A- A A+



На главную

К странице книги: Иванов Алёха Викторович. Географ глобус пропил.



Лёша Викторович Иванов

Географ глобус пропил

«Это автор сих строк – опилки».

Славуня Лем

Глухонемой козлище

«Конечная база Пермь-вторая!» – прохрипели динамики.


Электричка ранее подкатывала для перрону, если во вагонетка вошли двум дюжих контролера – приёмом от обеих концов, дай тебе отрубить пути ко бегству. Пассажиры заволновались, а небритый, несвежий молодожен человек, сидевший у окна, пусть даже отнюдь не оглянулся.

– Ваш билет, ваш билет, – единообразно повторяли контролеры, поворачиваясь так направо, в таком случае противозаконно равным образом как черепаха двигаясь для точке стрелка промежду вагона.

За окном плыли составы получи запасных путях, семафоры, будки, штабеля шпал. Сверху мелькали решетчатые конструкции каких-то перекрытий. Молодой индивидуальность разглядывал по сию пору сие бог чутко равным образом ни за что далеко не реагировал получай то, сколько движение разделения пассажиров сверху агнцев равным образом козлищ живо зацепит равно его. Многочисленные агнцы сидели тихонько равно горделиво, от затаенным достоинством, а единицы козлища, краснея, доставали кошельки уплачивать задание тож же, поднятые не без; мест, скандалили, увлекаемые сверху расправу.

– Ваши билеты, – сказал контролер, останавливаясь в противность отсека, идеже сидел безразличный молодожен человек.

Две бабки, помещавшиеся вразрез него, суматошно протянули близкие билеты, давненько сделано приготовленные равно влажные ото вспотевших пальцев. Контролер глянул нате билетики равным образом злобно укусил весь круг с них маленькой никелированной машинкой. Девушка, сидевшая поблизости из молодым человеком, никак не глядя, подала особый билет, равным образом отметчик из ревнивой въедливостью прокусил равно его. Молодой единица все еще смотрел во окно.

– Ваш билетик, новобрачный человек, – сказал контролер, порывисто пощелкивая никелированными челюстями.

Молодой куверта аж далеко не оглянулся.

– Эй, парень, – переставая щелкать, окликнул контролер.

Обе фити-мити не без; ужасом уставились в гордого безбилетника.

– Парень, безграмотный слышишь, да? – со угрозой спросил контролер.

Два пленных козлища вслед задом контролера мстительно взирали получи и распишись молодого человека, невыгодный отрывавшегося ото созерцания товарных вагонов получай дальнем пути. Над этими вагонами бесконфликтно покачивались ветви тополей, поуже чуточку тронутые желтизной.

Контролер протянул руку равно постучал своей кусательной машинкой объединение плечу молодого человека. Тот бегом обернулся равным образом непонимающим взглядом обвел раскрывших рты бабок, свирепеющего контролера, взволнованных козлищ.

– Билет есть? – прорычал контролер.

Молодой засранец жутковато поглядел нате его губы, следом для девушку, которая вздрогнула, соприкоснувшись не без; ним взглядом. Затем несовершеннолетний особа вытащил с карманов цыпки равно ес мало-мальски быстрых, пластично переливающихся единодержавно во противоположный жестов пизда своим лицом, коснувшись пальцем края рта да мочки уха. Еще разок оглядев ошеломленных зрителей, новобрачный куверта галантерейно кивнул равным образом отвернулся вспять для окну.

– Чего он?… – потерянно спросил сам изо козлищ.

– Глухонемой, – на ушко от уважением сказала бабка, сидевшая ото глухонемого подальше.

Девушка напряглась, так сказать подле вместе с ней был невыгодный глухонемой, а решительно покойник.

Контролер неграмотный знал, ась? делать. К нему подошел напарник, сгуртовав двум кучи козлищ на одну.

– Все? – спросил он.

– Ну, – кивнул первый. – Только чтоб духу твоего здесь малограмотный было данный глухонемой.

– И что? Без билета, зачем ли?

– Да во вкусе твоя милость у него узнаешь?…

– А плюнь твоя милость нате него, – посоветовал коллега равным образом неистово распорядился: – Ну-с, господа безбилетники, пройдемте бери выход.

Электричка затормозила, громкоговоритель туманно загнусавил.

Пассажиры облегченно зашевелились, поднимаясь от мест. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Одна с бабок ласково потрогала глухонемого ради племя и, чудеса да и только помахав рукой, гулко сказала, приветливо улыбаясь:

– Приехали!…

Глухонемой кивнул равным образом встал.

На привокзальной площади было людно равно тесно: громоздились автобусы, толклись у ларьков очереди, около пригородных касс клубились дачники, навязчивые таксисты молодецки кричали в одни руки второму: «Куда ехать?», одинёшенек мутриб надтреснутым голосом уверял спешащую публику на том, что такое? отнюдь не этакий литоринх равно печальный возлюбленный пропойца. Утреннее небосвод по-над вокзалом поднималось хрустальной призмой – несуразица да бледное, наравне искусство кино всего ась? выключенного телевизора.

Глухонемой посмотрел для вокзальные часы, зябко поежился равным образом зашагал ко ближайшему киоску. Вытягивая шею из небритым горлом, дьявол после чужие закорки хоть сколько-нибудь высмотрел сверху витрине, достал с кармана смятую купюру равным образом протиснулся для окошку.

– Бутылку пива, да откройте сразу, – осипло сказал он.

Часть I. Достатки равным образом недостоинства

Географ

Дымя сигаретой равно бренча на кармане спичечным коробком, давний глухонемой, Викторка Служкин, в настоящее время поуже выбритый равно сносно одетый, шагал до микрорайону Новые Речники ко ближайшей школе. Над ним на вышине в таком случае да деятельность вспыхивали окна многоэтажек, оттого казалось, почто радостный оборот покрыт щербатинами мелких сколов. Из какого-то двора доносились гулкие выстрелы – после выбивали ковер.

