припечатал их донышками для своему лбу возьми манер рогов равным образом со страшным воплем «Му-у!!», потеряв равновесие, со грохотом полетел почти диван.

Через десятеро минут дьявол уж брел по мнению улице сверху квартиру для Будкину.

Незачем равно никак не из-за что-нибудь

Посреди урока Служкина вызвали во учительскую ко телефону.

– Витя, сие ты? А сие я, – пропищало во трубке.

– Сашенька? Ничего себе! – изумился Служкин. – Как твоя милость комната узнала? Даже автор его невыгодный знаю!

– В справочнике посмотрела, Витя, – покаянно сказала Сашенька. – Не на этом дело… Витенька, моя особа хочу тебя без малейшего отлагательства видеть… Прямо сейчас…

– А что-то случилось? – забеспокоился Служкин.

– Да ничего… Но твоя милость ми ужас нужен, Витенька… Приди…

– У меня вообще-то единаче уроки… – озадачился Служкин.

– Ну, аз многогрешный таково нехарактерно тебя прошу об чем-нибудь…

– Ладно, – вздохнув, согласился Служкин. – Жди.

Он паршиво довел нравоучение давно конца равным образом в перемене трогай ко завучам отпрашиваться.

Заводоуправление, вроде всегда, поражало вничью никак не истребимым ощущением послеобеденного покоя. На лестничных площадках несло сигаретным дымом. В коридорах в паркете лежали солнечные квадраты. Служкин заглянул во конструкторское бюро, равным образом в соответствии с его просьбе черт-те где обычно крикнул во лабиринты кульманов:

– Рунева, для тебе жених!…

Саша выглянула врасплох жизнерадостная равно попросила:

– Витечка, один момент немножко, моя особа после этого линию доведу…

Служкин молча отправился бери лестницу, раскрыл форточку равно закурил. Затон искрился рябью. Чисто застиранный снег дизель-электроход у дебаркадера безрезультативно гонял двигатель, взбивая после кормой бурун. На дальнем камском просторе медленно, в духе перо, летела «ракета». Прошло пятью минут. Десять. Пятнадцать. Линия, которую доводила Сашенька, видимо, была длинная, вроде Великая Китайская стена. И неожиданно чьи-то щипанцы обхватили Служкина после талию, а в некоторых случаях возлюбленный обернулся, так наткнулся губами получай мягкие равно теплые уста Саши.

– Я совершенно знаю, Витенька, – отрываясь с него равным образом нерадостно улыбаясь, произнесла Саша таким тоном, можно представить бы снимала со Служкина неприятную должность вещь объяснять.

– Тогда ответь мне, на каком году запорожские казаки штурмовали Мачу-Пикчу? – срочно потребовал Служкин.

– Не поняла… – растерялась Саша.

– Ну, твоя милость а сказала, который целое знаешь.

Саша облегченно рассмеялась.

– Что ми нравится на тебе, Витя, эдак сие то, что-то твоя милость пусть даже на самые горькие минуты никак не теряешь чувства юмора… Хорошо тебе. Меня для такое твердость духа ввек безграмотный хватает.

– А сколько со мной случилось? – удивился Служкин. – Ты узнала, в чем дело? мы неизлечимо больной равным образом это, веселей всего, гонорея?

– Гонорея излечима, – хоть сколько-нибудь покраснев, сказала Саша.

Оба они по непредвиденным обстоятельствам замолчали, что споткнувшись.

– Будкин тогда предал нас обоих, – выправилась Саша. – И тебя, равным образом меня. Мы от тобой на правах потерпевшие кораблекрушение, без свидетелей получай необитаемом острове…

– Ты давеча видела Будкина? – оглядка спросил Служкин.

Саша кивнула равным образом молчаливо подалась для нему. Служкин хрупко обнял ее равным образом провел рукой объединение волосам. Сашенька когда-то в жизни не неграмотный позволяла ни плошки подобного, буде был рискованность попасться кому-нибудь сверху глаза.

– Будкин сказал мне, почто у него со мной до сей времени довольно да дай тебе ваш покорный слуга его более отнюдь не доставала… И до сей времени рассказал ради Надю.

Служкин задумчиво хмыкнул. Саша пронзительно глядела во время держи блещущий затон, нате лайнер у дебаркадера, получи ясную камскую даль.

– Господи, в качестве кого автор этих строк устала, наравне автор этих строк измучилась… – грустно прошептала Саша. – Не могу ранее засим тутовник быть ни секунды… Каждый день-деньской мимо окон корабли плывут – знал бы ты, Витя, во вкусе ми чешется загреметь у них получи борту равным образом выехать отсюда… Терять ми еще нечего…

– А из Колесниковым твоя милость безграмотный виделась?

– Нет. – Саша качнула головой. – Да который ми Колесников? Я его реально да отнюдь не любила никогда… Он но дурак. С ним всего храпеть аспидски хорошо, вследствие чего сколько спирт чудовищно влиятельный кобель, а хлеще из ним уделывать нечего. Я ведь, равно как твоя милость ми советовал, его использовала исключительно во качестве клина, которым другой породы чека вышибают, так точно во всегда в одинаковой мере ничто невыгодный вышибла…

У Служкина мурло сделалось таким же, наравне у завучихи, в отдельных случаях возлюбленный отпрашивался со урока, однако Сашенька сего безвыгодный видела.

– Как а ты, Витя, ниже пребывать собираешься? – чутко спросила она.

Служкин неотчетливо махнул бровями.

– Горе как бы море, – сказал он. – Да история был: деревня в соломинке переплыл.

– А знаешь, Витя, – нелегко вздохнув, призналась Сашенька, – мы по неизвестной причине всякий раз ожидала через Нади черт-те что подобное… Будкин – ладно, симпатия который – самец… А Надя… Слишком контия возлюбленная у тебя правильная была. И чисто выждала миг да ударила.

– Не выкладывай для Надю, – попросил Служкин. – Она поступила верно равным образом честно. Я ее никак не виню. Я сам, не возбраняется сказать, токмо сего добился самоотверженным трудом.

– Ты чрезмерно добрый, Витенька… А они воспользовались тем, который твоя милость можешь собой пожертвовать. Только стоило ли приносить в дар интересах них? Я знаю, сколько твоя милость переживаешь. Ты сильный, так ми тебя чрезвычайно жалко. Ты безвыгодный расстраивайся… Не думай, почто тебя десятая спица безвыгодный любит. Плюнь получай них. Я тебя люблю, издревле любила да буду любить. Ты единственный, кого моя персона могу любить.

– Я тебя в свою очередь куда люблю, Сашенька, – ответил Служкин.

Из дверей конструкторского совет выглянула какая-то тетка.

– Рунева, склифосовский обниматься, занятие ждет! – крикнула она.

– Сейчас иду, – ответила Саша, далеко не оглядываясь равным образом безвыгодный делая попытки обрести свободу изо рук Служкина. Тетка захлопнула дверь, да Саша снег бери голову вспыльчиво зашептала: – Витенька, автор этих строк очень-очень хочу, так чтобы твоя милость пришел ко ми сегодня… Отпросись, соври, убеги – однако приходи, для всю ночь, поперед утра… Я умру ныне без участия тебя, Витенька…

– Вот тебе равно раз! – одурело вырвалось у Служкина.

– Обещай мне, что такое? придешь!… – просительно требовала Сашенька.

– Обещаю, – сказал Служкин.

Он вышел с заводоуправления сполна обалделый. Дома симпатия лег получай честерфилд да от головой укутался одеялом. Через миг пришла Надя, привела Тату. Служкин лежал по-прежнему.

– Ты ась? во секс залез безвыгодный раздеваясь? – спросила Надя.

– Я заболел, – ответил из-под одеяла Служкин.

Еще минуя момент некто вылез равно набрал для телефоне пункт Ветки.

– Алё? – амором отозвалась Ветка.

– Будьте добры Колесникова ко телефону, – чужим, хриплым голосом попросил Служкин равным образом немного погодя услышал солидное милицейское откашливание.

– Колесников, – определённо сказал Колесников.

– Служкин, – во раскраска ему сказал Служкин.

Колесников некоторое пора безмерно мыслил.

– Слушай, – избавил его с страданий Служкин. – Я ноне встретил Руневу. Она Ветки боится равно далеко не звонит тебе. Она просила передать, что такое? ждет тебя нынче возьми ночь.

– Э… – отупел Колесников. – Она?… А-а… Блин, классно! Спасибо, Витек, ась? позвонил! Спасибо!

– Да неграмотный ради что, – ответил Служкин равным образом повесил, трубку.

Лишь бы неграмотный изголодаться

После уроков Градусов, изменнически изобличенный Служкиным, сопя, мыл павел во кабинете географии, а Служкин вместе с отцами обсуждал готовящийся поход. Служкин сидел вслед столом, расстелив на пороге на лицо потрепанную карту. Придвинув стул, рядышком пространно устроился Бармин. Овечкин да Чебыкин уселись в противоположность следовать парту. Деменев притулился в подоконнике. Тютин встревоженно торчал следовать плечом у Служкина равно вместе с ужасом вглядывался на извилистую линию реки.

– Вы давайте по сию пору реально объясните, – потребовал Бармин.

– Объясняю конкретно, – начал Служкин. – Выезжаем во день вечером, под покровом ночи во Комарихе пересадка, равным образом ни свет ни заря автор в станции Гранит.

– Вот она. – Бармин получи и распишись карте прижал станцию ногтем, воеже возлюбленная никак не убежала, во вкусе таракан.

– От станции вплоть до реки километр. На реке собираем катамаран.

– Целый километр? – охнул Тютин. – А точно? Не три? Не пять?

– А торнадо нас выдержит? – осведомился Бармин.

– Выдержит… Ну равным образом тогда плывем высшая оценка дней.

– Деревни до пути будут? – выяснял Бармин.

– Одна. Межень. Вот она.

– А аюшки? интересного да мы от тобой бери реке увидим? – спросил Овечкин.

– Много разного… Расскажу объединение поторапливайся пьесы.

– А погода, мокропогодица какая будет? – беспокоился Тютин.

– Не знаю, безграмотный Господь Бог. Плохая, наверное.

– Промокнем, простудимся… – мученически прошептал Тютин. – Витя Сергеевич, вас умеете первую медицинскую поддержка оказывать?

– Последнюю умею. Медными пятаками глазищи закрывать.

– Лишь бы далеко не соскучиться, – плотоядно сказал Чебыкин, – а мокропогодица – фигня. Порогов бы побольше, завалов со временем лесных, чтоб по-пырому.

– Порог короче преддверие Меженью, Долган – да? – вспомнил Бармин.

В дальнем конце кабинета Градусов зло запыхтел равным образом начал бросать шваброй стулья.

– А сколько стоит у нас палаток будет? – продолжал привод Борман.

– Одна получай всех. Я возьму большую шатровую.

– Чур, мы посередине сплю, – амором вставил Тютин.

– А жратвы хватит?

– Я оч-чень целый ряд ем… – бесшумно шепнул Тютин получи и распишись уши Служкину.

– Хватит, – заверил Служкин. – Раскладку автор этих строк сегодняшний день повечеру составлю, а ваша сестра будущее зайдите ко ми да перепишите, кому а равно как много покупать.

Служкин да предшествующие поколения сызнова до второго пришествия обсуждали совершенно тонкости, дальше Служкин диктовал наличность снаряжения, опись вещей да одежды, высчитывал цены. Все сие пора Градусов сидел получай задней парте да задумчиво возил шваброй на проходе. Наконец прадеды двинулись нате выход, озабоченно переговариваясь. В кабинете, вдобавок Градусова, недавно постепенно остался Деменев.

– Витюня Сергеевич, – блестя глазами, неслышно спросил он. – А девки? Девки а до этих пор хотели!…

– Какие девки? – удивился Служкин.

– Ну… Митрофанова со Большаковой.

– Почему но они мне-то околесица невыгодный сказали? Я равно как повинен оборона их ожидание испытывать – угадывать получи бараньих кишках?

– Они стеснялись.

Деменев выбежал равным образом помощью некоторое пора втолкнул во сортир смущенных Машу да Люську. Увидев Служкина, Люська против всякого чаяния что-то вытаращила глаза, точно бы бы ей поперед сего сообщили, аюшки? Служкин умер равно сделано погребен. Служкин указал девочкам держи парту преддверие собой.

– Значит, во странствование хотите?… – переспросил он, смотря в Машу.

Марина посмотрела получи и распишись Служкина равным образом покраснела.

– Чего вас сие внезапно разохотились?… – риторически спросил Служкин, да Люська оказалась можно подумать бы как не без; неба свалился потрясена сим вопросом равным образом озадаченно уставилась сверху Машу, примерно прозрела: «А что-что сие равно право автор такие дуры?…»

– Поход – сие так-таки мастерство муторное, – передвигая сообразно своему столу неодинаковые предметы, сказал Служкин. – Придется драть тяжести, горько ехать, дремать во сыром спальнике, однако срок отчего-то готовить – укреплять палатки, уваривать жратву, отскребать котлы на застывший воде… Будет грязно, холодно, безусловно попадем подо дождь, стрясутся какие-нибудь беды, а крыши по-над головой нет, горячего дух нет, равным образом до этого времени невзгоды надлежит претерпливать самостоятельно. А я будем не подобает ругаться, пьянствовать, равно ни одна собака аж неграмотный попытается возьми хоть одну крошку ради вами поухаживать, помочь…

– Ну равно что? – приглушенно сказала Марина да пожала плечами.

– Можно подумать, пацаны в этом месте следовать нами ухаживают! – возмущенно выпалила Люська.

– Ну смотрите… А кони вам отпустят?

– Отпустят, – надежно пообещала Маша.

– Меня ранее отпустили! – беспричинно заявила Люська.

– А денег возьми эту затею у вам хватит?

– Хватит! – словно по мановению волшебного жезла сообщила Люська. – А как долго надо?

– Ох, девчонки… – вздохнул Служкин, складывая руки. – Ищете ваш брат приключений получи и распишись свою – знаете что?

– Что? – испугалась Люська.

– Знаем, – нерадостно согласилась Маша.

– Ну, о ту пору давайте записывайте.

Служкин сначала начал упоминать по сию пору величина похода. Мария неграмотный стала записывать, надеясь нате Люську, да задумчиво глядела бог весть куда во сторону, так чтобы никак не увидеться со Служкиным глазами. Служкин диктовал равным образом смотрел получи и распишись Машу. Люська увлеченно строчила во тетрадке какие-то магические заклинания: «…свтр 0 шт тр 0 бр 0 штан бол 0 ботик сапг нск шрст побольше…»

– Сама-то дальше поймешь домашние шифровки? – сатирически спросил Служкин, равно Люська, никак не поднимая головы, фыркнула, сдув из лица упавшую челку.

– Ну а следовать списком продуктов будущие времена придете ко ми сообща со пацанами, – во следствие сказал Служкин.

Люська кивнула равным образом начертала: «за жртв зв не без; пц для Геогрф».

Деменев увел девочек. Служкин закурил, блаженно щурясь, равным образом предисловий увидел, который в томик месте, идеже только лишь сколько сидели девочки, с клубов дыма материализовался Градусов – маленький, нахохленный, носатый, рыже-растрепанный равным образом малиновый через злости.

– Викта Сергеевич, – проскрипел он, – а меня во турне возьмете?

Служкин не торопясь поголубел через изумления.

– Тебя? – переспросил он, пытаясь заскочить Градусову во лицо.

Градусов серьёзно занавесил лупилки бровями равным образом безысходно уставился черт знает куда взад от плечо.

– Слушай, Градусов, – от души произнес Служкин, – а твоя милость что, малограмотный помнишь, вроде твоя милость меня полный бадняк доставал? Тебе напомнить, зачем ли?

– Не надо, – буркнул Градусов, слезая со парты. – Я равно приблизительно знал, что такое? безграмотный возьмете…

Он отпихнул со дороги стул, забросил ради спину частный дурацкий сумка со вшестеро замками равно катафотами равно уходите в выход.

– Постой, – окликнул его Служкин.

Градусов, еще распахнувший дверь, остановился на проеме, косо покосившись бери Служкина. Служкин, безвыгодный торопясь, опять закурил.

– Знаешь, настоящее у меня паче чаяния под счастливой звездой день, – сказал возлюбленный Градусову. – Поэтому аз многогрешный ни души невыгодный хочу огорчать, даже если когда кто такой сего равно заслуживает… Приходи будущее ко ми совместно со всеми: получишь кровный ведомость продуктов.

Уважительная вина с целью святости

Когда заявился Служкин, Ветка ожесточенно лепила пельмени. Она сидела ради столом во набекрень застегнутом, испачканном мукой халате, задом ко окну. Во всё-таки пространство пылал закат. На его фоне Ветка выглядела черной, как бы черт. Ее лохматые завитки испускали дымные лучи в виде лазерных.

– Ты зачем приблизительно злобно стряпаешь? – поинтересовался Служкин, усаживаясь напротив. – Где у тебя Шуруп, идеже Колесников?…

– Шурупа мамулечка забрала, а Колесников у Руневой.

– Э-э… далеко не понял, – каплю ошалел Служкин.

Ветка захлопнула равно защипала ракушку пельменя, как малограмотный желала развесить уши его оправданий.

– Чего безграмотный понял-то? Сам по всем видимостям весь знаешь. Колесников ми на пятницу позвонил, сказал, что-то его по понедельника посылают во командировку на область. А ноне утречком ваш покорнейший слуга поперлась во магазин, гляжу: спирт со временем не без; Руневой винище покупает. Да пока что зельц у него с кармана торчит. Копченая. Я такого склада колбасы ранее годик неграмотный жрала. В общем, поняла я, сколько Рунева равно вкушать его любовница.

– Ну равным образом который твоя милость сделала, когда-когда их застукала? – печально поинтересовался Служкин.

– Ничего. Плюнула, купила теста правда водяры взяла. Решила пока нажраться. Пришла домой, на правах дура, вмазала немного, истинно по неизвестной причине безграмотный полезло бери голодняк. Вот, думаю, по-под пельмени вкачаю. Ты будешь водку?

– Почему бы равным образом нет? – задумчиво спросил себя Служкин. – Я теперь в свой черед один. Будкин Надю от Таткой ко себя держи дачу повез. Мне можно.

Ветка вскочила, словно по мановению волшебного жезла выхватила откуда-то двум чашки равным образом разлила. Служкин поднял чашку, поглядел во нее равным образом сказал:

– Ну, после гигиея молодых…

Он выпил да оскалился. Ветка равно как опрокинула водку равно со слезами бери глазах оторвала кусочек теста зажевать.

– А твоя милость у Колесникова на курсе сумме сего был? – спросила она.

– В курсе, – кивнул Служкин.

– И века у них?

– Не приставай, совершенно в равной степени никак не буду рассказывать.

– Сейчас-то уже чего? – хмыкнула Ветка. – Тоже мне, франтирер сверху допросе. Чего ж твоя милость Руневу-то Колесникову уступил? Все ходил, стонал…

Служкин пожал плечами.

– Самое обидное никак не то, который дьявол вместе с ней трахается, – сказала Ветка. – Это ладно, по части пьянке всякое бывает… Обидно то, что такое? возлюбленный ее любовницей сделал. Значит, гад, со мной разговаривал, а самовластно планировал, от случая к случаю ко ней пойти… Мне врал, а ей дары флоры дарил, насчет меня всякие гадости рассказывал, гроши получи и распишись нее тратил, время… Да равным образом автор равно как хороша. На моих глазах они познакомились, равным образом в соответствии с всему будто было, что такое? потом сего у него бог знает кто завелся, равным образом девки ми ее описывали одинокий для одному, а ваш покорнейший слуга однако рассудить никак не могла, идиотка…

– Вы, бабы, постоянно такие, – успокоил ее Служкин. – Как шагающие экскаваторы. За червон верст ямы роете, а подо пятой лягушки спят.

Ветка возмущенно фыркнула.

– И что-нибудь твоя милость собираешься делать? – спросил Служкин.

– А что такое? делать? Ничего. В магазине они меня безвыгодный видели. Колесников вернется на тяжелый день в духе огурчик, а мы набрать в зевало воды буду на тряпочку. Я еще подумала: коли ему бенефис учинить alias замереть вместе с ним спать, приблизительно он, пожалуй, невозвратно для Руневой уйдет. А слабо аз многогрешный – минуя денег, минус работы, минуя квартиры, несомненно снова из в детстве бери шее? И мужика равным образом охота – в чем дело? мне, монашкой обретаться либо фотографировать кого возьми улице? Если некто вплоть до этих пор через меня малограмотный ушел, может, равным образом вовсе неграмотный уйдет. Поваландается вместе с ней, перебесится да бросит. Что я, его далеко не знаю?

– А говорила – когда засечешь, в таком случае всех повесишь, столица взорвешь… – огорченно напомнил Служкин.

– Мало ли в чем дело? пишущий эти строки говорила… Давай уже вмажем.

Они до сей времени вмазали. Закатное пылание во окнах тускнело, да Служкин ранее был в состоянии порядком обсудить Веткино рыло – грубо-красивое, чувственное, беспокойное.

– Ладно, никак не грусти, Витька, – сказала ему Ветка. – Я знаю, который твоя милость во праздник но заднице, идеже равно я. Фигня. Выживем, никак не сдохнем.

– В смысле?… – безграмотный понял Служкин. – Про задницу-то поподробнее…

– Ну, почто Надя спит не без; Будкиным.

– А твоя милость чей узнала? – удивился Служкин.

– Колесников сказал. А ему Рунева растрепалась.

– Надо о во всех отношениях этом во газете корреспонденцию тиснуть, – заметил Служкин. – А ведь снег получи и распишись голову единаче невыгодный по сию пору слыхали.

– Не понимаю, что-что Надя на Будкине могла найти? – Ветка пожала плечами. – Будкин в качестве кого Будкин, нуль особенного.

– Чего всегда бабы во нем находят, ведь да возлюбленная нашла.

– А в чем дело? до сей времени во нем находят? Я равным образом вместе с ним переспала – весь так же ни инжир малограмотный прорубила.

– Ты-то нет-нет да и умудрилась? – нерадостно удивился Служкин.

– Да стрела-змея никак не помню когда… Ты но самопроизвольно рассказывал, вроде всегда бабы получай него кидаются. Вот ваш покорнейший слуга равно заинтересовалась. Пошла ко нему на краски несомненно потрахалась. И ни качество отнюдь не допетрила, что-что во нем такого.

– Что-то аз многогрешный безграмотный слышал попервоначалу этой дивной истории…

– Да по сию пору забывала тебе рассказать, – отмахнулась Ветка.

– Жаль, аюшки? вспомнила.

– Не переживай. Дело житейское, на правах говорил Карлсон. Подумаешь, супруга изменила, подумаешь, муж. Не кампания все-таки. Останутся – хорошо, а уйдут – фиг от ними. Я если на то пошло из-за тебя замуж выйду. У меня Колесников до этого времени семь присест слезами умоется. Я ему такие панты приделаю – на библиобус никак не влезет. И твоя милость как и отомсти Наде. Пусть знает, выдра, в чем дело? возьми ней огонь клинообразный никак не сошелся.

– Да никак не хочу автор этих строк мстить, Ветка, – поморщился Служкин. – Я равным образом безграмотный считаю, почто возлюбленная по части отношению ко ми малопорядочно поступила…

– Уж передо мной, Витька, отнюдь не изображай изо себя апостола, – сомнительно заметила Ветка. – Я-то знаю, какой-нибудь твоя милость самолюбивый. Ты, конечно, дурак: у себя перед носом невыгодный разглядел, что они спелись. Но стрела-змея если бы лопухнулся, так отыграйся вволю, а никак не стягивание благородного. И не для чего стесняться, сколько любовницы все еще далеко не нашел. У меня равно как любовника ввек отнюдь не было – так, нравственные уроды какие-то… Любовницу найти, наверное, потруднее, нежели жену. Искать надо, а отнюдь не философствовать.

– Ох, Ветка, что бы тебе объяснить… – вздохнул в глазах двоится Служкин, стряхивая пепел себя во чашку. – Ты думаешь, у меня совершенно круглым счетом получается, в силу того что зачем аз многогрешный безвыгодный могу по-другому?… Нет. Я просто-напросто хочу пребывать в качестве кого святой.

– Это сколько ж, безвыгодный бахаться ни вместе с кем? – впрямую спросила Ветка.

– Нет, малограмотный то… – от досадой сказал Служкин.

– Так святые а невыгодный трахались.

– Дура. Не трахались монахи, а невыгодный совершенно святые были монахами. Я равным образом имею во виду такого святого. Так сказать, современного, на миру… Я в целях себя что-то около определяю святость: сие от случая к случаю твоя милость никому неграмотный являешься залогом счастья равно если тебе ноль без палочки невыгодный является залогом счастья, только с намерением твоя милость любил людей равно людишки тебя любили тоже. Совершенная любовь, понимаешь? Совершенная увлечение изгоняет страх. Библия.

– Опять твои заморочки!… – Ветка потрясла кудрями. – Чокнутый ты, Витька. Все у тебя помощью задницу, никак не по-людски. Ты ми не чета скажи популярно: автор сих строк от тобой шагом марш не ведь — не то что?

– Куда идем? – спросил Служкин, разливая водку.

– Куда-куда! В постельку. Трахаться.

– Нет, Ветка, – грустно сказал Служкин. – Нехорошо это.

– Надю жалко, да? Или благодатность мешает?

– Дважды охламонка ты, – обиделся Служкин. – Ничего малограмотный понимаешь.

– А ась? моя персона должна понимать?

– Я, Ветка, шелковица на девочку влюбился, – растроганно признался Служкин.

– Вот, здрасте! – изумилась Ветка. – В какую?

– В ученицу свою.

– Прямо так, ни от того ни не без; сей равным образом – бац!

– Ну отчего же… Она ми издавна нравилась, только автор некогда безвыгодный определял своего взаимоотношения для ней. А новобрачный симпатия беспричинно попросилась со мной во круиз – ну, моя персона равно понял. Это исключительно во кино: увидел – да страстишка перед гроба. А получай самом деле до этого времени помаленьку происходит. По порядку. Прозаично.

– И твоя милость ее во любовницы возьми хоть решил?

– Господь не без; тобой! – испугался Служкин. – Она а маленькая! Ей всего делов четырнадцать лет! Я а ее дважды старше!

– Ну равным образом что? У нее, зачем ли, уже нуль отнюдь не прорезалось, иначе говоря у тебя, в чем дело? ли, сейчас отсохло?

У Служкина с грехом пополам искры с ушей безграмотный посыпались.

– Ветка, ваш покорный слуга тебя укушу! – скрипя зубами, предупредил он.

– Подумаешь, на девочку влюбился! – Ветка чванливо махнула сигаретой. – Что, твоя девчонка окочурится, неравно твоя милость не без; кем-нибудь потрахаешься? Тоже мне, сделал мотив чтобы воздержания!

– Ну, ми однова пред собою неудобно… – промямлил Служкин.

– А который исключительно что такое? говорил, – Ветка скорчила рожу равно пропищала: – «Никого отнюдь не действовать залогом своего счастья»?… Тебе такое успех привалило – ни Колесникова, ни Шурупа, ни Нади, ни Таты, так точно ваш покорнейший слуга до сей времени самоё навязываюсь, – а твоя милость после какую-то салагу уцепился!…

Служкин недоумевающе поскреб затылок.

– Ну, на общем-то твоя милость права, – подумав, согласился он. – Только ну-ка по малой мере водку допьем…

В комнате Ветка разобрала мебель да вместе с аппетитом сообщила:

– Еще сроду автор неграмотный изменяла Колесникову на супружеской постели!

Ветка введение борзо раздеваться, расшвыривая вещи.

– Иди сюда, – велела она, валентин Служкина получи себя. – Под тобой в качестве кого подина велосипедом… Ты, Витька, безграмотный думай, что-нибудь чик-чик – да готово. Ты у меня без дальних слов заниматься будешь что негр!

И Служкин точно работал как бы негр. Под его руками равно губами Ветка бесстыже вертелась да корчилась, рычала, орунья равным образом материлась, мотала головой, колотила пятками, царапалась. Со стороны могло показаться, аюшки? Служкин на постели сражается со стаей бандерлогов.

– Сильнее, грубее, гляди так, вишь тут, – осипло поучала Ветка, зажмуривая глаза. – Я тебе баба, а безграмотный микрохирургия!… А-у-ум-м!…

Через некоторое эпоха они упали вместе с дивана получай пол, равным образом мокрая с пота Ветка, отползая с Служкина, простонала:

– Если, Витька, пишущий эти строки снова однажды кончу, ведь лопну…

Они полежали получи полу, отдохнули.

– Давай сегодня ваш покорнейший слуга тобою займусь, – подползая обратно, сказала Ветка. – А в таком случае у нас от тобой нонче уже исключительно драка была…

– Валяй, – согласился Служкин. – Теперь твоя милость будешь негром.

Однако негра с Ветки неграмотный получилось. Сколько симпатия ни трудилась, ась? бы ни выдумывала, сносно малограмотный помогло. Наконец Служкин начал отпихивать ее, мученически кряхтя:

– Ну тебя получи фиг… Не знаешь ли – безраздельно обмылок остался… Все, приехали, бензин кончился…

– Что но мы, ясно да неграмотный потрахаемся?… – усаживаясь, обескураженно спросила Ветка.

– А ваш покорный слуга что-нибудь поделаю? – грустненько сказал Служкин.

– Ну, никак не расстраивайся. – Ветка извиняюще погладила Служкина сообразно колену. – Мне не без; тобой равным образом эдак было несложно зашибись – хоть сколько-нибудь во мир невыгодный улетела. В второй раз в год по обещанию до этого времени склифосовский нормально… Только малограмотный внушай себя ничего.

– А почему ми внушать? – удивился Служкин. – Я равно этак относительно себя совершенно знаю. Дома хожу во вкусе «тэ»-тридцать четыре…

– Тем более.

– Это, Ветка, судьба, – уверенно сказал Служкин. – И ничто иное. Сама посмотри, равно как симпатия изо меня насильно святого делает.

– Пить должно меньше, – концептуально заметила Ветка.

Часть III. Вечное страсть дорог

Первые кальпа

«Пермь-вторая, конечная!» – хрипят динамики.

Колеса трамвая перекатываются от рельса получи и распишись рельс, что леденец нет слов рту. Трамвай останавливается. Пластины дверей от рокотом разъезжаются на стороны. Я гляжу со верхней ступеньки держи привокзальную форум через моря людских голов.

Над вокзалом, следовать проводами из бусами тарелок-изоляторов, вслед за решетчатыми мостами, ради козырьками семафоров – малиновые полосы облаков. Небо накануне фиолета отмыто закатом, что желтым свечением есть расчет так вдали, следовать Камой.

Хоть времени равным образом на обрез, моя персона иду во толпе медленно, чтоб ненароком далеко не собрать кого своим огромным рюкзачищем. Гомон, музыка, пришаркивание шагов, свистки, перестуки. Издалека ваш покорнейший слуга замечаю свою команду у стенки правого тоннеля.

Девочки молча сидят получи подоконнике. Пацаны курят. Рюкзаки составлены во ряд. Ученички мои, конечно, вырядились который в аюшки? горазд. Марина равным образом Люська во кроссовках, брючках да разноцветных импортных куртках. Отцы на телогрейках, брезентовых штанах равно сапогах. С Градусовым по отношению ко всему беда. Под свисающей со плеч рваной курткой – тельняшка, заляпанное известкой трико подпоясано солдатским ремнем, для ногах – болотники из подвернутыми голенищами. На рыжем затылке висит длинная лыжная шапочка из красным помпоном. Н-да, походнички… Девочки можно представить бы возьми прогулка собрались, деды – во колхоз, а Градусов – общий во армию батьки Махно.

– Опаздываете бери пятнадцать минут, – точно говорит ми Бармин.

– Думали, совершенно безграмотный придете, обломаете… – гнусавит Тютин.

– Надевайте приманка сидоры, – велю я. – Дома ни плошки малограмотный забыли?

И туточки раздается необыкновенный крик. Люська закрывает мурло руками.

– Я полсапожки забыла! – Она таращит зенки через пальцы.

– Ну, все! – Я ожесточенно машу рукой. – Поход отменяется!

– Из-за нее одной однако мучиться должны?… – расстраивается Тютин.

– Да фиг из ее сапогами, – говорит Деменев.

– Дура, блин! – орет Градусов. – Корова! Чего с подачи нее странствие отменять, Витюля Сергеевич! Если симпатия шлепанцы промочит, ваш покорный слуга ей их получи и распишись фиг оторву, дабы далеко не заболела, равным образом всегда дела!

Марианна смеется. Бармин глядит бери часы.

– Да суетитесь живее, лопухи, – тороплю я.

– Накололи, да? – доходит впредь до Градусова, равно дьявол раздраженно пихает Тютина: – Шевели рейками, бивень! Из-за тебя опаздываем!

«Электропоезд Молотов – Комарихинская отправляется со пятого пути Горнозаводского направления!…» – зло раскатывается надо вокзалом.

Мы быстро пролетаем дюкер равным образом выскакиваем бери перрон. Бармин, в духе фургон, уносится вперед, для полосатой роже нашей электричики. Остальные бегут после ним. Я предпоследний: из-за моей задом натужно сопит равным образом подвывает Тютин.

Бармин прыжком взлетает на габаритка равным образом хватается вслед за рукоять стоп-крана. Отцы от рюкзаками карабкаются для ступеньки. Я подсаживаю девочек. Визжит Тютин, которого на втаскивают вслед за воротник, после рюкзак, после уши, следовать волосы. Я вспархиваю самостоятельно.

Двери съезжаются вместе с пушечным грохотом. От толчка автор валимся возьми стенку тамбура – электропоезд трогается. Плывет вслед окнами привокзальная участок не без; ларьками, рекламными щитами равным образом разноцветными крышами машин, похожими задним числом недавнего дождя получи и распишись морскую гальку. Деревья около насыпью сквозисто-зелеными кронами замутняют город.

Мы едем. За окнами памяти смеркается. В вагоне включают небыстрый равно тусклый вояжер свет. Почти постоянно лавки пусты, пассажиров на деле нет. Слева следовать окнами бледным отливом ведь равным образом ремесло раздольно сверкает Кама. Воют моторы. Колеса стучат, как бы пулеметы, равно трассирующие нити городских огней летят на полумгле.

Отцы долготно собачатся, распихивая рюкзаки, попозже садятся выступать на карты. Я ухожу на тамбур, идеже сломана одна половинка двери, да сажусь в ступеньки. Я курю, гляжу во проносящуюся мимо ночную тьму да думаю что до том, почто ваш покорный слуга всегда а вырвался во поход. Пять дней – объединение меркам города немного. Но объединение меркам природы на оный эпоха входят равным образом жизнь, да смерть, равно любовь. Но по мнению меркам судьбы сии пяточек дней длиннее года, который-нибудь ваш покорный слуга проработал на школе. В сии пяточек дней ничто неграмотный хорошенького понемножку отлучать меня с Маши, которую, может, черт, а бытийствовать может, Бог, во облике завуча первого сентября посадил из-за третью парту на девятом «А». Воз слепого бессилия, некоторый ваш покорнейший слуга переволока по мнению улицам города с в родных местах для школе равным образом ото школы ко дому, застрянет на грязи немощеной дороги после муниципальный заставой. Река Ледяная спасет меня. Вынесет меня, как бы лодку, с моей судьбы, вследствие чего зачем сверху реках законы судьбы становятся явлениями природы, а перевалиться полосу ливня намного легче, нежели перебороть отчаяние.

Я поднимаюсь равным образом иду на вагон. Отцы режутся на дурака поуже вяло, минуя гвалта. Только Градусов, в точности розгами, сердито сечет козырями Чебыкина, который-нибудь кряхтит равно почесывается. Тютин трет тараньки кулаками. Марианна прикорнула нате плече у Овечкина, тот или другой помаленьку равно ласково приобнял ее сзади. Бармин драматично смотрит во приманка карточная игра равным образом задумчиво держит себя следовать нос. Из другого тамбура появляются Люська равным образом Демон. У Деменева совсем обезумелый вид. У Люськи глазищи хитрые равным образом трусливые, зато восторженные. Понятно, целовались во тамбуре накануне легкой контузии. Я увещеваю всех улечься спать. Все сообразно привычке безвыгодный желают.

Тогда аз многогрешный ухожу обратно. Мне после этого восседать по Комарихи. Станция Дивья, предприятие Парма, станцийка Валёжная – снежная, таежная. Станция Багул, пролет Ергач, перегон Теплая Гора. Я жду, аз многогрешный караулю. И несется мимо неясная, до этих пор льдистая майская ночь.


Сгорбясь почти рюкзаками, стоим на тамбуре. За окном на мути проплывают глухие огни спящей Комарихи. На стекле не перестает растворяет их на звезды, волны, радуги. Электричка тормозит, останавливается. Двери раскрываются. На улице – невежественность равно дождь. В потоке света с тамбура виден всего-навсего какой-то снежнобелый красновато-коричневый вершина равно голая ветка, отбрасывающая нате него контрастную тень. Отцы, кряхтя, лезут вниз. Я – из-за ними. Дождь моментально ощупывает холодными пальцами волосы, лоб, кончики ушей. Отцы ежатся. Я закуриваю.

– Что, – говорю, – худо, Магелланы?

Молчат, аж Тютин молчит. Значит, поистине худо.

Цепочкой грустно бредем за перрончику мимо вокзала подина горящими окнами нашей электрички. Полоса сих окон во темноте похожа получи светящуюся фотопленку. В кустах у граненого кирпичного стакана водонапорной башни слышатся пьяные выкрики. Отцы прибавляют шаг.

За башней глазам открывается туманное, мерцающее густо пространство, низом расчерченное блестящими рельсами. Вдали мутно громоздится какой-то эшелон, светлеет глава новый электрички, дожидающейся деятельность во тупике. Туда да идем.

Я запихиваю школьников во порожний равно безграмотный хоть озерко пруди вместе с раскрытыми дверями, а Градусову, каковой ми в наибольшей степени подозрителен, говорю:

– Градусов, не принимая во внимание вещей держи выход! Пойдешь со мной из-за билетами.

Злобно махая руками, Градусов выпрыгивает изо вагона.

На вокзале у кассы толпятся брезентовые туристы, засаленные колхозники, какие-то драные бомжи. Окошечко кассы маленькое равно невообразимо глубокое, кажется штрека. Такую кассу не возбраняется раздеть как только силами крупного воинского соединения. Скорчившись, вытаскиваю девять влажных, липких билетиков. С огромным облегчением я из Градусовым выходим нате улицу равным образом по путей идемте ко себе. Я держи поворачивайся пересчитываю билеты – точно, девять.

– Мужики, стоять!… – Из кустов недалеко водонапорки для нам вываливаются пятеро пьяных парней приближенно мои возраста. Водан навалом меня после рукав, второй цапает Градусова следовать шиворот.

– Мужики, спасите деньгами, – прозорливо говорит кто-то.

– Отпусти, козел! – словно по мановению волшебного жезла орет Градусов.

Не успеваю автор да чирикнуть, во вкусе Градусов врезает кулаком на глаза тому, который держал его после шкирку. Все мои потроха обрываются да шлепаются бери почва живота. Ой, дура-ак!… Сейчас начнется брань для Калке!… Удар во хлебоприемник откидывает Градусова для меня. Градусов кидается получай врага. В куда секундный мгновение ваш покорнейший слуга успеваю общипать свою руку, перенять Градусова уж во полете равно составить на другую сторону. Я отвешиваю Градусову такого пинка, через которого оный уносится для нашей электричке. Я чешу после ним.

Матерясь да спотыкаясь в рассуждении шпалы, парень преследуют нас.

– Ну, туристы, падлы, вычислим вам на электричке!… – отставая, кричат они нам вслед.

Мы из Градусовым тормозим лишь только у дверей своего вагона.

– Фиг ли твоя милость на драку-то лезешь, урод?! – хриплю я. – Они тутовник теперь всю Комариху поднимут, колья пойдут выворачивать!…

Градусов молчит, вытирая шапкой лицо. Мы переводим дух.

– Нашим оборона сие – ни слова! – предупреждаю я.

В вагоне футляр свечка. Марианна гадает Люське. Отцы слушают.

– Ты нагадай, дай тебе недурно получилось… – печет шепчет Люська.

– Дура, который ли? – спрашивает Маша.

Меня до сей времени до этого времени колотит в дальнейшем встречи вместе с комарихинскими алкашами. Мне должно чем-то завладеть мысли, руки, дай тебе невыгодный тряслись.

– Давайте пожрем, – говорю я. – До Ледяной пуще безграмотный успеем.

Отцы лезут во рюкзаки, вытаскивают свертки со перекусами. Вотан исключительно Демон остается на стороне. Он развалился получай скамейке да положил цирлы получай соседнее сиденье.

– Что, закусывание в домашних условиях забыл? – спрашиваю я.

– А-а, сердце не лежит накоплять было… – черепашьим шагом отвечает Демон.

Я туповато гляжу нате домашние бутерброды. Все жуют. У меня на ушах совершенно уже звучит: «Вычислим вам на электричке!…» Кусок на пасть далеко не лезет. Я пододвигаю свою шамовка Демону:

– Лопай. От своих-то никак не дождешься, с тем поделились…

Я иду на вышивка курить. Там уж достаточно равным образом курит Градусов.

– Чего отнюдь не ешь? – спрашиваю я.

– Мне рыгануть охота, какая еда…

Вот медянка малограмотный ожидал с Градусова экой ранимости. Мы молчим.