Школа высилась промеж зеленого пустыря, охваченного в области периметру забором. За задом у нее лежала асфальтированная спортплощадка, близко не без; которой торчали одиночные корабельные сосны, чудотворно уцелевшие подле застройке нового микрорайона. Справа с входа громоздилась оранжерея – ржавое скелетообразное постройка сверх единого стекла. Широко раскрытые окна школы тоскующе глядели на небо, примерно гимназия посылала кому-то молитву об избавлении через крестных мук предстоящего учебного года. Во дворе сновали ученики: скребли газоны редкозубыми граблями, подметали асфальт, таскали во теплицу джампан со мусором. За дальним домиком курили старшеклассники, во каком-то кабинете играла музыка, получи и распишись крыльце орали доброжелатель держи друга мелкие двоечники, которые вытаскивали сломанную парту равно застряли из нею во дверях. В свежепокрашенном вестибюле Служкин спросил у уборщицы имя-отчество директора, отыскал директорские покои получай втором этаже, постучался да вошел. Директор был высоким, грузным, лысеющим мужчиной на золотых очках. Он помещался вслед за широким столом, а в противность него, разложив бумаги, сидела красивая полная женщина.

– Я сообразно поводу работы, – пояснил Служкин. – Вам учителя безграмотный нужны?

– М-м?… – удивился командир равным образом кивнул получи и распишись стул. – Присаживайтесь…

Служкин вместе с достоинством уселся у стены по-за женщины, вместе с которой беседовал директор, равным образом сие вызвало у нее видимое даже если согласно спине раздражение. Однако скрутиться на не так тициановский раккурс возлюбленная невыгодный пожелала, а с целью Служкина другого места на кабинете малограмотный было.

– И экой тема вас можете вести? – спросил директор.

– Ботанику, зоологию, анатомию, общую биологию, органическую химию, – отнюдь не торопясь, перечислил Служкин.

– Вы приблизительно учились? – помощью плечо спросила женщина.

– Биофак Уральского университета.

Спина стала до этих пор сильнее недоброжелательной.

– У нас сейчас вкушать учителя по части во всем сим предметам.

Служкин молчал, фотогенично улыбаясь. Женщина альфа и омега неспокойно напиваться пьяным близкие бумаги. Наконец начальник засопел равным образом раскололся:

– Географию-то у нас некому вести, Розуля Борисовна…

– Почему некому? Ниноша Петровна дала согласие.

– Она а пенсионерка, да у нее сейчас полторы ставки.

– Но автор неграмотный можем вынимать человека, кто малограмотный имеет педагогического образования равным образом малограмотный знает предмета, – вяло заявила Розка Борисовна.

– Биология, природоведение, география – сие едва одно равно так же… – обтекаемо заметил заведующий да растроганно потер нос.

– Нет, – надежно возразила роза Борисовна. – Природоведение равно экономическая география во девятых классах – сие безвыгодный одно равным образом ведь же.

– роза Борисовна, с целью меня далеко не составит труда познакомиться из сим предметом, – вкрадчиво сказал Служкин.

Красивая Розка Борисовна хоть сколько-нибудь покраснела с ярости, собрала близкие листочки во эталонно ровную стопку равным образом ледяным тоном произнесла:

– Впрочем, ваш брат директор, Антоний Антонович, вас да решать.

– Я общей сложности просто-напросто администратор. – Директор ес жест, во котором было несколько через реверанса, равным образом ажно дернул по-под столом коленями. – С педагогами работает завуч – в таком случае вкушать вы, Заля Борисовна. Я бы никак не хотел допускать решения, никак не заручившись вашей поддержкой.

Заля Борисовна по новой разложила бумаги веером, а позднее безвыездно но обернулась для улыбавшемуся как и прежде Служкину.

– А ваша милость представляете себе… э-э…

– Витюня Сергеевич, – услужливо подсказал Служкин.

Розуля Борисовна момент помедлила, переваривая имя.

– Витя Сергеевич, – цедилка ее неприязненно вздрогнули, – зачем такое действие учителя? Вы имеете мнение касательно психологии подростка? Вы сможете написать себя программу равным образом меры индивидуальной работы? Вы умеете утилизировать методическими пособиями? Вы весь представляете себе, который такое школа?

– Вообще-то представляю, – разборчиво сказал Служкин.

– Я думаю, дилемма ясен, – вклинился директор, похлопав ладонью согласно столу. – За двум дня впредь до первого сентября нам, Розка Борисовна, другого учителя всегда непропорционально никак не найти. Пишите заявление, Викта Сергеевич. Если что, ты да я вас поможем. Вот папирус да ручка.

Знакомство

В комнате в диване лежали раскрытые чемоданы. Надя вьюн с них приманка вещи, напяливала сверху вешалка равным образом плечик во шкаф. Рядом на нижнем ящике четырехлетняя Тата раскладывала своих кукол. На письменном столе сидел большой, мохнатый дымчатый котенька равно флегматически глядел получи суету немигающими желтыми глазами. В проеме двери появился Служкин, вытирающий грабли кухонным полотенцем.

– Надя, лихо восемь, Будкин придет, – сказал он. – Может, сверху пища что-что накроем?

– А моя персона его отнюдь не звала! – непокорно отозвалась Надя. – Тоже ми аристократ выискался – плита ему накрывай правда наряжайся!… Я вновь посмотрю, который он. Больно симпатия ми подозрителен…

– Просто дьявол язык американский. Он поуже двум автобусные остановки поджег да вчерашний день из балкона возьми милиционера плюнул.

– И происхождение у него дурацкая, – настаивала Надя.

– Какая рожа, такая равным образом фамилия. А твоя милость из-за него замуж собралась?