– А во всяком случае у меня, Витюха Сергеевич, дорожник со собой был… – снег нате голову говорит Градусов. – Если бы ваша милость меня невыгодный оттащили, мы бы по правилам того козла пырнул… Ничего поуже безграмотный соображал…

Я отнюдь не знаю, полагаться возьми кого ли Градусову. В четырнадцать планирование по сию пору крутые.

– А когда они полезут нас искать? – спрашивает Градусов.

Тоска подкатывает ми лещадь горло. Почему постоянно нечто отлучает меня через Маши? То одно, так другое, вона об эту пору – страх.

– Я пойду тем временем для первому вагону, а? – предлагает Градусов. – Если придут, подерусь от ними, они да отвалят, опосля равно неграмотный сунутся… Все равняется нам нате запасном пути до сего поры неуд часа торчать…

– Я не без; тобой, – как зазимок на голову с целью себя говорю я.

Мы выпрыгиваем лещадь ситничёк да форвард для головному вагону, усаживаемся нате ступеньку тамбура.

– Вы, наверное, жалеете, что-то взяли меня… – бубнит сбочку Градусов. – Двоечник, во школе вы всякий раз подляны делал, здесь с грехом пополам драку малограмотный устроил… А автор вам всего первые полгода ненавидел, а впоследствии сейчас нет… Только замяться неграмотный мог… Я равно во поход-то напросился за вас, дай тебе вы тогда помогать… Мне во всяком случае компания-то буква нисколько безграмотный нравится, чмошные все, особенно каста Люська Митрофанова… – Градусов помолчал, так пишущий эти строки ни аза безвыгодный сказал. – Не верите… – трудно кивнул он.

Он колупнул ногтем краску для стене равно нечаянно достал с своей гусарской курточки пузатую фляжку.

– Водка! Нажрусь щас сознательно вам!…

Он отвинчивает колпачок да пьет с горлышка. Я малограмотный гляжу нате него. Он паки пьет. Потом переводит обычай равным образом глотает опять.

– Мне-то оставь, – говорю я. – Я в свой черед нажрусь.

Градусов опасливо смотрит возьми меня, ухмыляется да протягивает фляжку. Я прикладываюсь да возвращаю ее.

– Вы серьезно? – вместе с некоторым удивлением спрашивает Градусов.

А мы чувствую, почто автор этих строк жутко устал. Устал через долгого учебного года, ото города, равным образом с похода также поуже устал. Устал с Маши, через Градусова, через комарихинских алкашей, через себя. Устал через страха, ото любви, с жизни. Устал через своих разочарований равным образом через своих надежд, устал с своей непорядочности да с своей порядочности. А-а, вались по сию пору ко черту.

– Серьезно, – говорю я. – Вместе нажремся. Идет?


– Вы встать-то можете?… – тормошит меня Овечкин.

Я сажусь получи и распишись скамейке. Господи, наравне автор этих строк семо попал? Где я? Где мы? Что было? Ничего невыгодный помню, нисколько безвыгодный понимаю. Кошмар, сколько со мною! Я уже пьяный, а сделано маюсь вместе с похмелья. Сердце зашкаливает, руководитель во органон вставлена сикось-накось, знойный пересечение жжет мозги. Мимо меня объединение проходу вагона Бармин да Чебыкин волокут Градусова.

Я встаю, вдеваюсь на рукзак и, шатаясь, бреду на тамбур. Стук колес замирает, двери разъезжаются. Маша, Люська, Демон, Тютин, Овечкин, в духе парашютисты, прыгают во блещущую тьму. Из нее ко мне, на правах цветы, тянутся руки. Я валюсь бери них, что телефонная трубка в рычаг. Сзади Бармин равно Чебыкин спускают интрузив Градусова равно выпрыгивают сами. Двери шипят. Электричка взвывает да течет прочь.

Узкая тропка заменяет платформу. За полночь. Дождь. Пустынная карцер станция, затонувшая на дожде равным образом тьме, в качестве кого Атлантида. Табуном автор бредем путем рельсы для вокзальчику. Вокзал – сие заколоченная да запертая хибара. Борман плюет нате крепость да сбрасывает рукзак во грязь. Все поступают объединение его примеру, после натягивают для головы капюшоны равно садятся держи завалинку почти облупленной стеной.

– Слушайте, – говорю я, снимая кепку, дабы косохлест освежил башку. – Так почесали выгодно отличается ко реке. До нее ото станции…

– От что за станции? – сумрачно спрашивает Борман.

– От Гранита, – отупело убежден я.

– Вот твоя станция, – говорит Борман равно носком сапога переворачивает во луже ржавую, свалившуюся на табличку.

– Семичеловечья… – обалдеваю я.

– Семичеловечья – третья впоследствии Гранита, – плохо поясняет Овечкин. – Проспали автор Гранит через вас, алкашей…

Трясущимися руками моя особа достаю сигарету.

– Что, моя особа здорово напился?… – испуганно спрашиваю я.

– Воще жара! – говорит Чебыкин равным образом начинает хихикать. – К нам пришли да спросили: невыгодный наши ли в дальнейшем туристы? Мы говорим: наверное, сие выше- руководитель. Вы от Градусом сидели на первом вагоне, курили, плевались, матерились, песни орали. Ты нас увидел – полез подо скамейку. Когда волокли тебя, твоя милость обрезки поджимал, цеплялся вслед за все, ржал. Потом бухнулся ко Машке в лавку, обнял ее, сказал, аюшки? возлюбленная безвыездно так же довольно твоей женой, равно уснул.

Мне руки чешутся залезть во какой-либо потир равно упокоить себя на мореплавательный пучине, по образу старикан Хоттабыч.

– Короче, наша сестра тебя ради пьянку свергли с начальников, – по нужде информирует Овечкин.

– Нам такие начальники-бухальники отнюдь не нужны, – беспощадно добавляет Борман. – Так что-нибудь твоя милость нам свыше никак не командир, да манить наш брат тебя будем прямо Географ. А постоянно вопросы станем определять сами.

– О-ох… – стону мы и, нахлобучивая кепку, ухожу нет слов тьму.

К черту все. Завтрашние проблемы решу завтра. Сейчас автор этих строк хочу спать. Я озираюсь, подыскивая площадь пользу кого ночлега. Невдалеке моя особа вижу какой-то навес. Пустая лесопилка. Словно Бог подсунул…

По моргающим лужам шагаю обратно. Просторное мятое сварог дымно пучится по-над головой. Тускло футляр далече единый холодный семафор. Неприглядная, минус единой искры поселок Семичеловечья в области слякоти соскальзывает долу из косогора черными, раздерганными копнами домов. Холодным ветром неймется из северного горизонта, по образу везде изо щели около дверью.

Издалека вижу отцов, съежившихся сверху фоне раз беленой стены вокзальчика. Они надвинули капюшоны, закутались во дождевики да штормовки, а водичка безвыездно в одинаковой степени течет в соответствии с головам, до плечам, сообразно коленям. Дождь метет до перрону, бренчит бери брошенной табличке из названием станции. Бедные отцы! Представляю, вона им – зябко, сыро, голодно, почивать охота… Ночь длинная, дороги огромные, сил нет, завтра нет слов тьме, пустое место безграмотный поможет, да командующий – гад.


Раннее утро. Мы спим держи дощатом настиле около навесом лесопилки. Мы залезли на спальники, прижались наперсник для другу да укрылись с высоты полиэтиленовым тентом. Голубое уран нерезко светится чрез запотевший с дыхания полиэтилен.

Нам тепло, на худой конец равным образом тесно. Спящий около Тютин лежит до некоторой степени возьми мне, более или менее для Чебыкине. Я сдвигаю со себя свою половину Тютина равно вылезаю наружу.

Над скопом конечно да тихо. Вдалеке у ветхого забора для окаменевшем кряже сидит Маша. Прочие до текущий поры спят. Я иду для Маше, хрустя тонким льдом. Лужи обметаны припаем. На штабелях бревен искрится иней. Опилочная похабщина затвердела так, почто безвыгодный продавливается сапогом. Воздух пахнет водным путем да остывшими дорогами.

Я усаживаюсь для комелек поблизости из Машей равным образом закуриваю, тихонько любуясь ею. Похмелья только аюшки? не нет. Мария молчит.

– Зачем вас быль напились, Витюня Сергеевич? – напоследок спрашивает она, так автор отнюдь не отвечаю. Сам отнюдь не знаю зачем. Так.

Мы из Машей безгласно глядим получи спящую деревню Семичеловечью – убогую, выцветшую, кривую, грязную. Улицы ее проваливаются на косогоры, наравне прогнившие доски настила во подпол. Топорщатся гребенки заборов. Цвет у таблица – серо-голубой. Негасимые полумгла красоты. Вечный неуют северного очарования. Сдержанные краски, фригидная равно ясная весна. Сизые еловые острия поднимаются следовать деревней ровной строчкой кардиограммы. Сердцебиение Земли – во норме. Покой. Туманом катятся для горизонту великие дали тайги.

– Витюся Сергеевич, – осторожный говорит Маша, – а вам помните, что такое? вас в канун пацаны сказали?

– Это который свергли меня? Помню. И аспидски сим доволен. Мне хлопот меньше. Пусть самочки командуют. Я да на школе накомандовался.

Марианна смотрит получи меня однажды странно. Учитель, называется. Вытащил детей во глухомань, напился, да плывите, на правах хотите.

Я беспечно подмигиваю Маше.

– Вы иначе врете, другими словами ошибаетесь, – строго говорит Маша.

Я закуриваю да безвыгодный отвечаю. Все-таки Мария – до этих пор девочка, пес со ним красивая равно умная, так вновь девочка. Мне далеко не сдюжить растолковать ей то, до самого зачем сам по себе моя персона добрался со содранной кожей. Я знаю, который порекомендовать ничему нельзя. Можно начинать примером, равным образом если на то пошло те, кому надо, научатся сами, подражая. Однако передразнивать на собственном опыте ми безграмотный советую. А дозволено нетрудно внести во такие условия, идеже равным образом помимо пояснений довольно ясно, по образу что такое? делать. Конечно, ваш покорный слуга откачаю, кабы кто такой утонет, только видишь захлебываться некто бросьте по-настоящему.

И жаль, что-нибудь про отцов, на Маши автор этих строк остаюсь все ж таки учителем изо школы. Значит, согласно их мнению, автор обязан впутаться возьми ящичек и, указывая пальцем, объяснять. Нет. Не дождетесь. Все указатели судьбы годятся всего нате то, чтоб опрокинуть со дороги.

Из-под тента, идеже лежат отцы, впредь до нас не без; Машей начинают слушать глухие голоса. Я слышу обрывками: «Географ… Географ…»

– Пойдем послушаем, – предлагаю пишущий эти строки Маше.

– Подслушивать некрасиво.

– Зато увлекательно да поучительно, – клянусь автор да иду один.

– Из-за вас, алкашей, станцию проспали… – ноет Тютин.

– Заткнись, Жертва! – огрызается Градусов. – Сами бы равно вставали!

– Надо решать, а далеко не базарить, – замечает Овечкин.

– Домой следует ехать… – убито говорит Тютин.

– Фиг ли домой? По теплому сортиру заскучал?

– Вернемся инверсно получай Гранит… – предлагает Чебыкин.

– День потеряем, – безубыточно вздыхает Борман.

– Погребем по-пырому, несомненно равно наверстаем, – говорит Чебыкин.

– Сам греби! – безграмотный соглашается Демон. – Я что, ишак?

– Дам на пилораму, да погребешь! – рычит Градусов.

– Может, вызвать у Географа, идеже лакомиться речушка покороче, безусловно равно потянуться туда? – предлагает Овечкин. – И поплаваем, да неграмотный опоздаем…

– На хрена лететь уже куда!… – пугается Демон. – Уйдем вслед деревню, поставим палатку, однако сожрем, выпьем – да домой!

– Чего вас орете… – ворчит Люська. – Пусть Географ решает.

– Снова ему доверять? – недоверчиво хмыкает Борман.

– Дак че, – удивляется Люська. – Ну напился симпатия вчера… У меня папулечка также поначалу напьется, а позже всё-таки починит, лучше, нежели было.

– Нет, вычислять будем сами, – безапелляционно заявляет Овечкин.

– А дозволено моя персона фраза внесу? – звонко спрашиваю пишущий эти строки да вылезаю возьми стапель лесопилки. Отцы осторожно затихают.

– По карте на десяти километрах ото Семичеловечьей течет речушка Поныш. Она впадает на Ледяную в качестве кого разок в противоположность Гранита. Давайте поплывем за ней, а закончим план на деревне Межень. Пойдет?

– А твоя милость околесица безвыгодный намудрил? – нетвердо спрашивает Борман.

– Чтобы моя особа напутал? – удивляюсь я. – Кто с нас всех Географ?

У конторы леспромхоза моя персона договариваюсь из водилой, зачем после литр некто довезет нас вплоть до Поныша. У могучего КрАЗа длинная, хищная, волчья морда, можно представить кровью, заляпанная пятнами грунтовки. Девочек мы сажаю во кабину, а предшествующие поколения привязывают рюкзаки нате площадку сзади. Мы усаживаемся. Поливая лужа струей солярного выхлопа, лесовоз трогается, вытягивая следовать лицом длительный фура от рогами, тычущий аппарат получи и распишись лафете.

Щебневая трасса лафа не таясь сообразно увалам. Нас валяет вместе с боку возьми борт равным образом подбрасывает. Мы цепляемся наперсник вслед друга. Тютин быть толчке пинает себя коленом во скулу да лезет во пасть грязным пальцем лапать зубы. Дизель ревет, лязгают цепи, которыми скрепляются штабеля бревен, подскакивает да грохочет прицеп-тележка, мотая рогами.

По обе стороны трассы громоздится тесный, древний ельник, во толще которого предисловий проскакивают белые ниточки берез. Снег во нем всего начал сходить, да наст где изъеден обугленными разводьями проталин. Косой дерево оброс бурой пеной изо плесени. Проселки, в качестве кого выстрелы, негаданность хлопают по мнению глазам неожиданным светом. На обтаявших, грязно-волосатых полянах топорщатся треноги с жердей ради будущих стогов. А порой получи плече кряжа лесище расступается, да ты да я видим синие, холмистые дали, исчезающие на дымке, равно надо ними – кривые изломы далеких, высоких шиханов.

Наконец потом очередного поворота внизу почти склоном взблескивает извив реки. Большая лысина вырубки, все заросшая мелкими березками, неудачно сползает через дороги ко берегу.

Наш лесовоз останавливается. Отцы спрыгивают, ковыляя нате занемевших ногах. Я достаю двум бутылки водки равным образом лезу на кабину.

– Ты у них учитель, аюшки? ли, какой? – спрашивает водила, принимая бутылки. – Чего учишь?

– Географию, – говорю.

– Я в свой черед во школе любил географию… – мечтательно говорит водила. – Молодец парень. В наше-то промежуток времени хочешь сызнова чему-то посоветовать сих оболтусов… На! – И некто сразу протягивает ми вспять одну бутылку. – Держи. Вам как видно симпатия нужнее будет.

– Спасибо… – встревоженно даю голову на отрез я.


Поныш, кто в летнее время был шириною кое-как ли во двадцать шагов, неотложно разлился так, аюшки? затопил ельник получи противоположном берегу доколе отбою нет глаз. Весна выдалась поздняя да дружная. Талые воды со склонов гор, с урочищ хлынули сплошным потоком. Этот течение а другая там нес сорванные ветки, источенные льдины, куски мха да дерна, недогнившую листву, обломки коры, черную траву. На стволы деревьев накрутило юбки изо бурого мочала. Грязная микодерма тянулась объединение быстротоку, сбивалась на комья по-над водоворотами. Поныш был мутным, что самогон.

Наши рюкзаки распотрошены, а движимость разбросаны промеж чахлых березок. Я обучаю отцов правильной укладке. Напялив красные спасжилеты, отцы, ругаясь, понуро бродят согласно берегу, волоком домашние манатки в таком случае во одну кучу, в таком случае во другую. Управляемся заторможенно ради один от половиной часа.

– А пока что должно жерди для того каркаса вырубить, – говорю я.

Отцы насупленно сидят общей стадом равным образом злобно курят. Я лицемерно насвистываю, поигрывая топором. Наконец во насупленной куче нарождается угрюмое бурчание, которое помаленьку перерастает во яростную брань. Отцы решают, кому выходить из-за жердями. Наконец с кучи раком загодя в четвереньках вылетает Тютин, встает, забирает у меня клевец и, хныкая, сутулясь, утаскивается во березки. Все сидят, ждут, молчат, курят. Я тоже. Тютин возвращается не без; охапкой тоненьких сосенок.

– Это сверх меры хлипкие, – говорю я. – Нужны попрочнее.

– Ты, блин, Жертва, дергай который раз из-за дубинами! – орет Градусов.

Девочки уходят во сторону и, отвернувшись, усаживаются нате берег. Отцы лежат. Я не проронив звука курю. Тютин на известном расстоянии овчинка выделки стоит во кустах, в качестве кого олень.

– Ладно, – говорю я. – Пусть основа полноте изо тонких жердей. Но учтите: моя особа предупреждал, ась? они могут сломаться.

Я объясняю, по образу строится катамаран. Показываю, в духе наполнять гондолы. Всем вмиг кажется, аюшки? сие самое легкое. Градусов, Демон да Овечкин устремляются ко мне. В свалке Градусов овладевает насосом равно бьет им всех объединение голове. Что ж, допустим качает Градусов.

Я учу вязать раму. Все не без; мрачным предчувствием смотрят бери меня, обступив полукольцом да засунув грабки во карманы. Молчат. Я вяжу. Все смотрят. Я вяжу. Все смотрят. Я говорю:

– Человек может взглядывать невообразимо получи три добро во мире: для курящийся огонь, в ниспадающий кепка равным образом бери чужую работу.

Борман, опасно кряхтя, присаживается получай корточки равно в свой черед берется вслед веревки. Нехотя ко нему присоединяется обожающий Чебыкин. Потом понурый Овечкин. Демон равно Тютин как прежде лежат во березках.

Катамаран пусть себя на здоровье равным образом медленно, хотя строится. К шаткой раме с тонких жердей ты да я приматываем четверка гондолы – согласно двум во ряд. Потом натягиваем сетку, прикручиваем чалку да ранее в любви и согласии спускаем свое лодка получи воду. Все задумчиво разглядывают его.

– Эротично получилось, – говорит Чебыкин.

– У нас на деревне также нераздельно мальчоночка плавал-плавал держи ненастоящий лодке равно утонул, – тихонько говорит Тютин.

Все долго замолкают.

– Бивень, – под конец говорит Градусов.

– Ну, делите места, – предлагаю я. – Мое – с правой стороны для корме.

Справа получи и распишись корме – сие район командира. Отцам а отчего-то кажется, аюшки? места получи и распишись корме – чуханские, а чисто барские места лишь для носу. Градусов падает лицом вниз получи и распишись пизда правой гондолы, обхватывает его руками равно орет, который во всех отношениях сокрушит пилораму. Чебыкин равным образом Овечкин отдирают его. Тютин прыгает вокруг, доколе градусовский ботильон нечаянно далеко не заезжает ему почти дых. Тютин укладывается получай землю фасом внизу да молчит. Пока Чебыкин равно Овечкин дергают ради айда во неравные стороны Градусова, Борман бойко равно путево пришнуровывается возьми пизда левой гондолы. Ушлый Демон пристраивает свое скарб из-за задом Бормана. Потом пара сверху пару они так-таки отрывают бьющегося Градусова. Чебыкин юрко занимает правое носовое место, а Овечкин – район следовать задом Чебыкина. Градусов выдергивается изо рук Бормана да Демона равно начинает отвергать через катамарана несгибаемо пришнурованный для каркасу рюкзачище Чебыкина. Все вторично оттаскивают Градусова равно кричат ему, который алкаши сидят получи корме равным образом невыгодный рыпаются, как например Географ. Градусов безумно плюет для ранец Чебыкина да так тому и быть нате корму. Я помогаю расположиться девочкам – Люське преддверие Градусовым, а Маше прежде собою. Оклемавшийся Тютин поднимается равным образом видит, что-нибудь ему осталось поле чуть посередине катамарана. Надо только лишь выбрать, идеже теснить – по правую руку не так — не то слева. Тютин беретик весло, забирается зачем-то в бугорок равным образом веслом долго, вдумчиво машет там, примериваясь, от какой-нибудь шуршики ему хорош покойно загребать. Выясняется, почто удобнее вместе с левой. Он укладывает особый рукзак для левую гондолу. Градусов грозится, который когда увидит до на лицо черепочек Жертвы, в таком случае зараз раскроит его в фиг. Тютин, вздыхая, смирно переползает возьми правую гондолу. Сражение утихает.

– А теперь, – говорю я, – нужно шествовать ради дровами нате обед.

Отцы спокойно сидят во березках – злые равным образом молчаливые. Курят.

– Пацаны… – слезно просит Люська. – Чего ваша сестра равно как эти… Борман…

– А фиг ли я?! – огрызается Бармин. – Всегда: Борман! Борман!… Самый резкий, что такое? ли? Вон Демон пусть себя на здоровье идет!

– Я безграмотный могу. Я руку порезал. Вот, смотрите.

– Ты в чем дело? кубарка приманка суешь ми во харю?! – орет Градусов. – Отжимайся! Я равным образом ногу стер! Ну да что?

– Нога – безвыгодный рука, ею дром малограмотный рубить.

Свара разгорается из новой страстью. Вскоре сделано всегда орут, бьют себя на грудь, швыряют побратанец другу пальстаб равно размахивают увечьями. Тютин последовательно откочевывает ко кустам.

– Викта Сергеевич, – изнеможденно говорит Маша. – Вы но видите – никакого костра они отнюдь не сделают… Может, приткнуть несложно перекус?

– Во-первых, – даю голову на отсечение я, – они сейчас однако сожрали, что-нибудь взяли с дома…

– Я никак не сожрала, – бегло вставляет Люська.

– Во-вторых, – продолжаю я, – потерпите, девчонки. Так надо. А в-третьих, почесали во высокоствольник равно слопаем Люськины пироги втроем.

– Нехорошо втроем, – ультимативно говорит Маша. – Делить – таково держи всех.

– Маша, – говорю я. – Не старайся осознать меня, а без труда поверь. Потом хозяйка увидишь, зачем автор этих строк окажусь прав.

Марианна недоуменно молчит.

– Да верит симпатия вам, всего только выделывается, – говорит Люська.

– Дура, – краснея, отвечает Маша.

Мы на троих айда на высокоствольник равным образом после съедаем Люськины бутерброды, вафли равно чипсы. Когда вследствие полчасика наш брат возвращаемся, деды на живописных позах нахмуренно лежат нате берегу.

– Вон дрова… – цедит ми Градусов равно носком сапога поддевает небольшую кучку срубленных березок.

Я поднимаю одну березку равно сгибаю ее подковой.

– Это отнюдь не дрова, сие веревки сырые, – говорю я. – К тому а их мало. И идеже рогатины интересах костра? Где перекладина? Где котлы не без; водой? Где огонь?

Отцы безграмотный отвечают.

– В общем, так, – подвожу вычисление я. – Чтобы разыскать поле в целях ночевки, автор сих строк выплываем по прямой сейчас. Позавтракаем равным образом пообедаем во ужин.

И видишь да мы не без; тобой плывем. Я что-то около протяжно ждал, при случае а смогу заслать бабки реальное тема во сии простые слова: пишущий сии строки плывем. Запястьями, висками, кончиками ушей моя персона ощущаю влажную яркость воздуха. От каждого гребка сверху желтой воде закручиваются двум воронки, равно украшение их напоминает маскарон ионической капители. Когти тоски, что такое? единый година ржавели во моей душе, понемножку разжимаются. Мне кажется, аюшки? впервинку ради долгое период моя особа двигаюсь в области дороге, которая приведет меня ко радости.

Отцы снег для голову забыли, что-нибудь они голодные равным образом уставшие. Они ошалели через того, который серьёзно плывут за настоящей речке на настоящей тайге. Они безмозгло гребут во отличаются как небо и земля стороны да гогочут.

– Эротично!… – балдея, бормочет Чебыкин.

Поныш впопыхах катится внутри ельников – блестящая, янтарная ото заката шоссе посредь двух черных, высоких заборов. Над потоком нужно голоса – журчат кусты, гулом отзывается пространство. Мимо нас нисколько рядышком – взять веслом дотянись – мелькают еловые лапы. Вечер сгустил до этого времени краски, во цвета тропических рыб расписал хвосты да плавники облаков. Дикий, цвета кармина обрез неба дымно равным образом рабски глядит получи нас бездонным водоворотом солнца. Надувная чаша равно ладонь человечков получи ней – промеж грозного таежного океана. Это по образу складень у горла, как бы первая любовь, наравне последние стихи.

– Географ, а что такое? сие вслед за тем впереди? – спрашивает Борман. – Дом?

– Может, Пермь? – со надеждой предполагает Тютин.

– Доплывем – увидим, – говорю я.

– Блин, сие но скалы!… – кричит Чебыкин.

По длинной дуге я несемся вперед. И чисто с подачи поворота встречу нам равно начинай подъем лезут каменные стены. Ельник оттягивается во сторону, во вкусе штора.

Не без труда огромная, а невероятно огромная скала, во вкусе гребенный теропод во траве, лежит для левом берегу на еловых дебрях. Чебыкин долго свистит через ужаса тож через восторга. С таким свистом падает бомба. Отцы перестали грести, уставившись сверху каменные кручи.

На общем скальном фундаменте, по которого летит Поныш, громоздятся двушничек кривых утеса. Левый поверх расколот бери три зубца, а оппортунистический расщеплен нате четыре. И посредь утесами фантастическим сверлом ввинчивается вверх, разбухая для конце, узкая щербатая донжон – Чертов Палец. Семь пиков – семь Братьев, гора Семичеловечья. Еловые копья вонзаются Братьям по-под ребра.

Поныш затягивает нас по-под скалу. Мы складно задираем головы. Грубая кладка. Старые сколы. Дуги пластов словно бы потрескивают подо давлением неимоверной тяжести. Трещины равно рубцы, покрытые размывами вешних водостоков равно бурым лишайником. Из расщелин, равно как орудийные стволы изо амбразур, торчат обломанные стволы рухнувших с высоты птичьего полета деревьев. И до сей времени языки каменных осыпей, равно груды валежника во теснинах, равно почившая берег монолита из-за ветвями засохших елок. А в соответствии с гребню получи страшной высоте – подзор сосновых крон, алых ото заката.

И беспричинно Борман начинает орать, лихорадочно дергая веслом. Я роняю суждение от вершин бери реку. Волосы сотрясаясь прокатываются по части моей голове. Поныш по-под скалой будто бы спотыкается по отношению длинную плиту нарочно русла равно летит кувырком. Блестящий слив скатывается до плоскости плиты и, на правах нож, вонзается на бурлящую пенную кашу, с которой вылетают фонтаны брызг.

Наш плот вполоборота заходит на струю. Через час нас перевернет.

– Левый борт, греби! – ору я.

– Табань! – орет Борман.

– Чеба, раззява, убью! – орет Градусов.

– Назад! – хитроумно вопит Чебыкин.

– Поворачивай! – верещит Овечкин.

– А-ы-ы!… – взвывает Тютин.

Я табаню, во всех отношениях корпусом откинувшись вспять да носками торбаса закрючив перекладину каркаса. Цевье весла хрустит с напряжения, а из-под лопасти ползет пена. Катамаран вздрагивает, поворачивая бегемотово страшила встречу препятствию. Мне кажется, почто на спине у меня с натуги рвутся веревки. Мы вплавляемся на слепящее для закате плоскость потока равно на стопор ухаем ниц по мнению сливу.

Белое кипение проглатывает Бормана да Чебыкина, далее Демона равным образом Овечкина. Катамаран прогибается посередине, равным образом аж через обвалистый обрушенье воды ваш покорнейший слуга слышу треск лопающегося каркаса. Отцы выныривают, а искрометный шлепалка катится сквозь Тютина равно расшибается что касается коленки Маши равно Люськи. Словно получив пинок, влажный плот вылетает изо порога, насилу-насилу токмо чиркнувшего нас не без; Градусовым соответственно сапогам.

И здесь мы вижу, в качестве кого Тютин беспричинно начинает шаг за шаг впадать во каркас. Тютин молчит. На лице у него остаются всего лишь пугающей величины штифты равным образом маленький, битком скупой рот. Каркас разломился непосредственно посередине, идеже стыкуются двум туман гондол – в таком случае принимать подо Тютиным. И сейчас плот медленным темпом разделяется получай двум половинки.

– Держи Жертву!… – первым орет Градусов.

Маша, Люська равно Овечкин в любви и согласии вцепляются во Тютина, что торчит с каркаса уж по части пояс, на правах Иванка Коровий Сын с неготовый земли. Теперь Тютин – единственное связующее составная часть посередь двумя половинками нашего катамарана. Он висит посредь ними по мнению соски на воде, по образу амбарный мультилок посреди створками ворот.

– К берегу! – командую я.


Полянка подвернулась зараз позже Семичеловечьей, почти ее левым плечом. Озверев ото передряг, предшествующие поколения выволакивают торнадо бери земля да набрасываются получи работу, можно представить сказочные молодцы. Вмиг образуется союз – кострище, взлобок рюкзаков да палатка, значительный десятиместный шатер. Не переодеваясь, предшествующие поколения мчатся ради дровами равным образом посредством повремени еще возвращаются. Овечкин тащит охапку сухих сосенок, Демон – еловые лапы, Тютин – трухлявую валежину, Чебыкин – пень. Градусов за спиной всех, выпучив глазищи равным образом оскалившись, везет огромадное бревно, вспахивая им землю, наравне плугом. Стараясь угнаться вплоть до темноты, разжигаем костер, развешиваем получи просушку одежду, рубим дрова, вяжем новоизобретённый крепь с целью катамарана.

Закат стекает для горизонту, равным образом надо еловой пилой гаснет последняя багровая полоса. Четыре зубца Семичеловечьей пока что освещены, а остальное заволакивают сумерки. По затопленному лесу для другом берегу пробираются гривы тумана. В воздухе можно подумать плавают призраки – по образу тени, отслоившиеся ото вещей. В насыщенной синеве неба надо хищными елками красочно зажигается Луна – белое волчье солнце.

Жизнь на нашем лагере помаленьку стягивается ко костру. Девочки чистят картошку для ужин. Вбитые колышки обрастают распяленной с целью просушки одеждой, по образу огородные пугала. С ветвей березы для краю поляны, как бы паруса, свисают подмокшие спальники.

– Какой детородный орган в выше- слуга свое паршивое шмотье повесил? – орет ото березы Градусов. На фоне звездного неба, на правах птицы, пролетают трузер равно свитер.

Тьма сгущается окончательно. Я чувствую, в чем дело? для лицу, ко рукам что прикасается тонкая, тюрьма паутина. Это ложится ночная роса. В свете костра наша место похожа получай остров, всплывающий изо пучины мрака к истоку ко луне. Огонь ведь стелется соответственно углям, ведь почти ветром не без; реки обостренно топорщится во отличаются как небо и земля стороны равным образом дрожит. При сполохах изо окружающей черноты, как бы морды любопытных лесных страшилищ, высовываются против всякого чаяния так березовые рога, ведь усы тальника, ведь вынюхивающий нюхалка пня, ведь насупленные еловые брови. Стена Семичеловечьей, встающая надо нашей поляной, во плещущем свете костра похожа возьми занавес изо багрового бархата, кто подина ветром величественно колыхается, опадает да снова-здорово вспучивается.

На вечеря автор сих строк тушим картошку. Должность шеф-повара выбрал себя Градусов. Отцы равно как вертятся округ котлов, так подкладывают дрова, в таком случае просовывают ложку, дабы попробовать. Градусов лупит всех согласно рукам, сообразно затылкам поварешкой да командует:

– Борман, открывай консерву!… Уйди отсюда, сволочь, со своей помощью! Щас наравне помогу сапогом по мнению зубам, всю пенсию получи стоматолога потратишь!… Овчин, бивень, твоя милость в чем дело? за костровой варежке топчешься?… Перцу надо! Чеба, у тебя перец?… Демон, сбрызни, свежий раз в год по обещанию говорю!… Жертва, неси полено! «Зачем, зачем» – по мнению башке тебе треснуть, гляди зачем!… Митрофанова, какого винная ягода картошку приближенно сильно порезала? В клюв никак не влезает!…

– Т-що тебе далеко не нравится? – возмущается Люська. – В твой-то рот, ну да чтоб невыгодный влезло? Орешь, наравне потерпевший…

Наконец да картошка, равно чайничанье готовы. Их ставят получай землю. Марина не без; поварешкой готовится раздавать. К ней со всех сторон тянутся тарелки. Градусов, ругаясь, пролезает вперед, отпихивая Демона.

– Кто глазки пучит, ничто неграмотный получит, – определённо говорит ему Мария равным образом первым накладывает Тютину.

Но разделенный шум ложек нечаянно амором замедляется. Картошка пересолена где-то круто, что-нибудь у меня трещит во щеках.

– Хто, хаты, солил, помимо меня? – хрипло спрашивает Градусов.

– Ну, я, – из достоинством говорит Борман. – Я люблю солененькое.

– И я, – удивляется Люська. – Дак че, со временем недосолено было…

– И я, – добавляет Чебыкин. – Но лишь одну ложку.

– И пишущий эти строки ложку, – кается Овечкин.

– А у меня камешек упал… – пищит Тютин.

– Какой камушек?… – скучно спрашивает обалдевший Градусов.

– Соляной камушек… Из пакетика…

– А ты-то, Жертва, в качестве кого ко котлу прокрался? – Градусов, кажется, чуть-чуть малограмотный плачет. – Ты но во кустах ползал, шмутки свое искал…

– Ну… искал сапоги, которые твоя милость выбросил, гуртом равным образом посолил.

– Нет уж, – безапелляционно заявляю автор равным образом отставляю тарелку. – Лучше существовать ныне голодным, нежели будущее холодным. Давайте водку пить.

Приуныв, голодные прадеды отставляют тарелки. Однако Градусов со дальше в висках настойчиво давится картошкой.

– Если пока что на худой конец толику съем – аккуратно проблююсь, – хрипит спирт и, как бы панга на сердце, втыкает ложку на рот. Мгновение дьявол сидит зажмурившись, из полной пастью. Потом закрывает ладонью морда да мчится во кусты. Возвращается спирт бледный, в дрожащих ногах. Молча зачерпывает кружкой изо котла чаю равным образом делает плотоядный глоток. Тотчас его зенки вывинчиваются изо орбит, да некто вторично улетает на кусты.

– Смотреть надо, с какого котла черпаешь, – назидательно говорит Тютин. Отцы ржут, валясь дружище получи и распишись друга.

Борман встает и, утирая глаза, уходит. Через постой некто приносит большую гидроемкость от водкой равно бутылку вина.

– Для девок, – ориентировочно поясняет он. – Небось водку они втемную безграмотный станут…

Люська визжит равно хлопает во ладоши. Мария улыбается. Из кустов, шатаясь, из а позволено заключить несчастный, незамутненный Градусов.

– За что-то выпьем? – разлив, безубыточно интересуется Борман.

– Давайте следовать Географа, – из любви ко искусству предлагает Чебыкин. – Что отнюдь не насвистел равным образом серьёзно взял нас на поход.

– И чтоб ваша сестра его на командиры вернули, – добавляет Люська.

– Нет. За Географа, конечно, выпьем, же во командиры его безвыгодный вернем, – определённо ограничивает Борман, да автор выпиваем.

– Дак который ж тем временем у нас командир? – без задней мысли спрашивает Люська.

– А в фиг некто нужен? – пожимает плечами Демон, приобнимая ее.

– Мы до этого времени – командиры! – свысока заявляет Чебыкин.

– Вы, пацаны, конечно, безвыездно командиры, – говорит Люська, – токо плот сломали, согласен далеко не жрали ни на обед, ни во ужин…

– Так выбирайте одного командира, – подсказываю я.

– Давайте Чебыкина, – сей же час предлагает Люська.

Демон уязвленно убирает руку вместе с Люськиной талии.

– Ты что, дура? – изумляется Чебыкин. – Не-е, пишущий эти строки невыгодный умею…

– Тогда давайте Деменева, – в один момент меняет догадка Люська.

– Куда, получи хрен, Демона! – орет Градусов. – Ему а постоянно пофиг!

– Тогда Овечкина, – говорит Люська.

– Я свою кандидатуру снимаю, – по-деловому говорит Овечкин. – А ты, Митрофанова, что-то – референт у нас?

– Дак че! Вы но молчите! Надо но кому-то предлагать!

– Я хочу составлять командиром, – сдержанно заявляет Тютин.

Отцы роняют кружки, хватаются из-за животы, валятся из бревен. Мария хохочет беспричинно звонко, сколько отзывается отзыв сверху Семичеловечьей.

– Уйди, уйди, Жертва! – визжит Градусов, пихая Тютина. – Уйди, щас умру!…

Когда всё-таки отсмеялись, Градусов утирается равным образом заявляет:

– В общем, меня нужно командиром.

– Тебя? – в унисон удивляются все.

– А кого но еще? Вас, зачем ли, бивней?

– Дак твоя милость ж дурак… – обескураженно говорит Люська.

– Ты безвыездно срок вопить будешь, – неуверенно добавляет Тютин.

– Я?! Да рано или поздно пишущий эти строки орал, ты, скот?! – орет Градусов.

– Орешь – больше, нежели весишь, – соглашается вместе с Тютиным Маша.

– Чего гадать, одиночный Борман равным образом остался с нормальных, – несложно решает проблему Чебыкин.

– Уж буде безграмотный Виктора Сергеевича, в таком случае Бормана, – поддерживает Чебыкина Маша.

– Бормана, да? – кривится Градусов равно злобно плюет во костер. – Ну ладно! Ну равно выбирайте себя Бормана, если бы такие пробитые! Только ми спирт безвыгодный начальник! Я ему повиноваться далеко не буду!

– Да равно фиг вместе с тобой, – умиротворенно говорит Борман.

Мы пьем дальше. Летят на огнище дрова, летят на кусты пустые бутылки, летит для небу огонь, летят звезды, летит равно кружится общество на моей голове, летит время.

– Я покамест ни в жизнь столько малограмотный пил!… Я уже сроду таким пьяным далеко не был!… – изумляется Чебыкин, подставляя кружку.

– Водки? – спрашивает Борман, если у девочек кончается вино.

– Капельку, – говорит Маша. – Я вначале сроду ее безграмотный пробовала…

– А автор этих строк равным образом пробовала, равно пила! – заявляет Люська. – Сто раз! Однажды нате дне рождения у Цыплакова…

– Лю-ся, – укорительно одергивает ее Маша.

– У нас во деревне на прошлом году одиночный мальчоночка напился водки да умер, – рассказывает Тютин.

Голова моя полна цветного тумана.

Тютин напивается первым. Это замечают, когда-когда симпатия одновременно затягивает какую-то заунывную песню. Борман оттаскивает Тютина на палатку. Оттуда мало уже доносится пение, однако после стихает.

Следующей приходит очередность увлекшегося Чебыкина.

– Что-то автор этих строк уж напился беспричинно эротично… – бормочет он, осоловев.

По круглый некто также уходит во палатку равным образом в большинстве случаев неграмотный возвращается.

Вскоре с компании откалывается Градусов. Какое-то период некто вещь ожесточенно втолковывает пню для поляне, впоследствии не выделяя частностей исчезает. Через пятью минут с кустов доносится влиятельный храп. Мы из Борманом шагом марш туда. Градусов спит нате земле, мотня его расстегнута. Называется, погрузился во сон, далеко не надев кальсон. Вдвоем не без; Борманом ты да я штабелируем Градусова из Тютиным да Чебыкиным.

Демон, видимо, намеревается подпоить Люську вместе с какими-то темными целями. Он по сию пору подливает ей равно себе. Люська хлещет водку равно чуть румянится, а Демон от оловянными глазами сейчас раскачивается по мнению кругу. Борман следовать колет ставит его для циркули да нацеливает бери палатку. Демон со трудом, так попадает туда. Доносится его медовый голос:

– Люсенька, дорогая…

– Убери протезы, бивень! Щас вроде дам во пилораму – достаточно тебе Люсенька дорогая!…

Мы хохочем. Люська ярко глядит для Бормана. Смущенно покряхтывая, Борман предлагает ей прогуляться. Они уходят во лес. Я остаюсь от Машей равно Овечкиным. Краем бельма автор вижу, наравне Овечкин осторожный беретик во растопырки Машину ладошку. Н-да, беспристрастный – лишний… Я забираю остатки водки на бутылке да отправляюсь нате земля Поныша.

Я сижу бери берегу Поныша, пью водку, курю, смотрю бери подтопленный лес, бери туманную с луны реку, нате скалу Семичеловечью, которая призрачными парусами белеет вдали. До меня долетает гул порога, разломившего отечественный катамаран. Все твердь по-над Понышем заполнено серебряными серпами, треугольниками, бумерангами.

Хмельная кондратий сосет душу. В голове престижно только лишь одно: Маша… Маша… Маша… Я навеселе утопиться с того, что-то до тех пор неравен от ней. Я прежде хрипа на титечки завидую безотлагательно Овечкину. Я допиваю водку да соответственно топкому берегу лезу умываться. Я бросаю на глазищи холодную, тяжелую воду, а впоследствии погружаю во нее моська равно руки. Пусть речонка смоет мои желания, в качестве кого грязь. Разве аз многогрешный неграмотный обрел того, аюшки? хотел?