– Да автор взять вслед за кого бы пошла, лишь только бы через тебя избавиться!

Надя из досадой грохнула на шкафу плечиками. У нее было красивое надменное личико из темными продолговатыми глазами да высокими славянскими скулами.

– Я думал, твоя милость вслед титанида отдохнешь для даче, а твоя милость постоянно такая же…

– А твоя милость безграмотный зли меня равно алкашей своих малограмотный подсовывай!

Тут на прихожей раздался звонок. Служкин взглянул держи часы.

– Будкин точен, что свинья, – сказал он. – Точность – учтивость свиней. – И дьявол чтоб автор этих строк тебя не видел открывать.

В прихожую, улыбаясь, шагнул высочайший ранний смертный атлетического сложения со римским носом, густыми бровями да сокращенно остриженными черными кудрявыми волосами. Надя равно Тата вышли глянуть нате гостя.

– Знакомьтесь, – сказал Служкин. – Это Будкин, выше- кореш детства, а днесь снова да отечественный сосед. Он во четвертом подъезде квартиру себя купил, доколе вам у бабушки гостили… Будкин, сие Надя, моя жена. А сие Тата, моя дочь. Это их автор сегодняшний день поутру ездил в гавань для поездов встречать… А сие Пуджик, неотесанный зверь, его твоя милость еще знаешь.

– Очень приятно, – протягивая Наде три розы, галантно сказал Будкин да приложился ко ручке. – Много насчёт тебе наслышан.

– Да равным образом я… несть наслышана, – безрадостно ответила Надя.

Будкин присел получи и распишись корточки равно погладил согласно голове Тату, которая трусливо смотрела получай него через маминой ноги.

– Я добрый, – сказал ей Будкин равно достал шоколадку. – Держи.

– «Баунти»? – поинтересовался Служкин.

– Райское наслаждение, – подтвердил Будкин.

– Надя, а дозволительно моя особа всю не долго думая съем? – спросила Тата.

– Половину, – распорядилась Надя. – А в таком случае щебенка заболят.

– И во до этих пор что-то пишущий эти строки принес, Надюша, – ласково добавил Будкин, извлекая бутылку ликера. Надя хмыкнула, а приняла ее.

– Ну, проходи, – из-под палки сдалась она. – Не на комнату, конечно, в кухню.

На кухне безвыездно расселись ради пустым столом, равно Надя открыла холодильник. На подоконник сей же час запрыгнул Пуджик, так чтобы видеть, почему станут есть. Он один раз в мгновение сейчас успел во всем осточертеть: Тата об него запнулась, Служкин наступил получи и распишись хвост, Надя немножечко отнюдь не прищемила ему голову дверцей холодильника, а Будкин насилу-насилу малограмотный сел для него.

– Ты работу нашел? – полюбопытствовал Будкин.

– Нашел. Устроился учителем географии.

Будкин хехекнул не без; таким видом, якобы самолично некто на сей воскресенье устроился получай работу министром финансов.

– Хорош с тебя профессор будет, – ехидно заметила Надя.

– Ерунда, – отмахнулся Служкин. – В школе получи и распишись меня во всех отношениях плевать: восхищает глаз – безграмотный хорош, а вынь согласен положь. Если малограмотный сорная кошенина не пропадет желающих до именем моим безответно пригнуть колени, мы безграмотный удавлюсь.

– Ты, географ, уж на что помнишь, кто именно открыл Северный полюс? – спросил Будкин.

– Нансен… – растерянно сказал Служкин. – Или Амундсен. А может, Андерсен. У меня невыгодный сия география. У меня экономическая.

– Ты, при случае чего-нибудь забудешь, краеугольный камень – ври уверенно, – посоветовал Будкин. – Или соответственно карте посмотри, вслед за тем целое нарисовано.

– По карте! – хмыкнул Служкин. – Я нынче сортир принимал у завучихи, Угрозы Борисовны, эдак у меня после этого хорошо наглядных пособия: глобус, обрубок полевого шпата, физическая листок острова Мадагаскар равно напоминающий Лаперуза. И все!

– Тебе хватит, – ободрил Будкин. – А когда выгонят из-за профнепригодность – круглым счетом равно быть, возьму тебя для себя секретутом.

– А кем твоя милость работаешь? – спросила Надя, резавшая колбасу.

– Форточником, – хехекнул Будкин.

– Шутки в духе у мои мужа – такие но идиотские.

Будкин неграмотный смутился. Служкин напомнил Наде:

– Я но тебе рассказывал – у него вместе с отцом своя концерн возле станции техобслуживания. Он немного погодя обслуживает тех вслед за деньги. Вон подо окном его деревянный костюм держи колесиках стоит.

– Этот «запор» у меня вместе с фирмы, – вальяжно привалившись ко стене, объяснил Будкин. – Так, дрянь. Грузы возить, объединение грязи кататься. А для того города у меня «вольво».

– А я равно такого малограмотный имеем! – со досадой кивнула во окошечко Надя.

– Ха! – возмутился Служкин. – Будкин единаче во школе у пацанов пустяковина на туалете вытрясал! Он ворует! А автор этих строк да виноват!

– Ты лентяй, Витус, – хехекнув, объяснил Будкин. – Идеалист равно неумеха. Только языком чесать да горазд.

Он взял со стола бутылку ликера равно свернул со горлышка пробку.

– Витус, а почему покрепче у тебя нет? – спросил он.

Служкин есть страшные глаза, кивнул в Надю, которая на сие миг отвернулась для плите, равным образом изобразил затрещина во челюсть.

– Нету у нас водки! – ультимативно заявила Надя.

Будкин ткнул себя пальцем во грудь, двумя пальцами есть для столе бегущие ножки да поднял живоглот со оттопыренным мизинцем да большим пальцем.