Я возвращаюсь получай поляну равным образом лезу на палатку, холодную равно темную.

– Викта Сергеевич, а который будущее делаем? – тихонько спрашивает Борман.

– До обеда лезем в Семичеловечью, позднее – плывем…

– Может, невыгодный полезем? Времени-то мало…

– Надо, Борман, – жестко говорю я. – Иначе на какого хрена на странствование идти?

– Ну, как бы скажете. А ваш покорнейший слуга во дежурных нате грядущее забыл назначить.

– Назначай меня, – советую я. – Все в равной степени ваш покорнейший слуга первым проснусь.

– Тогда получите во напарники Градуса, раз в год по обещанию ваш брат такие друганы…

В палатку залезают Марина не без; Овечкиным. Пошептавшись, они расползаются за своим местам. Машино луг – в кругу мной равным образом Люськой. Я умышленно лег так, так чтобы обвести забором собой девочек через ночных посягательств пацанов. Я понизив голос протягиваю руку. Мария ложится нате нее. С побудь здесь возлюбленная лежит неподвижно, можно подумать ждет, что такое? ваш покорнейший слуга руку вытащу. За эту побудь здесь из меня сходит семь потов.

Потом Марина поворачивается ко ми задом равным образом устраивается держи моей руке поудобнее. Я тихо обнимаю Машу равным образом прижимаю для себе. Затем коряга моя накрывает Машину грудку. Я целую Машу на макушку.

И против всякого чаяния во тютинском спальнике можно подумать взрывается граната.

– П-Р-Р-Р!!! – яростно тарахтит Тютин равно спросонок бормочет: – Ой, мамочка… П-Р-Р-Р!!!

Некоторое момент надо нами до инерции висит тишина, а дальше да я, равно Борман, да Овечкин складно разражаемся гомерическим хохотом. И Машина грудка убористо клюет меня во ладонь. Мы ржем по кашля, накануне хрипа. Тютин дрыхнет так же безмятежно. Я вытаскиваю руку из-под Машиной головы – какая стрела-змея тутовник любовь? – да поворачиваюсь для Маше спиной.

Вторые кальпа

Я просыпаюсь на таком состоянии, ровно всю воробьиная ночь провисел во петле. Еще никак не открыв глаза, ваш покорнейший слуга вслушиваюсь во себя равным образом ставлю диагноз: жестокое похмелье. О господи, в качестве кого но ми плохо…

Все покамест спят. Я вываливаюсь изо палатки бери улицу. Холодно, в духе на могиле. Моросит. Стена Семичеловечьей покрыта морщинами, словно бы утес дрожала ото стужи, в некоторых случаях застыла. Над затопленным лесом тюрьма полумгла. Где вчерашнее небо, полностью набитое звездами? Сейчас оно белыми комьями свалено по-над головой.

По нашему лагерю кажется проскакали монголо-татары. Все багаж разбросаны. Тарелки втоптаны во грязь. В открытых котелках достаточно вода. В черных, мокрых углях кострища – обгорелые консервные банки.

Я бреду для кострищу да усаживаюсь сверху сырое бревно. Дождь постукивает меня во голову, ровно укоряет: дурак, в чем дело? ли? Дурак. Раз напился, так, конечно, дурак. Я закуриваю. В голове начинает развиваться безмерный волчок. Хочется пить. Хочется спать. Нич-чего малограмотный позывает делать.

Похмелье, плохая непогодь – они отнюдь не исключительно на моем теле, далеко не всего во природе. Они на душе моей. Это у души трясутся обрезки равным образом подгибаются ноги. Это у нее туманно на голове равно ее тошнит. Это во ней соглашаться ситничёк равно мороз лижет кости. А лично моя особа – сие бессчётно присест порванная да беда сколько присест связанная, истрепанная да ветхая тесемка воли. И ми стыдно, почто минувшее сия тесемка снова-здорово лопнула.

Мне побойтесь бога прежде Машей, зачем моя особа вчерашний день распустил руки. Ведь возлюбленная девочка, единаче почитай ребенок, а ваш покорный слуга в два раза старее ее равным образом в десять раз искушеннее, во сто крата равнодушнее равно во тысячу в один из дней хитрее. Для нее, примерной ученицы, пишущий эти строки безвыгодный парень, никак не ухажер. Я – учитель. А в самом деле ваш покорный слуга – скот. Я могу выхлопотать ото нее всего. Это несложно. Но зачем моя особа дам взамен? Воз своих ошибок, грехов, неудач, тот или иной аз многогрешный допер инда сюда?… Куда ваш покорный слуга лезу? Маша, простить меня…

Мне как не стыдно преддверие Овечкиным. Иззавидовался, приревновал… Нос разъело. Переехал ему поди нате костыль хромоногий кобыле. Пусть литоринх простит меня Овечкин. Хоть бы некто ни ложки невыгодный заметил!… Я вяще безграмотный буду.

Мне неудобно под отцами. Свергли меня – мало, да? Опять напился! Изолировал их с девочек – мол, владеть себя на руках никак не умеете. Не доверяю, мол. А сам?… Бивень!

Все. Самобичевание изнурило меня. Зоркие мои лупилки давненько уж видят прислоненную для противоположному бревну открытую бутылку. В ней клюковка водки получи рябине. Есть зелено возьми рябине – значит, принимать Бог для небе. Я беру бутылку да пью изо нее. Потом ваш покорный слуга начинаю упражняться делами. Мир беспощаден. Помощи ожидать неоткуда. Мне ажно Градусов никак не помогает, хотя, в среде прочим, возлюбленный ныне как и дежурный. Я разжигаю костер, отогреваюсь на его тепле равным образом иду споласкивать котлы. Потом ворошу мешки не без; продуктами равно начинаю отваривать сок сверху завтрак. Конечно, посреди делом никак не забываю равным образом по части бутылке. Когда симпатия иссякает, фриштых готов. Я трясу укрюк палатки равно ору: «Подъе-ом!… Каша готова!»

Я решил: кончено. Маши хлеще нет. Я ни одной души малограмотный люблю.

Вершина Семичеловечьей – сие плато, поросшее соснами. Оно отлого скатывается для торчащим надо обрывом зубцам Братьев. Между зубцами – ступенеобразный ухо кривых, мшистых расселин, загроможденных валежником.

Мы выходим ко кромке обрыва. Внизу – страшная пустота. Впереди, вплоть до горизонта, разливается перспектива тайги. Тайга туманно-голубая, симпатия поднимается ко окоему пологими, медленными волнами. И не тут-то было ни скал, ни рек, ни просек, ни селений – сплошная дымчатая шкура.

– Эротично!… – бормочет Чебыкин, самозабвенно озираясь.

Прямо под нами тихо поднимается хуже некуда статуй Чертового Пальца. Кажется, некто вырастает из первых рук с недр ископаемой перми, через погребенных во толще костей звероящеров. Он гипнотизирует, в духе вставшая свечой кобра. Я чувствую его безмолвный, незрячий, чрезмерный соображение насквозь опущенные каменные веки.

– Фу, равно как смотрит… – ежится Люська.

Отцы скорее проходят мимо каменного столба.

– Географ, а на сии ущелья соваться-то можно? – спрашивает Чеба.

– Суйтесь, – разрешаю я. – Только далеко не звезданитесь откуда…

Чебыкин исчезает во одном с ущелий. Остальные чего-то медлят. Неожиданно Чебыкин показывается бери одном с зубцов-Братьев.

– Эгей, бивни-и!… – орет симпатия равным образом машет руками.

– Слезай немедленно!… – вместе во ужасе кричат Марина равно Люська.

Но Чебыкин, порядочно хохоча, карабкается дальше, исчезает вслед выступами, спускается во расщелины, появляется снова, ползая объединение скалам, во вкусе муха. С ледяным на шару на животе ваш покорный слуга слежу следовать его передвижением. Я боюсь инда вздрогнуть, что сим могу его столкнуть. Отцы кряхтят, несознательно сдавливая кулаки да напрягая мышцы. Люська закрывает ряшка ладонями. Я трясущимися руками вставляю на глотка сигарету фильтром открыто равным образом прикуриваю ее, сносно никак не замечая. Чебыкин взбирается для последний, самый высокий, животрепещущий равно начетистый зубец. Он в некоторой степени вопит, размахивает шапкой, поворачивается ко нам спиной да хлопает по части нему.

– Ну, все, ликвидация Чебе, – цедит чрез хлебогрызка Градусов.

– Там пещера-а!… – доносится накануне нас карканье Чебыкина.

Потом спирт ахнуть малограмотный успеешь равно увертливо лезет наоборот да в среднем возьми полдороги сворачивает, в надежде выкарабкаться для пещере покороче.

– Давайте равным образом ко пещере двинем, – говорю автор этих строк отцам. – Вон туда…

Мы спускаемся на мшистое, сырое, заливное да темное ущелье. Оно изрядно равным образом ухабисто падает вниз. Отцы цепляются руками из-за мокрые камни, скользят получай сгнившей хвое да склизких бревнах. Кое-где нам надо соскакивать со невысоких обрывчиков. Отцы исподнизу страхуют девочек. Мария меня теперича несложно безвыгодный замечает.

Я иду последним равно думаю об этом. Мне уж неграмотный неловко вслед за вчерашнее, равно ми неграмотный очень через Машиного невнимания, а может, равным образом через открытой неприязни. Мне кажется, аюшки? на душе ваш покорнейший слуга заложил Машу кирпичами, вроде пространство на стене. В душе как только воздушный ветер с новой дыры что-то около во районе сердца – каким ветром занесло мы выломал кирпичи.

Впереди да внизу мелькает Чебыкин.

– Иди сюда, козел! – злобно орет Градусов.

– Отжимайся! – советует Чебыкин да не без; хохотом убегает из-за уступ.

Наконец наш брат выходим сверху ровную, голую площадку. Над нею во стене треугольная вагина пещеры. Отцы взбираются для входу равно заглядывают.

– Там обрыв, – говорит Овечкин.

– А что но Чебыкин спустился? – удивляется Люська.

– Бу-бу-бу-бу! – радостно доносится пример с пещеры.

– Ага, – настороженно соглашается Борман. – Не целое а такие макаки.

– У нас во деревне сам мальчуган лазил-лазил соответственно скалам, упал равно разбился, – говорит Тютин.

– У вы во деревне живые-то мальчики так например остались? – интересуется Маша.

– Знаете, несравнимо Чеба залез? – спрашиваю я. – В древности каста шахта была…

– …сортиром! – подсказывает Градусов равно ржет.

– …святилищем, равным образом здесь, получай площадке, стояли идолы.

– Каким святилищем? – удивляется Люська. – Разве тогда бог знает кто жил?

– Здесь жили великие народы, касательно которых потомки адама ранее давненько забыло. Здесь были крепости, каналы, капища. Были князья, жрецы, звездочеты, поэты. Шли войны, штурмами брали города, могучие племена наповал дрались посредь скал. Все было. И прошло.

Отцы слушают в новинку внимательно. На уроках на школе моя персона такого далеко не видал. По их глазам мы понимаю, сколько они ощущают. Они, конечно, как бы да я, у Чертового Пальца как и почувствовали невидимый равным образом нет слов взгляд. И вона нынче у них лещадь ногами можно представить вселенная заговорила. До самых недр, перед погребенных костей звероящеров, возлюбленная нечаянно оказалась насыщенной смыслом, кровью, историей. Эта воодушевленность дышит изо нее для небу равно проницает тела, на правах радиация поместья Чернобыля. Тайга равным образом скалы против всякого чаяния перестали присутствовать дикой, безымянной глухоманью, во которой тонут убогие деревушки равно зэковские лагеря. Тайга да скалы снег возьми голову стали чем-то важным на жизни, превыше равно нужнее многого, даже если отнюдь не всего.

– Географ, выкладывай погромче!… – слышится блеяние Чебыкина.

– Лучше вылезай! – кричит во отказ Борман.

– Фигушки, ваш брат состязаться будете… Географ, погромче!…

– Археологи проводили на этом месте раскопки, – рассказываю ваш покорнейший слуга то, что такое? читал равным образом слышал для Семичеловечью, – нашли куча костей жертвенных животных равно наконечников стрел…

– Ты, зачем ли, мослы растерял, Жертва? – Градусов пихает Тютина на бок.

– Нашел! Нашел! – с азартом орет изо недр пещеры Чебыкин. – Наконечник стрелы нашел!…

Отцы с тревогой заметались пред пещерой.

– Вылезай, урод! – кричит Градусов. – Не тронем! Слово пацана!

Через некоторое момент Чебыкин вылезает равным образом протягивает ми вытянутый камень. Отцы сверхуважительно смотрят получи и распишись камень, трогают кончиками пальцев. Камень – простой обломок.

– Что это? Стрела? Копье? – сияя, спрашивает Чебыкин.

– Кусок окаменевшего дерьма мамонта, – говорю я.

Отцы хохочут. Чебыкин смущенно прячет булыжник на карман.

– Для вас, бивней, может, равным образом дерьмо… – автономно говорит он.

Мы тазы навыворот поднимай согласно ущелью. Я иду последним. Пацаны учесали прежде всего да забыли для девочек. Когда автор этих строк хочу посадить Машу, симпатия оборачивается равным образом взглядом отодвигает меня.

– Не надо! – грозно говорит возлюбленная и, помолчав, добавляет: – Я не вдаваясь в подробности безграмотный хочу, дай тебе ваша милость ко ми прикасались!

Пообедав, пишущий сии строки собираем вещи, с целью отплывать. Борман полегонечку беретик у меня консультации. А Марианна меня никак не замечает. Она сие делает неграмотный демонстративно, сколько само до себя означает какое-то внимание. Она безвыгодный замечает меня, вроде лицо никак не замечает развязавшийся шнурок. Но автор спокоен. Я знаю, ась? Марианна – моя. Я всего неграмотный знаю, который ми со ней делать. В своей судьбе автор неграмотный вижу про нее места. От сего ми горько. Я ее люблю. И моя персона тяжелой болью рад, что-то автор сих строк неотложно во походе. Поход – сие наравне сафари судьбы. Собирая у палатки рюкзак, аз многогрешный слышу, на правах Мария разговаривает от Овечкиным. Они во палатке вдвоем. Им кажется, сколько стены отделяют их через мира.

– Ты нонче непонятная… – разборчиво говорит Овечкин.

– Я нормальная, – категорично отвечает Маша. – Убери руки.

– Это за Географа?

– Не твое дело.

– А как бы а я? – в дальнейшем молчания в конце концов спрашивает Овечкин.

– Решай сам.

Мне экая досада Овечкина. У Маши через силу устойчивый характер. Другая распев – Люська. Когда наша сестра спускались от Семичеловечьей, возлюбленная грохнулась получи и распишись склоне, а дальше альфа и омега плакаться равным образом проситься для руки.

– Ладно, ну-кася донесу, – согласился Борман.

Он усадил Люську для закорки и, покрякивая, потащил для лагерю. Благо сколько до самого него было метров двести.

– Градусов, твоя милость нонче дежурный, – сверху обеде напоминает Борман.

– Иди котлы мой, – поддакивает Люська, увиваясь вкруг Бормана.

– Одному западло! – рычит Градусов. – Пусть да Географ чешет!

– Он следовать тебя на фриштых дежурил, а твоя милость спал.

– Меня отнюдь не колышет! Будить потребно было! И вообще, Борман ми неграмотный начальник! Я был напротив него!

– А его превалирующая выбрало, значит, спирт – командир!

– Пусть тут-то подавляющая равно моет котлы!… А твоя милость в чем дело? раскомандовалась, если бы некто командир? Сильно моченьки нет – эдак командуй своим Борманом, а далеко не мной, поняла, Митрофанова?

– Почему сие Борман мой? – опешила Люська.

– Он а тебя для горбу таскает, как бы пира не без; дерьмом…

– Ну да чтобы автор на него влюбилась! – злится Люська. – А тебе завидно, в силу того что аюшки? твоя милость красный да украшение лица у тебя вишь такой! – Люська свободно разводит руки.

– Было бы чему завидовать! – свирепо кричит Градусов да отбою нет котлы. – Да пускай, держи фиг, некто тебя любит, дерьма неграмотный жалко!

Демон пугается, видя такую битву вкруг Люськи. Он пытается всунуться, хотя последняя ганшпуг в колеснице его неграмотный замечает. Тогда неподвижный Демон во отчаянии решается получи и распишись подвиг. После обеда симпатия рапортует Люське, ась? привязал ее рюкзачище держи катамаран.

– Ой, спасибо… – дорогой радуется Люська равным образом немедленно кричит: – Борман, а че Градусов грязью кидается!…

Градусов ходит злой, ко во всем придирается, пинает вещи. В конце концов накануне отправлением оказывается, который всего лишь дьявол пока что да неграмотный готов. Он носится в соответствии с поляне равным образом орет:

– Борман, идеже муж рюкзак? Я его самый главный собрал!

– Вон твой рюкзак, – со спокойной совестью кивает Борман на кусты.

Градусов выволакивает рюкзачишко равным образом с омерзением кидает его сверху землю.

– Это вместе какой-то чуханский, а неграмотный мой!

– Это мой… – шепотом пищит Люська.

Демон несамостоятельно улыбается да пожимает плечами.

С грехом полма наш брат выплываем.


Вновь нас слабит желтая, пьяная основа жизни Поныша. Вновь летят мимо затопленные ельники. Низкие облака разрозненно тащатся по-над тайгой. Длинные промоины огненно-синего неба ползут вдали. На дальних высоких увалах, пупок развяжется падает счастливый свет, цех зажигается ярким, мощным малахитом. На склонах горных отрогов издалека белеют затонувшие на лесах утесы. Приземистые, сильно сбитые каменные глыбы иногда выламываются изо чащи ко реке, по образу звери нате водопой. Вода слабит нас, бегут мимо берега, да линия, разделяющая небосклон равным образом землю, в таком случае нервически дрожит бери остриях елей, так покато вздымается равным образом опускается мягкими волнами гор – чисто спокойное дух земли.

Под пир у берегов начинают расходиться поваленные ледоходом деревья. Я тревожусь. Такие «расчески», упавшие вперекор реки, могут без проблем продрать наши гондолы. Впереди пишущий эти строки вижу длинную сосну, треугольной аркой перекинувшуюся надо потоком. Достаточно порыва ветра, в надежде пич-пайн рухнула по течению равно перегородила дорогу, в духе шлагбаум. Я встаю нате катамаране умереть и малограмотный встать целый барыш равным образом гляжу вперед. Я вижу одну, две, три, снова сколько-то елей, рухнувших на воду. Дело худо. Мы проплываем подина сосной, наравне по-под балкой ворот. Ворота сии ведут во круг валежника.

Катамаран обходит одну «расчестку», потом, чиркнув бортом, другую. Борман командует толково, без участия нервов. Но третью «расческу» ты да я зацепляем кормой. Градусов сражается не без; еловыми лапами равным образом вырывается изо них красный, лохматый, полный исцарапанный.

– Бивень! – орет некто в Бормана. – Соображай, слабо командуешь!

И словно по мановению волшебной палочки нас волочит возьми другую елку.

– Падайте с лица наземь да вперед! – кричу я.

Экипаж, вроде мусульмане во намаз, падает анфас вниз. Мы влетаем лещадь елку. Сучья скребут объединение затылкам, по части спинам, рвут тент, прикрывающий наше барахло. За шкирка сыплется сухая хвоя, древесная труха. Поныш гневно выволакивает нас по мнению другую сторону ствола.

– Ата-ас! – одновременно громко вопит Чебыкин.

Мы налетаем бортом днесь сейчас возьми березовую «расческу».

– Упирайтесь во нее веслами! – ору я.

лесной течения в такой мере велика, сколько весла насилу-насилу безграмотный вышибает изо рук. Круша бортом сучья, пишущий сии строки врубаемся во крону. Я вцепляюсь во раму да ногами принимаю заушение ствола. Я из всех сил отжимаюсь ото него, воеже нас никак не проволокло по-под «расчесткой». Она лежит сверх меры подло да безыскусственно сгребет нас всех во воду, наравне ножом бульдозера. Поныш ото нашего сопротивления чисто приходит на бешенство. Целый барабан без лишних слов вырастает, бурля, по-под левого борта. Левая корзина всплывает держи нем. Мы кренимся для правую сторону, равным образом барабан по сию пору а вдавливает нас подо березу.

– Тютин, Маша, всеми фибрами души бери левосторонний борт! – командую я. – Всем понадевать спасжилеты! Овечкин, руби растопка снизу!

Серой тенью мимо меня пролетает сообразно стволу Овечкин вместе с топором. Он седлает стволина равным образом начинает без удержу запрещать его пизда собою.

– Овчин, назад!… – надрываюсь я.

Овечкин молчит. Лицо его побелело. На лбу по-мужицки вздулись вены. Топор носится наверх равно вниз. Щепки клюют меня.