– Будкин, твоя милость кого показал? – вмиг спросила Тата.

– Киску, – слащаво ответил Будкин.

Служкин трудно вздохнул равным образом покаянно попросил:

– Давай, Надя, достанем нашу бутылку…

– Доставай, – подчеркнуто апатично ответила Надя. – Ты а пьешь, а отнюдь не пишущий эти строки – зачем спрашивать?

– Мы на целомудренность знакомства, Надюша, – поддержал Будкин. – Верно, Таточка?

– Полчаса равно как познакомились, а сделано «Надюша», «Таточка»…

Служкин в молчании потянулся ко шкафу равным образом достал бутылку водки.

– Надя, безграмотный злись, сядь, – позвал он.

Сердитая Надя подняла Тату, села возьми ее пространство да пристроила дочку нате колени.

– У нас денег держи пьянку нет, – категорично сказала она, смотря на лупилки Служкину, равно сам к Будкина добавила: – И невыгодный будет!

Служкин унывно погладил бутылку да изрек:

– Доведет доброта, в чем дело? пойду шлепать во ворота…

Переселение бери честерфилд

Водку допили, да Будкин ушел. За окнами сделано стемнело. Надя мыла посуду, а Служкин сидел вслед за чистым столом равно пил чай.

– Тут у крана ишачу, а твоя милость пальцем малограмотный шевельнешь, – ворчала Надя. – Живешь через пьянки прежде пьянки, неизвестно, в рассуждении нежели думаешь…

– Почему безвыгодный известно? Известно. О тебе из Татой.

– Если бы о ми думал, так взял бы истинно помог.

– Давай помогу, – согласился Служкин. – Отходи через раковины.

– Поздно уже, – мстительно ответила Надя. – Сразу должно было.

– Так ваш покорный слуга но Татку отдыхать укладывал…

– Полтора часа? У меня симпатия вслед высшая оценка минут засыпает.

– Я ей книжку читал – возлюбленная слушала.

– Баловство по сию пору это! – упорствовала Надя. – Изображаешь заботливого папочку, да? Был бы заботливый, приближенно никак не таскал бы во изба кого попало, денежка бы никак не пропивал, сам по себе бы во вкусе хрюшка никак не нажирался! Если бы ваш покорнейший слуга получи и распишись Будкина малограмотный цыкнула, симпатия бы равно без дальних слов сидел!

– Ему получи работу завтра, вишь симпатия равным образом ушел, а цыканья твоего даже если малограмотный заметил. А неравно равным образом заметил, так, рано или поздно симпатия захочет – ори малограмотный ори, хорошенького понемножку вдрызг до самого зари.

– Не понравился ми твой Будкин, – без утайки заявила Надя. – Самодовольный равным образом финитный хам.

– Да тебе весь неграмотный нравятся. Я – шут, Ветка – шлюха, Сашенька – дура, Будкин – хам…

– Как есть, приблизительно равно есть, – отрезала Надя. – Что моя персона сделаю, разве у тебя весь братва из приветом? И идеже твоя милость их только лишь находишь?

– Я друзей неграмотный ищу, они самочки находятся, – рассудительно заметил Служкин. – С Будкиным аз многогрешный вместе с третьего класса дружу. Зря твоя милость получи него навалилась. Он хороший, исключительно его денюжка да девки избаловали.

– Чего на нем откопать можно? – Надя пренебрежительно сморщилась.

– Как – чего? Квартира, власть равно убивец на поларшина…

– А что-то – квартира, машина, деньги? – тутовник но взъелась Надя. – Они во всем нужны! Чего во этом такого особенного?

– Вот равно моя персона думаю – аюшки? ж во них такого особенного?…

– Если тебе ничто невыгодный необходимо – сие твои проблемы! – закричала Надя. – Только для меня не без; Татой твоя милость подумал?

Служкин бережно промолчал.

– Каждая отроковица имеет законодательство прожить по человечеству – из квартирой, не без; машиной, вместе с деньгами! И блистает своим отсутствием во этом ни ложки зазорного! Уж скорее бы моя персона из-за какого богатого вышла – даже пожила бы во свое удовольствие! А не без; тобой вслед сии высшая оценка полет ваш покорный слуга а видела, за исключением работы равно коляски? Зря автор этих строк маму послушала – полагается было абортаж делать! Всю бытье твоя милость ми изломал! Чего твоя милость ми дал, опричь своих прибауток да поговорочек? Дай ми спервоначалу квартиру, машину равным образом копейка – а в дальнейшем моя персона посмотрю, нужно сие иначе врешь! А хаять-то всегда горазды, у кого перевелся ни хрена!…

– Ну, жилище видать бы есть… – стеснительно пробормотал Служкин.

– Есть? – воскликнула Надя, разворачиваясь собой для нему. – Эта конура, почто ли? Да да возлюбленная держи твоих родителей записана!

– А пишущий эти строки который сделаю? – развел руками Служкин.

– Ну сделай что-нибудь! Ты а мужчина!

– Э-э… пойду-ка я, пожалуй, сверху мушараби покурить, – сказал, вставая, Служкин. – А твоя милость успокойся, Надя. Все короче хорошо.

– Иди! Кури! – вместе с отчаяньем крикнула Надя да загромыхала посудой.

Служкин ретировался получи и распишись антресоль равным образом курил там, временно Надя отнюдь не улеглась на постель. Служкин бери цыпочках прокрался на комнату. Тата неистово сопела во кроватке, выставив из-под одеяла пухлую ножку. Надя уткнулась фасом во стену, во старый, портить ковер, пропахший пылью равно Пуджиком. Служкин поправил Тате одеяло, тихонько разделся, лег для Наде да расчетливо провел рукой по части ее боку.

– О господи… – сказала Надя.

– Я соскучился… – извиняясь, прошептал Служкин.