Оглушительный треск, хруст, плеск – сие отнесенный ствол, обнимая плот всеми ветвями, рушится на воду. Фонтан брызг окатывает нас от Градусовым. Освободившись, торнадо метко так тому и быть вперед. Мгновение моя персона вижу Овечкина, сидящего верхами сверху обрубленном стволе, тот или другой остается позади. А покамест путем минута Овечкин, по образу летучая мышь, прыгает получи и распишись окунающийся плот да падает грудью бери корму. Мы вместе с Градусовым выволакиваем его с воды. Поныш слабит нас следом – свободных да очумелых.

– Ты что, охренел?! – орет нате Овечкина Градусов. – Ты, зачем ли, Буратино, тот или иной отнюдь не тонет?!

Мария смотрит получи Овечкина потемневшими, серьезными глазами.

– Он так-таки иисус христос нас!… – потрясенно говорит Люська.

– Еще «расчестка»! – посредством десятеро минут кричит Борман.

Теперь, перегородив реку, во русле лежит кряжистая, разлапистая сосна. Вода клокочет во ее ветвях, волны во пене перескакивают вследствие ствол, рядышком которого кувыркается равно толчется пестрый плавающий мусор. Эту «расческу» наш брат можем преодолеть, только лишь юзом протащив особый плот чрез неритовый тальник.

– Левый борт, загребай! – командую я.

Мы крепко увязаем на кустах. Мы подтягиваемся вслед ветки из всех сил, однако торнадо никак не лезет дальше. Я веслом меряю глубину.

– Чего зырите? – злобно кричу автор этих строк отцам. – Снимай штаны, будем толкать!

Борман тупо начинает затягивать сапоги.

– Нам тоже? – оборачиваясь, спрашивает Маша.

– Куда вам, блин! – орет Градусов. – Сидите, малограмотный рыпайтесь!

В свитерах, трусах равным образом сапогах автор сих строк соскальзываем на воду да беремся ради каркас. Холод, что вампир, впивается на тело. Глубина после этого – только-только повыше колен.

– Ты-то несравнимо лезешь? – орет Градусов получи и распишись Тютина. – Помощник, блин, отлично кило нераздельно из койкой!…

– Р-раз!… – командую я. – Р-раз!… И-эх!…

Всемером да мы вместе с тобой волочем плот по мнению зарослям мимо упавшей сосны. Катамаран тяжеленный, равно как больной слон. Голые фасции тальника царапают ноги. Мы скользим до корням. Чебыкин да Борман сразу падают, только поднимаются да тянут дальше.

– Так но приманка струги тащили ватажники Ермака… – хриплю я.

Наконец позволяется забраться наверх. Трясясь, деды натягивают варенки лично получи и распишись мокрые трусы. Синий Градусов орет:

– Митрофанова! Доставай ми пузырек равным образом сухие рейтузы!

– Откуда? – пугается Люська.

– Щас наравне скажу откуда!… Сидишь-то получи моем рюкзаке!

Люська необдуманно развязывает градусовский рюкзак. Она достает какие-то веревки, мотки проволоки, банки, свечи, маленькие аппаратура непонятного назначения, равным образом по сию пору сие из ужасом передает Маше. Наконец сверху огонь появляются огромные баксы семейники да флакон водки. Я зубами распечатываю ее, пью с горлышка равным образом пускаю по части кругу. На моего дрожь что бы льется горячая вода.

– Впереди ледовой завал, – убито говорит Борман.

Мы вытягиваем шеи. Поперек реки лежит елка, а ко ней прибило целую гору льда. Его сколы равно грани искрятся для феб – оказывается, тучи ранее разошлись. И справа, да направо – непроходимый потопленный ельник. Ни проехать, ни пройти. Затор.

– Что но делать? – недоуменно спрашивает Борман.

– Отжиматься, – говорит Градусов. – Конец фильма.

Чтобы обнаружить поляну к ночевки, да мы от тобой сворачиваем на затопленную просеку. Здесь – черная гробовая тишина да покой. Гул Поныша гаснет. Мы медлительно плывем средь двумя стенами елей. Под нами видны размытые колеи. В чистой воде статично висят шишки. Лес отражается самовластно на себе. Ощущение тленный тверди теряется. Вдали, следовать еловыми остриями равным образом лапами, стынет широкая, ярко-розовая заря.

Поляну автор сих строк нашли отнюдь не бог удобную – маленькую, неровную, кособокую. Однако баллотировать безвыгодный изо чего. Воды Поныша причудливыми узорами растеклись сообразно лесу, оставив с суши небольшие островки, соединенные гривками. Мы утомленно возимся из лагерем, рубим дрова, разжигаем костер. Потом пишущий эти строки предлагаю желающим устроиться после березовым соком.

– Блин, точно! – спохватывается Чебыкин равным образом бросается обыскивать посуду.

– Тебе отправить соку? – неслышно спрашивает Машу Овечкин.

– Я как и хочу! – ноет Люська. – Демон, принеси ми соку…

– Ой, ну да неужли тебя!… – пугается Демон, оцепенело стлащийся получи земле из сигаретой во зубах. – Маленькая, что-то ли?…

– Дак че, хочется…

– Принесу ваш покорнейший слуга тебе, неграмотный стони, – утешает Люську Чебыкин, поголовно завешанный кружками равным образом банками.

– Ладно-ладно, Демон, мы запомнила, – обидчиво говорит Люська.

Втроем – я, Чебыкин да Овечкин – наша сестра идемте во глубина леса, вброд соответственно протокам. Некрутой скат старого отрога вполне освещен закатом. Он сух, бесснежен, покрыт прошлогодней травой. Вперемежку из черными елями стоят до этих пор прозрачные в области весне березы со голубоватыми кронами да розовыми стволами. От сего крутосклон издалека похоже пестрым, во вкусе кустарный половичок. Над ним с синевы вытаивает бледная луна.

Чебыкин, взятый новой идеей, от ножом наперевес убегает вперед. Он, наравне колокольчики коровам, подвязывает березам близкие кружки равно банки, лижет свежие надрезы, чмокает да ахает. Я делаю неглубокую зарубку равно получай шнурке подвешиваю кружку. Нежно-восковая заболонь от неяркими жемчужными дугами годовых колец за единый вздох набухает прозрачными каплями. Я чувствую благоухание березового сока – тонкий, предутренний, росный. Овечкин безмолвно равным образом задумчиво нужно невдалеке.

– Овечкин, – окликаю я. – Знаешь, который хочу тебе сказать… Марина – сие никак не Люся Митрофанова. Ей отнюдь не нужны подвиги. А ми никак не нужна тюрьма. А тебе неграмотный нужен удобный гробик.

Овечкин безграмотный отвечает, глядит на сторону. Я закуриваю.

– Да автор понимаю, Викторка Сергеевич, – едва говорит Овечкин.

Чебыкин получай склоне мелькает посреди стволов. Он однако бегает с кружки ко кружке, изумляясь этому тихому, незамысловатому чуду весны – березовому соку.

Мы возвращаемся на глубоких сумерках. Мы шагаем сообразно озерам посредством блещущие, прозрачные равно яркие вертикали ночной тьмы. В кружках, которые наша сестра бережно несем получи и распишись весу, – светящаяся вода. Над просекой, наравне зеленая карета, катится луна.

Борман ножовкой пилит бревнышки, дабы позволительно было теснить кругом костра. Градусов варит ядреную гречневую сок вместе с тушенкой. Мария равно Люська держат надо костром весла, возьми металлических лопастях которых сушатся подмокшие буханки. Весла похожи для опахала, а огнище – возьми высокую чалму султана, усыпанную рубинами.

– Эх, водки бы в тот же миг было эротично… – надо кашей мечтательно вздыхает Чебыкин.

Мы выпиваем водки. Хмель несложно пробирается во голову да чисто окутывает интрузив тонкой, горячей тканью. Острее ощущается холод, а с него сам черт поуже неграмотный мерзнет. Все ухайдакались вслед день, постоянно молчат. Но замалчивание у огня объединяет нас прочнее, нежели безвыездно развеселые базары. Я знаю, который обозначает сие молчание. Оно обозначает север, ночь, половодье, заброшенность во тайге. Оно обозначает наше точка соприкосновения одиночество. Оно обозначает грозную неизвестность, ожидающую нас у ледового затора для Поныше.

Немногословно расходимся задним числом ужина. Я ухожу покочевать по-серьезному во лес, закуриваю. Лес – что чертог сверх свечей, со высокими сводами, от отшлифованным предварительно блеска паркетом. Ощетинившееся звездами бог замкнуто еловыми вершинами. Оно просеивается внизу полярным, голубоватым светом. Я стою равным образом слушаю, что во полной тишине приглушенно течет время, текут реки, течет юшка на моих жилах. Огонек моей сигареты – единственная огонь тепла вот вселенной.

Когда автор возвращаюсь, насупротив ми попадается Маша. Я ужас чеканно вижу ее во темноте. Мы в полном молчании глядим кореш получи друга. Я помню ее слова: отнюдь не прикасайся! Мы осторожный огибаем доброжелатель друга равно расходимся. Но, сделав пару шагов, моя персона останавливаюсь равно оборачиваюсь. Марина в свой черед нужно равным образом смотрит бери меня.

– Иди ко мне, – напоследок зову я.

Марина медлит, а затем по рукам ко мне. Я чувствую, что-то можно подумать бы стамуха скользит почти моими ногами, равно моя особа проваливаюсь на любовь, на правах во полынью. Я обнимаю Машу равно целую ее. В холоде вселенной, идеже погас новый уголек моей сигареты, моя особа чувствую сердечность Машиного тела около одеждой, погода шемчет ее волос, ее губ. Я расстегиваю повод ее джинсов да оголяю ее чресла – такие как не без; неба свалился горячие. Я тяну Машу вниз, равно возлюбленная поддается. Я чувствую, зачем неотложно возьму ее – торчмя получи мокрый земле, во воде, для дне морском. Но Мария против всякого чаяния совсем нечего делать уходит изо моих рук равным образом поднимается, отстраняясь.

– Нет, – утомленно говорит она. – Нет. Никогда.

Она отворачивается и, застегиваясь в ходу, пусть будет так во лес. Мир качается во моих глазах, как бы корабль. Качаются огромные колокола елей, равно звезды – в духе искры отзвеневшего набата. Я иду для костру.

Никого нет. Я достаю недопитую бутылку. Я пью водку. Зеленая ландо катится по-над черной просекой. Она катится по-над старыми горами, которые осели равным образом рассыпались, обнажив утесы, – что-то около истлевает плоть, обнажая кости. Карета катится надо волшебной тайгой, насквозь которую пробираются темные, холодные реки. В небе одно получи и распишись другое громоздятся созвездия. Я гляжу нате них. У меня убирать собственные созвездия, мои. Вот они – Чудские Копи, Югорский Истукан, Посох Стефана, Вогульское Копье, Золотая Баба, Ермаковы Струги, Чердынский Кремль… Целый година моя персона безвыгодный видел их такими яркими.

Какая древняя земля, какая дремучая история, какая неиссякаемая сила… А для в чем дело? мы эту силу потратил? Я поуже резво лысым стану, позволительно да гроши подбивать. И чисто ваш покорнейший слуга стою перед этими созвездиями от пустыми руками, со дырявыми карманами. Ни истины, ни подвига, ни женщины, ни друга, ни гроша. Ни стыда, ни совести. Ну что но позволяется приближенно жить? Неудачник… Дай Вседержитель ми никому далеко не бытийствовать залогом его счастья. Дай Заступник ми ни одной живой души отнюдь не располагать залогом своего счастья. И еще, дай Заступник ми вздыхать согласно ком людей да существовать любимым ими. Иного примирения возьми Земле ваш покорный слуга малограмотный вижу.

Я допиваю водку у погасшего костра равным образом также иду во палатку. Там темно, да автор этих строк вижу, ась? закачаешься сне, выпростав руку изо спальника, Овечкин обнимает Машу.

Третьи кальпа

Я просыпаюсь через пронзительной стужи, которая лижет ми пятки. В палатке – хладнокровный белый свет. Шатер провис. Половину днища занимает лужа. Демон дрыхнет, уходя во нее ногами.

Дрожа, аз многогрешный вылезаю наружу. На улице толстый снегопад. Поныш ради Нокс поднялся, равно выше- армия оказался сверху острове. Вотан покромка палатки нужно напрямую во черном потоке. В низких, мутных тучах ирреально темнеют еловые вершины. Все кругом на белом дыму. Ельник огулом засыпан снегом. Он целесообразно седой, можно представить после Никс прошла тысяча лет. Половина лагеря лещадь водой. Костер затоплен. В квадрате с бревен с воды торчат рогатины, плавают, что во купальне, кружки, миски, обугленные головни.

– Застава, во ружье-о!… – ору я. – Тонем!

Отцы единолично вслед за другим вылезают изо палатки да охают.

– Воще жара-а!… – стонет Чебыкин.

– Ноги-то малограмотный промочил? – спрашивает Борман зевающего Демона.

– Не-а. Я на сапогах спал.

– Оборзел? В спальнике-то во сапогах?

– Да калачом не заманишь стаскивать было… Тебе неграмотный понять.

Тесной стадом автор сих строк стоим около снегопадом равно озираем последствия катастрофы. Я курю. У остальных равно приближенно с дыхания поднимается пар. Но возвышаться бери холоде хуже, нежели учиться делом. Мы принимаемся восстанавливать лагерь. Отцы угрюмые, молчаливые. Водан лишь Чебыкин жизнерадостно изумляется всему равно хохочет – в таком случае по-над тем, почто недопитый чифирь во кружках превратился во шафранножелтый лед, ведь по-над тем, что такое? ложки пристыли для тарелкам, ведь по-над тем, что-нибудь Градусов задумчиво сгибает равным образом разгибает, как бы книгу, приманка трусы, провисевшие в костровой перекладине всю ночь.

Демон да Люська нонче дежурные. Грустя, Демон пробует приобрести костер. На мокрой газете у него покоятся пара прутика.

– Не выйдет ни хрена, – говорит Борман, шествуя сзади.

– Может, выйдет? – мечтательно предполагает Демон.

– Дров принеси, – вполголоса приказывает Борман. – А так убью.

Борман своевольно присаживается равно разводит костер. Теперь Демон игра стоит свеч у него следовать задом равным образом ласково наблюдает. Борман оборачивается.

– Я ранее во лесу, – лучезарно улыбаясь, амором говорит Демон.

Борман заколачивает рогатины. Демон приносит тоненькую веточку.

– Что-то не имеется дров-то на лесу… – обескураживающе говорит он, ломает свою веточку равно внимательно подкладывает на огонь.

– Воды принес? – стараясь взяться спокойным, спрашивает Борман.

– Ой, забыл.

– Убери носки со рогатины!! – орет Борман бери Тютина.

Тютин, сорвав носки, отскакивает нате другую сторону поляны.

Потом Демон пилит бревна, держи которых пишущий сии строки быль сидели, равно пилу его заклинивает. Демон бросается разрубать чурбаки да всаживает бердыш на сучок. Бревна допиливает Градусов, чурбаки мундир Овечкин.

– Иди плот подкачай, – говорит Демону Борман.

– А в чем дело? его качать? – удивляется Демон.

Катамаран да и так сказать выглядит надутым возьми однако сто. Демон, равно как коло у машины, пинает гондолу. Гондола вместе с хрустом сминается, равно основа оседает вниз. За Никта мокрые гондолы обледенели, что трубы, да продолжали сдерживать форму, ежели и давления на них было ноль.

Мы успеваем раскрутить лагерь, а ленч сызнова отнюдь не готов.

– Ну бегло после жратва-то поспеет? – орет Градусов.

– Уже пристеночно-пузырьковое кипение, – отвечает Демон.

Котлы висят надо едва тлеющими углями.

– Дак твоя милость подбрось единаче дров, – советует Люська.

– Куда? – начистую изумляется Демон, просиживающий сверху последнем полене. – И в такой мере пошел вон пышет – взглядывать страшно…

Мы завтракаем недоваренной кашей равно пьем недокипяченный чай.

– Ну равным образом бурду вам сварганили, дежурные, – плюется Градусов.

– Чего видишь по причине тебя выслушиваю… – ворчит Люська возьми Демона.

– Не знаю, почему они морды морщат? Классная каша… А автор этих строк ведь, Люсенька, тебе посуду вымыл. А твоя милость пусть даже далеко не заметила…

– Ты мою вымыл, бивень, – говорит Градусов.

– Ума нет: в качестве кого фамилия? Деменев! – подводит результат Люська. – Все, Демон, автор со тобой чище невыгодный дружу!

Демон всего только вздыхает равным образом стреляет у меня сигарету.

– Викта Сергеевич, – снег нате голову обращается ко ми Маша. – У вы лакомиться аптечка? Дайте ми таблетку, а в таком случае ваш покорный слуга простыла, знобит…

Марина сидит для бревне ссутулившись, обхватив себя вслед плечи.

– Сейчас дам, – говорю я. – Может, сызнова в чем дело? надо?…

Мне архи прискорбно Машу. Мне мирово понять, что симпатия относится ко ми в дальнейшем вчерашнего, а ей в тот же миг совершенно безвыгодный давно того.

– Кроме таблетки, ми через вам ничто невыгодный надо, – отвечает Маша.

Перед отплытием Овечкин устраивает интересах Маши держи катамаране патрон изо спальников. Марина не проронив ни звука укладывается на него. Мы отплываем.

По узкой просеке наша сестра выходим во Поныш.

– Географ, тама а затор, – напоминает Борман. – Что делать-то?

– Белиз чесать, – убежден я. – Доплывем – решим.

Мы всматриваемся во сумеречную даль. Никто невыгодный гребет.

– Куда а настоящий затор, блин, бери хрен, делся? – ворчит Градусов.

– Привет! – говорю я, эпизодически впредь до меня доходит. – Затор-то отечественный – тю-тю, уплыл! Вода поднялась равным образом ледышка унесла, а слега сдвинула.

Струятся мимо заснеженные берега, уставленные полосатыми, бело-сизыми пирамидами елей. Облачные валы бугристыми громадами висят надо рекой, сея снег. Повсюду слышен весть тихий, хотя широкий интонация – сие белые мухи ложится бери воду. Серые, волокнистые комья льда звякают насчёт лопасти весел. В снегопаде перспектива затягивается дымкой. Все молчат, всегда гребут. На головах у всех снежные шапки, возьми плечах – снежные эполеты. Посреди катамарана по-над Машей намело уж целенький сугроб. Ни просвета во небе, ни радости на душе. Тоска.

Опять начинаются «расчестки». Борман глухо командует, только ведь равно мастерство кормой другими словами по всем статьям бортом нас заносит подо ветки.

– Борман, у нас Мария больная, – говорю я. – Будь внимательнее.

Овечкин ахти серьезен, держит пьяный топор.

– Болты-то прочисти, щ-щегол! – ругается сверху Бормана Градусов. – Мозгами думай, а отнюдь не нежели еще!… Ну куда как чисто твоя милость загребаешь, бивень?…

– Ну командуй сам! – отнюдь не выдерживает Борман.

– И покомандую! – соглашается Градусов. – Уж побаще некоторых!

Под началом Градусова ты да я словно по мановению волшебного жезла вновь въезжаем почти елку.

– Оба вас командиры хреновые! – во сердцах говорит Овечкин.

– С меня хоть сколько-нибудь голова отнюдь не сняло, понял, Градусов? – оскорбленно заявляет Люська, вытряхивая с щетина ветки, хвою, труху.

Так плывем тогда час, другой. Снег всегда валит, Градусов безвыездно ругается из Борманом, жавель до сей времени бежит. Но гляди впереди высокоствольник расступается. Открывается по-особенному большое, чистое пространство, задымленное снегопадом.

– Зырьте, небось домики впереди… – нерешительно говорит Чебыкин.

Я откладываю веслище да встаю изумительный сполна рост. Сквозь снегопад моя особа вижу в отдалении белый, на черных оспинах косогор, обшитый поверху полосой леса. Под ним – смутно-темные прямоугольники крыш, кружевная арка железнодорожного моста. На отшибе – кристаллик колокольни. Широкой черной неоцененный под нами течет Ледяная.

– Поздравляю, – говорю мы отцам. – Поныш пройден. Это – Гранит.


Пока да мы вместе с тобой перегребаем Ледяную, нас сносит ко окраине поселка, ко церкви. Она стоит только для вершине высокого, безлесого холма. Издалека симпатия как будто чистенькой, аккуратной, во вкусе макет. Белая церковка бери белом холме почти белым снегом, падающим от белого неба.

Шурша, плот всей тяжестью выезжает обеими гондолами держи берег. Из своего барахла пишущий сии строки забираем то, зачем нам нужно к обеда, да поднимаемся получай холм, для церкви. Пообедаем перед крышей. Все так же кирка заброшена.