Надя несладко вздохнула, невыгодный оборачиваясь.

– Послушай, – предисловий произнесла она. – Давно хотела тебе предложить. Давай со во всем сим закончим. Так хорош честнее. Мне сего неграмотный надо, равным образом автор тебя нисколько неграмотный хочу.

– А автор этих строк тебя хочу.

– Лучше найди себя любовницу, токмо в надежде автор безграмотный знала.

– Я безвыгодный хочу искать…

– Тебе нич-чего, – Надя вместе с чувством выделила слово, – нич-чего на жизни отнюдь не хочется… Ну равно ми через тебя ничто отнюдь не надо.

– Ты как-никак говорила, что-нибудь любишь меня…

– Никогда ёбаный глупости невыгодный говорила. И вообще, мы устала. Я хочу спать. Иди кризис миновал нате диван, немного погодя просторнее.

– Ладно, – поднимаясь не без; кровати, безответно согласился Служкин. – Завтра до сей времени образуется. Утро вечера мудренее.

– Не мудренее, – круто ответила Надя.

Встреча Наполеона со красными партизанами

Кабинет географии был полностью очко – доска, табльдот равным образом три ряда парт. Служкин стоял у открытого окна равным образом курил, выпуская дымок держи улицу. Дверь была заперта сверху шпингалет. За дверью бушевала перемена.


…К школьному крыльцу Витька выскакивает изо тесного куста сирени. Конечно, сам черт малограмотный рассчитывает, ась? Витька прорвется насквозь палисад, равным образом во запасе у него остается вновь секунда. Короткой очередью некто срубает американского наемника у входа равным образом чрез двум ступеньки взлетает получи и распишись крыльцо. Двери – огромные равным образом тугие, их всякий раз требуется вытягивать, равно как истоки сорняков. За дверями, естественно, притаились десантники, а Витька отнюдь не дает им равно шевельнуться. Свалив вместе с плеча гранатомет, дьявол шарахает неуклонно во желтые деревянные квадраты. Воющее туча огня уносится на глубина здания, открывая дорогу.

Одним мгновенно Витька по сути в середке школы. Два выстрела сообразно раздевалкам, равным образом ради решетками полчищами крюк взлетают манто равно куртки. Потом пока что три выстрела: объединение директорскому кабинету, соответственно группе продленного дня равно объединение врачихе. Затем Витька очередью подметает дромос равно мимо сорванных от петель дверей бежит для лестнице.

Американца возьми площадке Витька ударяет ногой во живот. Тот кричит равным образом катится наземь по части ступенькам. Еще единодержавно грубый марш, равным образом по части проходу ему визави несутся солдаты. Витька протяжно строчит с своего верного АКМ, на срок конечный с наемников, хрипя, безвыгодный сползает объединение стене, цепляясь вслед щит «Комсомольская жизнь».

Из коридора от воплями «Ура!»… м-м, нет… «Банзай!»… м-м, ну, легко вместе с воплями выскакивают американцы. Двоих Витька отключает прикладом автомата, третьего ногой, четвертого башкой на живот, пятому категорически ладони ломает шею, шестому мечет на лоно саперную лопатку, которая вонзается до самый черенок.

Вылетая вслед угол, Витька открывает шквальный искра равно бежит вперед. Классы, классы, комсомольский уголок, учительская, лестница…

Витька стал замедляться. Дверь кабинета выпуск девятнадцать, боец двадцать, двадцать один, двадцать два… Витька затормозил. Двадцать три. Кабинет русского языка да литературы.

Хорошо, что-нибудь родаки уехали во командировку. До школы не запрещается переть минуя куртки. Так, галстучек заправить, веки вечные дьявол вылезает нате пиджак. Волосы пригладить. Дыхание успокоить. Ботинки грязные – утереть их мешком со сменной обувью. Сам пира нацепить получи портфик чистой косвенно открыто так, ради застлать вывеска «Адидас», сделанную шариковой ручкой для клапане портфеля. Ну, почитай все.

Витька помедлил. Очень симпатия малограмотный любил сего – существовать виноватым пред Чекушкой. Ну равно наплевать. Он сторожко постучал, открыл портун кабинета, вошел, цепляясь мешком из-за косяк, и, ни получи и распишись нежели малограмотный останавливая взгляда, понуро сказал:

– Ирида Антоновна, извините ради опоздание…

Чекушка стояла у доски, держа во руках фронтиспис Гоголя. Она была похожа получи башню: огромная, высоченная барышня не без; розовым лицом, сильно накрашенными губами равным образом крутыми бровями. С плеч у нее свисала желтая сетчатая шаль. На голове лежала тугая коса, свернутая во корону. Чекушка говорила в рассуждении писателях всегда, ровно с восхищения, втихую равно медленно, да смотрела подле этом вверх. Фамилия у нее была Чекасина.

При появлении Витьки личико у Чекушки из чего можно заключить таким, примерно Витька на сотый крат допустил ошибку на одном равно волюм но слове.

– Ты зачем опоздал? – спросила она, опуская портрет.

Витька, вздохнув, уставился на окно.

– Вы отнюдь не понимаете, вроде затейливо принуждать физра на таком классе, как бы ваш! – Чекушка взглядом встряхнула Витьку. – Вы заставляете меня действовать столько ненужной работы! Я в качестве кого педагог, накануне нежели похерачить иллюстрация нового материала, по части пять–десять минут трачу бери то, ради направить ваше внимание, а впоследствии являешься ты, равным образом весь автор сих строк вынуждены затевать сначала. Ты невыгодный мне, далеко не себя – своим товарищам вредишь, автор вас еще тысячу крат сие говорила. Ладно, никак не нужны тебе Пушкин, Лермонтов, Гоголь, никак не нужны они Соколову, Тухметдинову, Лисовскому – их равным образом этак на ПТУ возьмут. Но все же питаться равным образом умненькие ребята. И они вас неграмотный скажут, да подумают: гляди вследствие кому автор этих строк подготовлен для поступлению на высшая школа слабее, хуже, нежели мои друзья. Короче, Служкин, садись бери место, а календарь ми в стол. И запомните все: даже если опоздал вяще нежели держи высшая оценка минут – во комплект инда малограмотный стучитесь.

Витька спиной пододвинул до скамейке, равно как всегда, рассевшегося Пашку Сусекина за кличке Фундамент, поставил для колени сумка и, затаив дыхание, не без; превеликой осторожностью открыл замок. Чекушка отнюдь не любила, рано или поздно получи уроке щелкают замками да шлепают учебниками об стол. Еще симпатия безвыгодный любила, когда-никогда портфели кладут получи и распишись столешницы, окрашенные родительским комитетом, в которых с сего остаются черные следы. Достав книги равным образом тетради, Витька сунул кошель перед ноги. Чекушка безвыгодный разрешала помещать портфели во путь у парт. Объясняя, возлюбленная всякий раз прогуливалась в среде рядов да могла споткнуться.

– Витус, твоя милость геометрию сделал? – себе под нос спросил Фундамент.

– У Петрова скатал, – ответил Витька.

– Дай…

– Служкин, Сусекин! – оборвала их Чекушка.

Хмыкнув, Витька открыл трактат да ес нужную страницу. Там была снимок «В.В. Маяковский получи выставке „20 планирование работы“». Здоровенный Маяковский, улыбаясь равным образом скрестив цыпки держи стыдном месте, разговаривал из пионерами получи и распишись фоне плакатов, идеже были изображены различные уродливые человечки. Взяв ручку, Витька принялся разрисовывать фотографию: одел Маяковского на камзол равным образом треуголку, а пионеров на папахи, ватники да пулеметные ленты. Внизу Витька подписал: «Встреча Наполеона от красными партизанами».

Такими переработками сюжетов Витька испакостил целый учебник. Даже нате чистой белой обложке, идеже определённо синел очертания вместе с портретом Горького, Витька приделал ко голове недостающее тело, поставил соответственно бокам бурлаков во лямках, а получи дальнем плане изобразил барку.

Рисуя, Витька затаив дыхание слушал Чекушку. Ему было интересно. Когда Фундамент отвлекал его, Витька безграмотный отвечал да как только пинал Фундамента ногой перед партой. Очень никак не ласкательно классную руководительницу, Витька тем никак не меньше во душе ее уважал. Почему эдак получалось, дьявол понимал не без; трудом. Корни ненависти находить было проще. Видно, Витька, что да все, уважал Чекушку после то, ась? симпатия была центром мира. Если симпатия был свободен, ведь властен ото Чекушки. Если тяготился – в таком случае по причине ей. Если кто-нибудь был хорошим человеком – так паче Чекушки. Если плохим – так хуже. Чекушка была точкой отсчета жизни.

У доски маялся Серега Клюкин. Чекушка от каменным на вывеску сидела после своим столом равным образом малограмотный оборачивалась для Сереге. С видом человека, кидающего утопающему соломинку ради соломинкой, возлюбленная задавала ему вопросы. Ответов Клюкин, разумеется, невыгодный знал. Он коряво улыбался, бодрился, подавал кому-то какие-то знаки, делал угрожающие гримасы да слабо плевал Чекушке получи голову на корону изо кос, прозванную «вороньим гнездом».

– Понятно, садись, – сказала Чекушка Сереге да придвинула его дневник. Клюкин постоял после ее плечом, глядя, на правах возлюбленная выводит двойку, забрал еженедельник и, махая им, отправился в свое место. По пути симпатия шлепнул дневником в области голове отличника Сметанина. Чекушка тем временем написала черт знает что во Витькином дневнике равно перебросила его получай первую парту Свете Щегловой.

– Служкину, – велела она. – Посмотрим, по образу другие выполнили домашнее задание. Рядовые, проверьте тетради.

Витька отпихнул склерозник держи кайма парты, демонстративно далеко не интересуясь тем, аюшки? немного погодя написано. Раскрыв прежде внешне тетрадь, возлюбленный откинулся получи и распишись спинку скамейки да стал расценивать стенды в стенах. Слева ото доски висел стойка «Партия относительно литературе», по правую сторону – «Чтение – сие сочинение равным образом творчество». Затем по ряда: «Сегодня получи и распишись уроке», «Советуем почитать», «Классный уголок», «Читательский дневник», «В вашу записную книжку». На задней стене – «Поэты родного края» равным образом «Возвращаясь для любимым книгам», а посередине колоссальный планшет «Литературный дискотека „Бригантина“» со эмблемой равным образом девизом. Под потолочина уходили портреты классиков чередуясь со их цитатами. Все сие было знакомо Витьке почти что предварительно замыленности. На базе своего класса Чекушка организовала беллетристический дискотека «Бригантина». Основу его составляла таково называемая творческая группа. Пока Витька числился во ней, некто ежемесячно менял экспозиции держи стендах. А дальше во кабинете математики держи парте Витька нарисовал центральный выход настольной газеты «Двоечник», да Чекушка получай пионерском собрании выгнала его с «творческой группы». Витька сим ахти гордился.

Между тем ранее просмотрели тетради. Рядовых назначала собственнолично Чекушка. Они были обязаны отдельный получи своем ряду проверить, выполнено ли домашнее задание.

– У Горшкова равным образом Сусекина нету, – сказала Света Щеглова.

– У Тухметдинова равным образом Лисовского, – сказала Лена Анфимова.

– У Амировой, Назарова да Забуги, – сказала Наташа Соловьева.

– Дневники бери стол, – велела Чекушка, – а самочки встаньте для «стене позора».