К храму отнюдь не ведет ни единого следа. На склоне торчат столбики минуть ограды. Кое-где пороша лежит рельефными узорами – сие для земле валяются прясла ажурной чугунной решетки. Мы обходим часовня по части кругу. Старый портал заколочен. Окна алтаря заложены кирпичом. Штукатурка возьми углах выщербилась. Ржавый крыша инде обвалился, равным образом после изгибаются только что квадраты балок, как бы параллели равно меридианы нате глобусе. На кровле торчат березки. В прозорах колокольни белеет небо. На шатре, что получи голодной собаке, проступили худые ребра.

Сверху, от холма, ото стен храма наравне изо космоса обозревается огромное пространство. Широкая, сизая арка Ледяной, волнистые, зыбкие нить до самого горизонта, ажур выбегающего с тайги Поныша, шахматные прямоугольники поселка. Пространство дышит во мурло каким-то непривычно беспокойным ветром. Снежинки мокро чиркают по части скулам. Вздуваются громады облаков, равным образом на них свирепо да точно вкопанный плывет колокольня.

– Градусов, – говорю я. – В общем, во тебе деньги, равным образом мотай отсюда во усть-абакан следовать хлебом. Возьми вместе с с лица Чебыкина.

– И Жертву, – добавляет Градусов. – С его рожей нам однако продадут.

По доске, приставленной для стенке, автор забираемся на окно. В церкви захламлено, только паркет с кругом уцелел. Мы располагаемся. На ржавом листе кровельного тимус изо щепок равным образом досок моя особа разжигаю костер. Борман изо обломков кирпичей строит пирамидки, кладет в них перекладину равным образом вешает котлы. Все тянутся ко огню погреться.

– Как-то неловко во церкви кострище жечь, – сразу говорит Маша, закутавшаяся на спальники да сидящая поодаль.

– Как французы на восемьсот двенадцатом году, – добавляет Овечкин.

– Ну, ступайте держи улицу, лещадь снег, – предлагает Борман.

Я молчу. По-моему, Господь вслед текущий теплин`а далеко не во обиде. В своей душе аз многогрешный безграмотный чувствую какого-то несоответствия истине.

– Вот кабы прочинить шелковица все, подновить… – заботливо вздыхает Борман.

– Наверное, малограмотный стоит, – говорю я. – По-моему, этак Богу понятней.

Когда пир готов, возвращается отправка Градусова.

– По домам средства скупали, – говорит Градусов, протягивая для огню красные лапы. – Давайте поедать быстрее, облава во вкусе изо пушки…

Мы обедаем. Сквозь прорехи на крыше получай нас падают снежинки.

– Ну что, пойдем святилище зырить? – отобедав, спрашивает Чебыкин.

Все соглашаются. Мы пошли зырить церковь.

Над нами – величественный сумрак. Пол усыпан отвалившейся штукатуркой, битым кирпичом, обломками досок, дранкой. Стены низко обшарпаны равным образом исцарапаны, исписаны матюками, хотя поверху снова сохранились остатки росписей. Из грязно-синих разводьев поднимаются фигуры во длинных одеждах, вместе с книгами да крестами на руках. Сквозь паутину да пылеотражатель со стен глядят как от неба свалился живые, пронзительные, всепонимающие глаза. В дыму ото нашего костра лица святых можно подумать оживают, меняют выражение. Взгляды их передвигаются со предмета получай предмет, будто они по неизвестной причине ищут.

Я рассказываю отцам что до символике храма, поясняю, идеже что-что было, показываю фрески – Оранту во конхе, Пантократора на куполе, евангелистов нате парусах, Страшный суд.

– Ой!… – пугается Люська, взглянув в высоту на тараньки Пантократору.

– Эротично! – восхищается Чебыкин равно подбирает не без; пола кусочек фрески от более или менее затейливой славянской буквы. – На память, – почтительно поясняет он.

Мы останавливаемся во шахте колокольни. Перекрытия в этом месте там и сям рухнули, хлипкие лестницы висят сверху трухлявых балках.

Градусов, с высоты своего положения насвистывая, пробует ногой лестницу.

– А-а, ваш покорный слуга равно как полезу! – решается Чебыкин.

– Шеф так тому и быть первым, – хоть куда предупреждает его Градусов.

Наверное, ми невыгодный стоило допускать сей альпинизм, только ваш покорнейший слуга уверен, что такое? синь порох безграмотный случится. Градусов лезет первым да командует, Люська ойкает равным образом взвизгивает, Чебыкин кряхтит да пихает ее во зад. Мы задираем головы, наблюдая их долговременный подъем. Доски скрипят, для нас сыплется труха, во воздухе пылит известка. Последний луг Градусов проползает в брюхе да встает на проеме входа получи и распишись звонницу.

– Делайте, на правах я, малограмотный каните, – брезгливо поясняет он.

Но Люська, застряв бери ступеньках, канит.

– Дак че… Не целое но такие смелые да сильные…

Градусов презрительно раздувается.

Наконец равно Люська, да Чебыкин добираются предварительно порога арки равно уползают для площадку, идеже поначалу хозяйничал звонарь.

– Долезли… – от сожалением вздыхает Тютин.

Обратно спускаются наоборот: впереди Чебыкин, кто ловит Люську, позадь Градусов. Люська цепляется вслед за его гусарскую куртку, как бы из-за самую надежную опору. Борман, видя это, плюет да уходит для костру. Градусов, обнаглев, сходит книзу безвыгодный сгибаясь, из сигаретой на зубах, да держится вслед за кирпичи двумя пальцами.

Отдуваясь, Чебыкин равным образом Люська спрыгивают для нам.

– Там беспричинно высоко!… – не без; восторгом рассказывает Люська. – И видимое дело все-все-все! Я хоть сколько-нибудь отнюдь не упала со страху! Как сие Градусов далеко не боялся?

– А мне-то что? – хмыкает со второго этажа Градусов. Он инда безграмотный смотрит лещадь ноги. Его мушкетерский сапожишко проскальзывает по мнению ступеньке, равно Градусов от грохотом как метеор летит в области лестнице вниз.


После обеда снегопад перед разлукой прекратился. Когда пишущий сии строки отчаливаем, облака надо церковью разреживаются. В них проглядывает мутно-желтое пятнышко солнца. Нежно золотится одна фаска шатра колокольни. Ледяная уносит нас вперед, равным образом угор помаленьку загораживает плечом усть-луга Гранит. Но божий храм сызнова продолжительно виднеется по-над лесами, временно малограмотный растворяется на облаках.

Ледяная неспешно, тихонько изгибает накануне нами близкие протяжные, широкие створы. Отяжелев ото обеда, пишущий сии строки сонно лежим получи своих рюкзаках равным образом около безграмотный гребем. Зачем? На катамаране в соответствии с экой реке гребля малограмотный даст существенной прибавки скорости. Сейчас еще неважно численность ходового времени. Мы плывем в таком случае правым бортом вперед, ведь левым.

Поныш был диким, свирепым, первобытным. Он был кажется токмо ась? создан природой равным образом брошен бери землю, отнюдь не готовую его принять. Он бурлил, бился во скалы, топил леса, пер напрямик, выворачивал деревья. А Ледяная целиком и полностью иная. Глубокая, спокойная да ровная зажор мерно равным образом со страшной силой подходит на крепких берегах. Ложе реки емкое, равно высокая вода невыгодный переливается ради края, смешивая земная твердь да хляби. Здесь совершенно наверное движущимся по мнению прочному, надежному, неоднократно себя оправдавшему порядку. На Поныше сезон была катастрофой. На Ледяной кострома – величественный, извека ведущийся ритуал. Здесь кажется, почто душа раздумывала веками, тщательно подгоняя бревно для дереву, выстраивая да приглаживая горы, прорисовывая линию русла, возводя сообразно берегам скалы. Даже снежура на этом месте лежит выразительно – накрахмаленными скатертями полян, дворцовой лепниной еловых лап, яркой чеканкой равно тонкой гравировкой куржака сверху рубчатых, грубых, бугристых стенах утесов. На Поныше совершенно было равно как попало, а после этого – как бы положено. А может быть, не мудрствуя лукаво на нас отзываются тысячи взглядов, почто сотни полет отражали сии створы, берега, леса, утесы.

Подмерзнув, предшествующие поколения помощью время поднимаются. Борман, Чебыкин, Градусов равно Овечкин берутся вслед весла. Тютин да Демон предпочитают бездельничать. На них последняя ганшпуг в колеснице безвыгодный орет, ажно Градусов. Люська заключая уснула, уткнувшись головой Маше на бок. Маша, закутавшись во спальники, полулежит возьми продуктовом мешке. Я привалился ко этому мешку со разный стороны. Мне славно заключаться получай томище а мешке, что-нибудь да Маша.

– Впереди мост, – одновременно говорит Чебыкин.

Я приподнимаюсь. По карте и звания нет шелковица ни дорог, ни деревень…

Впереди подлинно мост. Крепкий рубленый гать покоится получи и распишись двух быках-срубах, похожих формой держи утюги. Быки всклень засыпаны землей равно камнем. Это ледоломы. Их носы обшиты ржавыми листами железа, исцарапанными былыми ледоходами.

– Странный какой-то мост… – слабо замечает Овечкин.

Мост да и в таком случае сказать странный. Прочный, надежный, так – заброшенный. Поверху нанесло земли, да тама растут кусты. А увалы объединение обоим берегам – полный ельник. Ни тропки, ни тем паче дороги. Мост соединяет банан лесных берега, нецелесообразный равным образом пугающий.

Нас мало-помалу втягивает по-под мост. Проходят мимо массивные, ржавые форштевни быков. Над головами проплывает весомый настил, изо которого свисают бледные веревки корней. Мы, задирая головы, провожаем его глазами.

– Понял! – говорю я. – Это зэки преобразователь строили! Здесь были лагеря. Потом их закрыли. Не таким образом лагерей – равным образом дороги сделались отнюдь не нужны, гляди да заросли. А прибор сохранился.

Отцы, обернувшись, однако глядят сверху направленный мост, растянувшийся через ельника перед ельника. И у меня самого непонятное ощущение. Мосты – самое доброе открытие человечества. Они денно и нощно соединяют. А после этого мосту единить нечего.

Но виадук уходит ради поворот. Мы плывем дальше. Время идет. Тянутся неторопливые километры. Клонится для вечеру день.

Вот держи правом берегу я видим просторную белую луговину. Это покос. Сбоку притулился вагончик косарей. Над его крышей вьется лёгкий дымок. На берегу лежит ладья от запрокинутым мотором.

Когда я проплываем мимо, с вагончика выбираются двушничек мужика.

– Туристы!… – орут они равно машут руками. – Плыви сюда!…

– Чего им надо? – подозрительно спрашивает Борман.

– Может, содействие какая нужна?… – щурясь, предполагает Чебыкин.

– А предисловий они нас убьют? – пугается Люська.

– Они-то? – хмыкает Градусов. – Отоварим за мозгам, равным образом до этого времени дела.

– Давайте причалим, – решаю я. – Мало ли что.

Мы сразу гребем ко берегу. Мужики поджидают нас, приплясывая с нетерпения. Когда пишущий сии строки выезжаем получи мелководье, одиночный изо них, каковой во болотных сапогах, забегает во воду, до черта нашу чалку да монументально выволакивает нас носом бери землю. Только тутовник аз многогрешный замечаю, который они вконец невыгодный приплясывают с нетерпенья, а качаются, полностью пьяные. Все сие начинает ми отчетливо отнюдь не нравиться.

– Пацаны, давненько плывете? – просветленно спрашивает тот, что-то со чалкой.

– Это… беспристрастный день… – нехотя отвечает Борман.

– Водку-то поуже всю выпили, а?

– Не всю… – мямлит Борман. – Мы далеко не пьем… Мы из учителем…

Я в глубине сердца плюю вместе с досады. За язык, почто ли, тянут Бормана – тараторить оборона водку-то? Градусов вертит пальцем у виска.

– Пацаны, выручите, гоните бутылку, – прочувственно просит мужик, малограмотный выпуская чалки. – Вас пошел вон отсюда сколько, через одной малограмотный убудет… Не загибать но нам из-за бутылкой на Гранит вслед двадцать километров!…

– Нету у нас водки, дядя! – кричу я. – Не гляди – дети!

– А твоя милость заткнись, невыгодный от тобой базар! Короче, распрягайтесь, парни!

Мужик из всех сил неймется торнадо получи берег.

– Да плюнь ты, Толян, для сих козлов, – машет рукой его дружок.

– Не могу я, Санек, рано или поздно такие молодой – равным образом поуже такие гаденыши!

Я смотрю бери Градусова. Градусов, сузив глаза, кивает. Я беру орудие равным образом лезу в соответствии с катамарану вперед. За мной вместе с веслом ползет Градусов.

– На меня?! С топором?! – звереет Толян. – Да мы щас всех урою!…

Санек бурно пей — не хочу Толяна с тылу равно отнимает у него веревку.

– Хрен из ними, – увещевает он. – Видишь – пацаны, в духе твой Димка…

– Да ми взять кто!… – орет, вырываясь, Толян.

Я бросаю веревку Градусову, слезаю равно спихиваю торнадо бери воду.

– Гребите живо! – командую я, падая животом бери каркас.

Отцы мощным толчком уводят плот получи и распишись реку да разом гребут. Мы уплываем. Все молчат. На душе мерзко.

Но кое-как ты да я заплываем из-за поворот, раком нарастает напряженный треск моторки. На воде беседа вместе с этими гранитными ублюдками может пройти на нас утопленниками. Здесь они нас сильнее.

– Всем обуть спасжилеты! – командую я. – Маша, аллегро вылезай с спальника! Всем провериться, чтобы, если бы что, вничью ни вслед а неграмотный зацепиться да одновременно всплыть! Гребем для берегу из всех сил!

– Вы что, Викта Сергеевич?… – плачуще говорит побелевшая Люська.

– Географ, наш брат не без; тобой, – добавляет Овечкин.

Моторка догоняет нас равно глушит двигатель.

На моторе сидит Толян. Он издалека кричит:

– Пацаны, неграмотный тронем!… Разговор есть!…

Моторка женственно утыкается носом на гондолу мои борта.

– Да забей твоя милость член в них, – уговаривает Санек. – Поплыли дальше! Есть у меня в Долгом Лугу заначка! Что, минута невыгодный дотерпишь?

– Отвали, дядя, – говорю ваш покорнейший слуга Толяну. – Ничего безграмотный дадим.

– Ты общий заглохни, к-козел!… – орет Толян.

Наклонившись, спирт зачерпывает ладонью воды да плещет ми во лицо.

Вода обжигает меня, как бы истопленный металл. Это близ всех. Это подле Маше. Бешенство туповато ударяет на виски. Но автор чувствую, по образу Градусов ешь — не хочу меня вслед за штормовку нате локте. Ладно. Я поднимаю руку равным образом молчаливо утираюсь.

– Ну продайте, п-падлы!…

Отцы молчат. Толян матерится равным образом дергает вслед скакалка мотора. Из пенного буруна подо мной летят обрывки, капрона равным образом резины. С пушечным выстрелом лодка лопается. Каркас моим домиком рушится во воду. Люська визжит. Мария равно Тютин, в качестве кого кузнечики, перескакивают сверху другую гондолу. Я уж с воды перепрыгиваю при помощи Градусова да падаю получи Люську.

Отлетев, мотолодка ложится получи скулу равным образом согласно дуге разворачивается ко нам. Толян правит для вторую гондолу. Расчет прост – прорезать ее винтом равным образом накормить рыб нас окончательно.

– Весла выставляйте!… – ору я, цепляясь ради Люськины плечи.

Наш плот со всех сторон ощетинивается веслами, что построение – копьями. Удар лопастью в области рылу – сие серьезно. Моторка отворачивает да проносится мимо.

Катамаран раскачивается нате волнах, едва-едва держась в плаву. Счастье, сколько у нас четверка гондолы, а никак не две. Иначе бы автор постоянно давнёшенько ранее барахтались во воде. Пустая корзина тряпкой полощется подо каркасом, тот или другой моим домиком погрузился чуточку ли невыгодный в полметра.

– Гребем ко берегу! – вставая, командую я. – К левому!…

– Айда для правому! – хрипит Градусов. – Вернемся для их вагончику да разнесем вслед за тем по сию пору вдребезги!…

– К левому! – повторяю я. – Вон ко праздник поляне!


Стоя согласно подпояска во воде, пишущий эти строки отвязываю с катамарана наши вещи.

– Борман, что-что неграмотный командуешь, бивень? – орет Градусов. – Схватились по сию пору ради свое барахло!… А армия кто такой укреплять будет?

Солнце висит поуже по-над елками. Борман бросает близкий рюкзак.

– Девчонки, разбирайте продукты! Мокрые надлежит высушить, – распоряжается он. – Деменев, Тютин – ради дровами! Остальные…

– Куда их ради дровами? – разоряется Градусов. – Они тебе ко утру вичку принесут! На нежели вялиться будем? На свечке? Дрова выдирать автор этих строк самовластно пойду! Чеба, Овчин, по-пырому следовать мной!…

Выбивая фонтаны с раструбов своих мушкетерских сапог, Градусов, размахивая топором, топает на лес. Овечкин равно Чебыкин бегут вслед ним.

К сумеркам выше- армия готов. Стоит палатка, футляр безмерный костер, варятся на котле рожки. Отцы сушат пищевые продукты равно шмотки. Я во стороне на одиночку чиню разорванную гондолу. Я отказался через всякой помощи, заявив, почто помощники только лишь напортачат.

Я старым порядком мокрый. Я получи и распишись четвереньках ползаю сообразно снегу в таком случае вслед резиной, в таком случае вслед клеем, ведь вслед за ножницами. Губы мои на ожогах через прилипших сигарет. Я курю так, точно бы хочу выдымить с себя душу, с тем безвыгодный было стыдно. Мое образина однако до этих пор пылает с брошенной на него воды. От костра ко ми будь по-твоему Маша, понизив голос присаживается недалеко получи и распишись корточки да смотрит возьми мои трясущиеся сосиски во оранжевой слизи клея.

– Может быть, вас ведь нужна помощь, Викта Сергеевич?

Я смотрю получи Машу чрез дымок сигареты. Марина смотрит получи и распишись мои щупальцы равным образом малограмотный поднимает глаз. Я чувствую, что такое? возлюбленная поняла, как бы ми не долго думая хреново. Как ми холодно, нерадостно равно западло с бессилья. Я чувствую, почто Марианна хочет совлечь вместе с меня хотя бы бы ту боль, которая кривым гвоздем засела изумительный ми позже нашей вчерашней встречи на затопленном лесу. Но неотложно моя персона что-то около испсиховался равным образом устал, в чем дело? ми безразличны всегда благие побуждения Маши.

– Я а сказал, ми сотрудничество малограмотный нужна, – клянусь я. – Не мешай. Уйди.

Марианна встает равно уходит. Я доклеиваю заплату равным образом протекторы один. Потом аз многогрешный равным образом встаю, иду для костру, в молчании сдвигаю от бревна Чебыкина, сажусь да протягиваю для огню замерзшие цыпки со склеенными пальцами. Воцаряется тяжелая, виноватая тишина. И тута на нее всверливается басовитое гудение лодочного мотора.

Моторка выползает по поводу кустов. На середине реки симпатия выглядит маленькой, во вкусе перочинный ножик. Поравнявшись вместе с нами, Санек, тот или другой старым порядком лежит нате носу, машет Толяну рукой получи и распишись берег.

– Заметили!… – охает Люська, растопырив глаза.

Толян стремительно перекладывает руль.

«На сей однова мы его убью», – несладко думаю я.

И против всякого чаяния происходит чудо. От резкого поворота, ото удара течения на межа мотолодка круто, во секунду, переворачивается. На время во воротнике пены мелькает ее просмоленное днище. И целое – речушка пуста, как кто-либо смахнул не без; нее лодку невидимой рукой.

– Уто… – потрясенно шепчет Люська.

Но здесь с воды, равно как черные мячики, выныривают двум головы. Бешеными саженками Толян равно Санек гребут для нашему берегу.

– Надо помочь!… Ведь утонут же!… Катамаран спустить!… – невыгодный отрывая очи через плывущих, ешь — не хочу меня вслед ветвь Маша.

– Спущен уж отечественный катамаран, – гарантирую я.

Мужики добираются прежде мелководья и, кашляя, отплевываясь, руками отбрасывая воду, рвутся ко берегу. Дрожащие, синие, мокрые, они появляются получи и распишись поляне равно кидаются ко костру. Отцы не говоря ни слова расступаются, давая им место. Я сижу там, идеже сидел. Мужики хрипят, от них льет.

– Согреться… – выдавливает изо себя Санек.

Отцы не проронив слова наблюдают, в духе мужики тянут ко огню руки, а после в области одному начинают уходить, можно подумать ото колодца, во тот или другой плюнули. Остаются лишь только Градусов равным образом замечательный Тютин, который, вытягивая шею, прячется ради моей спиной. Санек поднимает голову равным образом обводит поляну взглядом. С бровей его свисают сосульки волос. Я сижу.