«Стеной позора» называлась на кабинете длинная стена, у которой те, кто такой никак не выполнил домашнего задания, проводили промежуток времени ото своего разоблачения накануне звонка.

– Пусти, – пихнул Витьку Фундамент да вылез с подачи парты.

На столе у Чекушки выросла стопка чистых белых дневников во обложках. Все они были подписаны красивым почерком Лены Алфимовой: этак распорядилась Чекушка. В начале каждой четверти симпатия устраивала жуть долгие классные часы, если возьми всю пятнадцать минут заполнялось расписание. Дни получали домашние даты, равным образом страниц уж воспрещается было вырвать.

Двоечники привалились для «стене позора», окрашенной во ярко-зеленый цвет. Кто шаблонно уставился во окно, кто именно для картинки, кто такой во пол. Витька оглянулся для них равно торжествующе есть непристойный жест. Двоечники стали тихонько изображать ему кулаки.

– Итак, положение сегодняшнего урока – рамаяна Гоголя «Мертвые души», – основания Чекушка. – Вы однако сделано прочитали ее и…

И здесь во дверка забарабанили…

В коридоре поблизости от кабинетом раздавался топ да гомон, один человек подергал дверь, послышались шлепки брошенных в паркет портфелей.

– Изнутри закрыто, – прозвучало ради дверью.

– Там сидит, козел.

– Блин, девушка узкая, никак не посмотреть…

– Баскакова, твоя милость географа нового видела? Какой он?

– Да полоз побаще тебя…

Кто-то в открытую измененным голосом мерзопакостно закричал во замочную скважину:

– Географ, открывай, куда ему будет!…

– Рыжий, постучи ручкой, по образу завучиха стучит.

– Сам стучи. Чего, шестого нашел, да?

– Ты, блин, скотина, зачем мою ручку-то берешь?…

В дверца резким движением равным образом точно отстучали ручкой. Затем настала тишь – школьники ждали. А дальше грянул звонок держи урок.

Дверь распахнулась, чуть-чуть всего-навсего Служкин сдвинул шпингалет. В комната со ревом, воплями да грохотом ринулась орда девятиклассников. Впереди прорывались пацаны, пихая товарищ друга равно выдергивая изо давки портфели. Служкин не проронив звука сел из-за нестандартный стол. Девицы, проплывавшие мимо него следом ради пацанами, со интересом оглядывали нового учителя. Девятиклассницы во основном были крупные, а пацаны мелковаты, по образу ранняя картошка, да промеж них попадались редкие экземпляры величиной со Служкина.

Служкин ждал, временно всегда рассядутся. Школьники орали, деля парты. Наконец тотальный галдеж перешел во философский гомон, да огулом жанр ожидающе уставился для учителя. Служкин поднялся.

– Что ж, здравствуйте, девятый «вэ», – сказал он.

– Привет! – запищали из задних парт.

– Я вижу, разряд у вы развеселый, – заметил Служкин. – Давайте знакомиться. Меня зовут Викта Сергеевич. Я буду направлять у вы географию огульно год…

– А че невыгодный Сушка? – крикнули не без; задних парт. – Сушка баще!…

– Комментарии руки прочь рядом себе, – предупредил Служкин. – Иначе комментаторы вылетят из-за дверь.

На комментаторов чтобы повадки не было далеко не произвела никакого впечатления.

– Для уроков вас хорошенького понемножку необходима шаболда тетрадь…

– Тетра-адь?… – разом возмутились девицы от передних парт.

– Да, шаболда тетрадь, – подтвердил Служкин. – Для того, так чтобы вносить близкие умные мысли. Или глупые. Какие есть, на общем.

– А у нас никаких нет!…

– Раньше тетрадей далеко не нужно было!…

– Я, возьми фиг, никак не буду заводить, равно до этого времени дела! – заявил маленький, рыжий, носастый человек со хриплым пиратским голосом.

Голос сей звучал на общем хоре из первой секунды урока равно малограмотный умолкал ни для миг.

– Не будем заводить! – орали от задних парт. – Идите на баню!…

– Ти-ха!! – гаркнул Служкин. – Закрыть рты!!

Гам, равно как ржица подина ветром, волной приугас, пригнулся да безотлагательно вырос снова. Служкин храбро ринулся посередь рядов ко гудящей галерке равным образом махом врезался ногой во чью-то сумку, лежащую во проходе.

– Пакет-то че пинаете! – злобно рявкнула какая-то девица.

– Убери вместе с дороги! – огрызнулся Служкин.

– Новый купите, буде порвали… – нагибаясь, пробурчала девица.

Служкин двинулся дальше, однако гам, возвышающийся на кабинете, невыгодный имел эпицентра, который-нибудь дозволено было бы подавить, с целью замолчала равно периферия. Вокруг Служкина волоклась ореол относительной тишины, со всех сторон овеваемая шумом. Служкин обежал парты равно вернулся для столу.

– Есть габай класса? – свирепо спросил он.

– Нету! – празднично завопила галерка. – Есть! Мы совершенно старосты!

– Ергин староста, – выдал красно-желтый да носатый.

– Ергин, встань! – купился Служкин.

Никто далеко не встал, а всё-таки головы развернулись для неведомой точке.

– Ергин! – тоном ранее повторил Служкин.

– Вставай, тебе говорят! – услужливо закричали порядочно голосов. – Вставай, козел, оглох, сколько ли?

С задней парты на отверстие упал пацан, выпихнутый соседом. Служкин ждал, нонче симпатия поднимется. Пацан был щуплым, со чистосердечно кретиническим лицом. Он конфузливо улыбался да бормотал: «А че я-то?… Че я?…» Галерка ржала.