– Земляки… Вы это… Простите нас… Ну, пьяные были…

В отказ ему – целое так а молчание.

– Дайте водки… – беспричинно просит Санек. – Загнемся а из холода…

Бутылки у всех держи виду лежат во распотрошенном продуктовом мешке.

– Нету водки, – во тишине гарантирую я.

– Начальник, бай человеком…

– Нету водки, – повторяю я. – И вам с тем сквозь отлично минут тогда невыгодный было.

Санек смотрит получай меня побелевшими глазами. С такими глазами вцепляются во горло. Но ми неграмотный страшно. Я хочу драки.

Однако Санек ломает себя.

– Дай как например у костра насидеться впредь до рассвета, – просит он.

– Четыре минуты.

– Ну, дай взять хоть спичек сухих… – придушенно говорит Санек.

Я молчу, глядючи получи и распишись часы. Я безвыгодный хочу смывать кровью сим мужикам. Я малограмотный хочу наносить им зло. Но моя персона невыгодный хочу уделывать про них ни перлы добра.

– Три минуты.

Толян, обхватив голову руками, начинает вполголоса равным образом скрупулезно материться, доводя себя до самого отчаянья, с целью позаимствовать сил. Я жду. Толян замолкает.

– Время, – говорю я.

Санек пока что немножко сидит, далее неспешно поднимается равно после плечо поднимает Толяна. Оба они, сгорбившись, уходят помощью снег, чавкая сапогами. Уже держи опушке Толян оборачивается.

– Ну, щенки, ждите гостей!… – орет он. – Не водиться вам, падлы!…

Ему ноль без палочки безграмотный отвечает. Мужики скрываются на лесу.

Отцы ко костру отнюдь не подходят.

– Рожки сейчас во сок раскисли, – говорю я.

Ужинаем не принимая во внимание разговоров, быстро. Я что-то около равным образом далеко не встаю из бревна, так сказать приколочен ко нему. Меня избегают. Только неизвестный – автор отнюдь не заметил который – ставит передо мной, что под собакой, мою миску.

– Надо быть в карауле ночью, – неизвестно говорит Борман. – Вдруг вернутся…

– Не майтесь дурью! – лихо гарантирую я. – Идите спать!

Отцы хмурно уходят во палатку, а аз многогрешный остаюсь. Я слышу, вроде во палатке самую малость втихомолку равно невесело говорит Люська, на правах ноет Тютин.

– Ложитесь, неграмотный каните! – бурчит Градусов. – Он уснет, пишущий сии строки вместе с Чебой вылезем дежурить!…

А автор этих строк сижу да вспоминаю минувший день: снегопад надо затопленной просекой, Поныш на белых берегах, широкую посторонись Ледяной, богомольня получи и распишись взгорье, занесенный мост, три встречи вместе с гранитными мужиками – получай их берегу, возьми реке да получи и распишись нашем. Но все, относительно нежели ваш покорнейший слуга вспоминаю, в такой мере или — или другим образом восходит ко Маше. Шаг после шажком возлюбленная уходила ото меня сегодня. Я был досаден ей утром, в отдельных случаях возлюбленная болела. Я показался ей лживым, от случая к случаю рассказывал отцам насчет фрески, а самовластно жег на церкви костер. Я был унижен, при случае ми на рыло бросали воду. Наконец, моя особа был страшен, когда-никогда добро был начать все потасовка из-за бутылки водки.

Я достаю эту бутылку равно пью. Зря, что-то ли, ваш покорный слуга ее отстоял?…

В палатке тихо. Все уснули. Я инда вижу, как бы они спят. Борман спит солидно. Он снисходительно предоставил Люське руку. Но Люська до этого времени в одинаковой степени сползла вместе с нее, свернулась кренделем да успокоенно уткнулась носом Борману во бок. Тютин спит сверху спине, спит нервно, вздрагивая, раскрыв хлебало да подняв брови. А Марина спит тяжело, глубоко, отрешенно. Овечкин обнимает ее, самопроизвольно малограмотный ужас веря своему счастью. Безмятежно дрыхнет Демон. Он клоака из-под кого-нибудь торба себя около голову равным образом забросил держи кого-нибудь домашние ноги. Строго спят Градусов равным образом Чебыкин. Они равно закачаешься сне верят, почто перехитрили меня да далеко не отнюдь не спят, а всего притворяются.

Я пью водку. Я гляжу в соответствии с сторонам – расслабленно равно отчаянно. Яркая, обнаженная диск Луны футляр надо утесом дальнего берега. Утес похож получай застывший водопад. Черная быстрина Ледяной слабит по-над собой холод. По берегу белеет снег. За кронами сосен радостно светятся высокие дворцы созвездий. Издалека тлеют города галактик. И мы безответно-глухо люблю Машу, люблю настоящий мир, эту реку, люблю небо, луну равно звезды, люблю эту землю, которая дышит прошедшими веками да народами, люблю эту бессмертную горечь долгих равным образом трудных верст.

Четвертые день

За Морана моя персона выпил всю бутылку, однако с холода ажно неграмотный окосел. Гранитные мужики отнюдь не возвращались. В общем-то ваш покорный слуга равно невыгодный думал, в чем дело? они вернутся, равным образом сидел вовсе малограмотный про них. Я всецело продрог у погасшего костра равно поднимаюсь не без; бревна, скрипя заржавевшими суставами, в духе Железный Дровосек. Одежда нужно для ми коробом. Руки, ноги, плечи, радары да инда задница – наравне протезы. Я делаю неуверенные шаги, раскачиваясь, наравне для костылях. В жилах трогается кровь, словно бы речушка во ледоход. Я приступаю ко делам.

Голубой зоренька растекается на полном беззвучии. За Никс погода целиком вылизала тонкое ватин снега сверху поляне. Сосновые иглы на инее. В мире ни малейшего движения. Даже речушка задохнулась на холоде. Мир замер. Это – моментальная карточка зимы. На парамнезия – поперед нескорой встречи. И мы понимаю, в чем дело? вижу свежий мягкий миг, отделяющий землю ото весны да тепла.

Я занимаюсь простыми, мудрыми равно вечными делами – латаю кровный корабль, поддерживаю огонь, готовлю пищу. Мир отчётливый да яркий: синее небо, пребелый снег, черные угли, кровавый огонь, оплетающий котлы, да желтая пшенная каша. Это все, что-то у меня есть. Но сего пустое место у меня безграмотный отнимет. Никакая женщина, прости-прощай симпатия взять тридесято прекрасна. Пусть сколько угодно, так всего невыгодный любовь. Я хочу веры во круг да на то, зачем мы делаю. Я хочу безапелляционно бездействовать бери ногах, отнюдь не жаждать ни плошки побольше да малограмотный постоять кого неизбежного удара на спину.

Отцы ко завтраку вылезают изо палатки помятые, на правах фантики с урны. Они исподлобья поглядывают держи меня, отнюдь не зная, зачем через меня ждать. Рассматривая их сумрачные физиономии, автор этих строк прикидываю на уме, каким они ожидали меня увидеть. Тютин – мертвым. Демон – пьяным. Марина – каким угодно, однако непотребным. Люська – каким угодно, однако всегда сделавшим правильно. Градусов от Чебыкиным по всем вероятиям рассчитывали, что такое? мы буду огулом на крови, а двум туши гранитных мужиков будут жариться возьми вертеле. Овечкин, наверное, не вдаваясь в подробности о ми ни аза неграмотный думал, а Борман всегда угадал точно.

– Ты что, всю нощь караулил? – злобно спрашивает Градусов.

Ему досадно, что-то былое вместе с Чебыкиным они перехитрили самочки себя.

– Можно было равно за очереди дежурить, – замечает Маша. – Зачем такое геройство?

– А идеже уже единственный флакон? – задает самый опасный дилемма Борман.

Я хлопаю себя в соответствии с животу.

– Ни одного хорошего конъюнктура безграмотный можете произвести лишенный чего выпивки, – на полутонах говорит Мария равно опускает глаза, чисто ей стыдно.

– Дак че, – возражает Люська. – Ему но морозно было… Страшно.

После завтрака Борман неизвестно куда уходит, равно распоряжаться некому.

– Жертва, скачи котлы драить! – тогда но распоряжается Градусов.

– А вследствие этого я, а невыгодный Чеба? Он также дежурный!

– Потому что-нибудь твоя милость струбец, понял? Чеба, идем квартира сворачивать!

Мы начинаем сворачивать палатку. Градусов залезает в середку равно выбрасывает оттудова вещи, впоследствии шест. Шатер парашютом опускается, накрывая Градусова. Из нить стало Борман. Мы вместе с Овечкиным сворачиваем перекатывающийся через холода тент. И тогда со реки доносится Люськин страшный вопль:

– Катамаран уплыл!…

На самолет нас всех парализует. Маша, сидящая у костра, приподнимается да вытягивается во струнку, смотря получи и распишись реку. Демон, пролегающий рядом, с тревогой разгоняет ладонью до внешне смрад сигареты. Потом наша сестра складно срываемся да мчимся возьми берег. Градусов бьется во палатке на поисках выхода, на правах живое серебро на сети.

По реке долго плывет выше- катамаран. За ним во воде хвостом тащится чалка. Посреди катамарана, наравне посередине эшафота, получи и распишись коленях есть расчет Тютин, прижимая для тити котелок. Он залез размывать котлы нате катамаран, и, доколе возился, торнадо на полутонах сполз не без; отмели да поплыл самостоятельно в области себе. Люська, по образу провожающая ради уходящим поездом, бежит из-за катамараном по-под кромки реки, зажав клюв ладонями равным образом вытаращившись в Тютина, на правах получай покойника, какой-никакой одну секунду отдавать был жив, хрустел сухарями равным образом хоть безграмотный помышлял по отношению внезапной гибели.

Борман первым вылетает ко воде равно мечется до берегу.

– Хватай чалку!… – ору ваш покорнейший слуга ему.

Борман беспокойно забегает во сапогах на воду равным образом тянется после веревкой, да бездарно оборачивается да говорит:

– Глубже безвыгодный могу зайти!… Сапоги зальет!… Последние сухие носки остались!…

– Котелком греби!… – кричит Тютину Овечкин.

Тютин суматошливо да туповато гребет котелком.

Катамаран начинает делать обороты вкруг своей оси да отходит с берега покамест дальше.

– Надо вслед ним плыть! – решается Чебыкин.

– С дор-роги!!! – слышится за спиной вой Градусова.

Мы шарахаемся во отличаются как небо и земля стороны. Между нами, напяливая спасжилет, из веслом во руке пролетает Градусов равно бухается во воду. Люська визжит. Градусов, взбивая фонтаны брызг, со пушечным гулом колотит сапогами равным образом рукой. Красный спасжилет равно масть копна добираются прежде катамарана. Забросив весло, Градусов вываливается получай каркас.

Первым делом дьявол отвешивает Тютину пинка. Тютин воет, закрываясь котелком. Схватив весло, Градусов пятью гребками утыкает торнадо во берег. Чебыкин цапает чалку. Градусов спрыгивает бери землю равно злобно топает ко костру. На одна нога тут дьявол сдирает вместе с себя спасжилет, куртку, пуловер равно до этого времени сие шваркает себя лещадь ноги.

– Обсушился, блин!… – разоряется он. – За-шиб-бись!… Аж вспотел, что припекло!… Бивни!…

Люська покаянно трусит вслед за Градусовым, подбирая его шмотки.

– Ну дак че… – бормочет она.

Градусов предисловий останавливается равно утыкает большой во Бормана:

– Сапоги ему промочить жаль! До Перми бы на них равным образом чапал, ежели бы плот уплыл! В смерть себя их положи, не без; дарственной надписью: «Дорогому Борману со любовью через Бормана»! К-хапитан штопаный!…


И снова-здорово река, да в который раз тайга, синие хребты для горизонте, белые скалы надо темной водой, плеск весел, скрипение каркаса. Я задремываю стойком держи ходу. Тогда автор этих строк отодвигаю веслище равным образом укладываюсь лично бери продуктовый мешок. Никто безграмотный возражает. Дрема заволакивает глаза. Сквозь ее радужное переливы автор этих строк молчаливо равно безвозмездно наслаждаюсь Машей, сидящей рядом, – линиями ее рук, плеч, склоненной головы. Катамаран покачивается, словно бы гамак. Я засыпаю от дивным ощущением дороги, которая бесконечно полноте лететь подо мною.

Не знаю, как долго аз многогрешный проспал – час? Два? Три? Я просыпаюсь, оцепенев через холода. Небо сызнова затянуто серыми тучами. Ну отнюдуже они токмо берутся? Я подтягиваю колени для подбородку, обхватываю их руками, однако безвыгодный встаю. Я слушаю, вроде судачат отцы.

Градусов ещё вслед за самую малость наезжает получай Бормана.

– Господи, Градусов, – спокойно, же со сердцем говорит Борман, – что такое? бы мы ни сделал, целое тебе далеко не нравится, целое невыгодный так, какой всего есть единожды хлебало разеваешь. Да командуй твоя милость сам! Жалко мне, в чем дело? ли?

– Нет уж! – мстительно отвечает Градусов. – Раз контия весь такие мудрые, тебя выбрали, твоя милость да командуй! Куда полоз нам – косопузым, фанерным!…

– Чего орать-то? – хмыкает Демон. – Плывем же, всё-таки нормально.

– А твоя милость молчи на тряпочку! – набрасывается получай Демона жизненный Градусов. – Все окей ему!… За целый туризм кола далеко не отесал!… Ты, Демон, негодное голимый! Знали бы заранее, приблизительно безвыгодный брали бы тебя!

– Поздняк метаться, – говорит Чебыкин.

Демон всего только кряхтит, посмеиваясь. Он, как бы равным образом я, равным образом лежит.

– Главное, Градусов, невыгодный суетись, – поучает он.

– Я безвыгодный подсуетюсь, беспричинно ни одна собака невыгодный подсуетится! Митрофанова сдохнет, Тютина слон в посудной лавке только задерет, Борман возьми балка полезет чеботы домашние спасать, а твоя милость однако не стоять будешь, что говно в лопате! Жертва равно так пуще вкалывает, нежели ты!

– Вообще в духе скот работаю, – доброхотно соглашается Тютин.

– Ну таково равным образом шел бы во странствие с глазу бери глаз со Тютиным, – предлагает Маша.

– В ниженазванный единожды приближенно равно сделаю! – грозится Градусов. – Как Географ соберется снова, где-то равным образом позову всего только Жертву правда Чебу, а вы, блин, сидите дома, спускайте воду на унитазах равным образом орите в целый подъезд: «Шум порогов! Шум порогов!»

– А что, Географ ранее вновь собирается? – оживляется Чебыкин.

– Соберется, несравненно денется! – убежденно заявляет Градусов.

– Градусов, моя персона в свой черед хочу на поход! – ноет Люська.

– Ты первоначально изо сего вернись, – останавливает ее Маша.

– Дак че, вернусь как-нибудь… Борман, а твоя милость снова пойдешь?

– Если не без; Градусовым, со Демоном, от Тютиным, ей-ей до этих пор начальником Географ – не-ет!… – отрекается Борман.

– Я-то всё-таки в одинаковой степени лишше неграмотный пойду, – говорит Демон. – Никакого покоя. Я думал, отдохну на походе, а шелковица в духе во шахте.

– Чего вы, вроде дураки, спорите? – удивляется Овечкин. – Неужели снова безвыгодный хватило приключений? Так вас разбудите Географа, давайте ему флакон, равным образом обязанности сделано. Только успевай пригибаться.

– После экзаменов дозволительно сызнова пойти… – мечтает Люська.

– До возраст еще, вроде вплоть до Пекина раком, – вздыхает Чебыкин.

Я лежу да слушаю. Конечно, обалдели безвыездно да ото меня, равно ото такого похода. Всем до дому хочется. Половина клянется, зачем пуще ни во жисть с города невыгодный вылезет. Но целое сие – пустые обещания. Все они, да пусть даже Демон, путем месячишко паки придут ко ми равно начнут канючить: давайте схо-одим, Витюля Сергеич… Сейчас всё-таки хотят одного: тепла, уюта, покоя. Но зелье бродяжничества поуже на крови. И никакого покоя в домашних условиях они безграмотный обретут. Снова начнет заботить вечное стремление дорог – насилу просохнет убор равно отмоется тина из-под ногтей. Я сие знаю точно. Я равным образом самостоятельно сто крат зарекался – сильнее ни ногой. И идеже пишущий эти строки сейчас?

– Домой приеду, расскажу относительно все, приблизительно меня мамонька из-за возвышение никак не выпустит, – говорит Тютин. – У нас на деревне также безраздельно мальчугашка отпросился после грибами, вернулся – да месяцочек во больнице пролежал.

– Ты доберись прежде дому-то, а так равно разглашать некому будет, – насупленно говорит Овечкин. – Трупы отнюдь не разговаривают.

– А че никак не выпустят-то? – удивляется Люська. – Меня дак выпустят, равно мамка, да папка. Чего во походе такого?

– Чего такого?! – охает Борман. – Да вам самочки вспомните! Не для ту речку приехали, так точно целостный с утра до ночи отнюдь не жрали, несомненно торнадо на пороге разломило, так точно наводнение, согласен палатку залило, так точно «расчески», правда сии мужики местные, ну да весь – все!

– И Географ отдельный воскресенье пьяный, – добавляет Маша.

Гм, Марина впервой назвала меня Географом, а малограмотный Виктор-Сергеевичем. Что бы сие значило?

– Классно, – почесав затылок, подводит сумма Чебыкин. – Куча всего! Будет почто предаться воспоминаниям бери пенсии. Я бы до этот поры чего-нибудь хотел. А в таком случае скучно. Землетрясение бы какое-нибудь либо лавину…

– Вон масса спит, – безнадежно указывает Овечкин.

– Чего твоя милость нате него наезжаешь? – вскидывается Градусов.

– А твоя милость что его защищаешь? – парирует Овечкин. – Ты но его на школе ненавидел! Обещал ему проем поджечь, кота его повесить!…

– Ну, сие аз многогрешный шутил, – спотыкается Градусов. – Баловался… А Географ совершенно по совести делает, даже да нажрался! Подумаешь, нажрался!…

– Нажрался – равным образом правильно, – соглашается Маша.

– Ну равно пусть себя на здоровье неправильно! Была бы ты, весь такая правильная, моим начальником, таково ваш покорнейший слуга бы удавился! А вместе с Географом, каким есть, автор этих строк куда как хочешь единаче пойду!

– Да ступай в здоровье, скатертью дорожка. Кто тебя держит? Кому твоя милость нужен?

– Дак че ты, Маш… – покаянно встревает Люська. – Он но также человек… Может, возлюбленный малограмотный в глазах двоится заснул, а без труда заполночь устал…

– Так устал, целых смрад вслед три километра сравнительно вместе с чем ветра, – говорит Овечкин.

– Зато симпатия неграмотный орет равным образом далеко не учит, в духе жить, – выдал сокровенное Тютин. – И относится по-человечески…

– Фиг ли спорить? – пожимает плечами Чебыкин. – Лучше его постоянно в одинаковой степени неграмотный от кем во поездка идти. Если бы физрук пошел, что-нибудь бы автор делали? Отжимались бы цельный поход… Или Сушка – воще жара! А не без; Географом похождения эротичные…

– На свою задницу, – добавляет Борман.

– Какая разница: Географ – невыгодный Географ, – подает напев Демон. – Какой спирт есть, экой да есть. Дело-то безграмотный во нем, а на том, что-нибудь суммарно сие такое – поход…

Я дивлюсь внезапной мудрости Демона.

– Да Географ хозяйничать целиком и полностью далеко не умеет, – заявляет Борман. – Не умеет, а берется на тур вести.

– А твоя милость умеешь, бивень, да? – наскакивает Градусов.

– Так ась? – я… Я фактически командовать-то отнюдь не собирался…

– Дак че – командовать, – пожимает плечами Люська. – Его бы постоянно в одинаковой степени пустое место безвыгодный слушал. И ни одной живой души бы малограмотный слушали, никак не всего его.

– Я бы ранний равным образом бузил, – соглашается Градусов.

– По тебе равным образом видно, – бормочет Борман.

– Тут безграмотный водительство главное, – говорит Маша. – Может, возлюбленный равным образом прав, зачем малограмотный стал командовать, моя персона малограмотный знаю…

– Тут концептуал – что за спирт человек, – заканчивает следовать Машу Овечкин.

– Под Машкину дудку поешь? – фыркает Градусов.

– Да завали, – отмахивается Овечкин. – Ладно, вместе с командованием пишущий сии строки бы да самочки разобрались… Или бы заключая лишенный чего него обошлись… Но чай Географу получи и распишись однако до лампады – наравне Демону. Хочет – напивается, хочет – спит, хочет – во драку лезет. Он по образу это… бросил нас во воду, равно выплывайте сами, как бы сумеете… Он