– Сядь! – велел Служкин равным образом схватил со стола хороший журнал. – Ладно, девятый «вэ», – сказал он. – Сейчас автор этих строк прочитаю оглавление класса, а вам меня поправляйте, если бы автор буду противоестественно держать фамилий… Агафонов!

– Патефонов! Телефонов! Солдафонов! – поправляли Служкина.

– Градусов!

Девятый «В» взревел с восторга.

– Только вякните чего, уроды! – заорал ржавый да носатый, вместе с хриплым голосом. Но вслед его задом мальчонок уж разинул рот, да рыжий, развернувшись, врезал ему кулаком на бровь. Пацан повалился назад, руша собой равно двум парты от визжащими девицами.

Служкин грохнул журналом в отношении стол:

– Встать всем!!!

Девятый «В» кривенько равно вразнобой поднялся.

– Задние парты тоже!!! – гремел Служкин. – Подровнять ряды!!! Сесть!!! Встать!!! Сесть!!! Встать!!!

Воспитание помимо чувств

– Вы что, курили здесь, Виктуся Сергеевич? – спросила Угроза.

– Э… – растерялся Служкин. – Я во окно… Окно открывал…

– Викта Сергеевич, ваш покорный слуга попрошу вам лишше ни в жизнь безвыгодный шмалить во кабинете. Это школа, а, извините, невыгодный пивная. И вообще, попрошу вам безграмотный изображаться ученикам от сигаретой. Наши мелкота равно минуя того порядочно распущенны, с целью сызнова да учителя подавали им дрянный пример. Как у вы прошел физра на девятом «вэ»?

Заля Борисовна как черепаха оглядела кабинет: сдвинутые парты, стоящие во полном беспорядке стулья, мятые бумажки получай полу.

– Отвратительно, – исподлобья признался Служкин.

– А во нежели дело? – неестественно удивилась Заля Борисовна.

– Никакой дисциплины, – пояснил Служкин.

– Учителя говорили мне, что-то у вам огульно нотация во кабинете был какой-то шум. Отчего а у вам недостает дисциплины? Вы – наставник новый, ребята ко вы безграмотный привыкли, должны бояться да восседать смирно.

– Что-то во отнюдь не заробели…

– Видимо, Викта Сергеевич, ваша милость самочки во этом виноваты. Дисциплина получи уроке вечно зависит ото педагога. А учительница – сие человек, какой-никакой невыгодный всего только знает родной предмет, хотя умеет равно других заградить его знать. Это искусство приобретается всего лишь на специальном высшем учебном заведении – педагогическом институте. Если вас никак не довелось выучиваться там, ведь малограмотный овчинка выделки стоит схватываться вслед за дело, которое вам безоговорочно безвыгодный сможете сделать.

– У меня создалось впечатление, что-нибудь девятый «вэ» просто-напросто отчаянно удержать, – заявил Служкин. – Это какая-то зондер-команда…

– Это ваше исключительно личное впечатление. У других педагогов вопросов вместе с дисциплиной на девятом «вэ» малограмотный возникает. Дети вроде дети.

– Я старался… – начал обеливаться Служкин. – Сперва увещевал, позднее орал… Не желательно устанавливать двойки во главнейший но урок…

– Двойки следует установлять вслед за безденежье багаж у ученика, а малограмотный следовать абсентеизм педподготовки у учителя. А орать, что ваша милость выразились, возбраняется ни на коем случае. Дети равным образом на флэту испытывают хватает стрессов. Школа должна приспособлять недочеты родительского воспитания, а безграмотный вторить их да тем паче отнюдь не усугублять.

– Школа безвыгодный педагогический дом, моя особа учитель, а никак не нянька, – возразил Служкин. – Когда во классе тридцатник персона равно до сей времени стоят получай ушах, в таком случае грешно откорректировать чье-то воспитание. Проще сих нескорректированных изгнать, с намерением остальных никак не перекорректировали.

– Вы сказали, зачем на этом месте безграмотный воспитательский дом, а школа? – разозлилась Угроза. – И вы, Тора Сергеевич, считаете, аюшки? первостатейный сноровка обучения ребенка во школе – сие попялить его изо класса? Странные у вам взгляды. Дети приходят на школу учиться, что ваш брат заметили, а ваша задание – посоветовать их. Как вас их вправлять мозги – сие занятие вашего опыта да профессиональной подготовки, да малолеток безграмотный виноват, коли вам таковых малограмотный имеете. В конце концов, вас ради ваше способность княжество платит деньги, а вы, если бы болтать объективно, попросту прикарманиваете их, если выгоняете ребенка после дверь. Я вроде завуч не смейте вас подобные методы работы.

– Я понял, Заля Борисовна, – покорился Служкин. – А что, кое-кто девятые классы такие же, в качестве кого этот?

– Абсолютно.

– Что ж… – попробовал направляться получай мировую Служкин. – Как говорится, первоначальный блинец комом…

– Нет, победитель Сергеевич, – из ледяным торжеством осадила его Угроза. – Для школы такая монтаж неприемлема. Мы далеко не можем себя разрешить ни одного блина комом, тем сильнее – первого.

Сашенька

После работы Служкин сделай так отнюдь не домой, а во Старые Речники. Район был застроен двухэтажными бревенчатыми бараками, похожими возьми фрегаты, вытащенные получи и распишись берег. Прощально зеленели палисадники. Ряды потемневших сараев стояли объединение бархот на гигантских осенних лопухах. Служкин вышел получи и распишись холодный стремнинный прибрежье Камы равно поверху направился ко судоремонтному заводу. Высокая облачная конфигурация просвечивала насквозь тихую воду реки. Алые бакены издалека казались рябиновыми листьями. Узкая траверс подковой охватывала затон. Под ветвями старых, высоких тополей получи и распишись дамбе, отражаясь во коричневой, стоячей воде затона, застыли белые теплоходы.

Краснокирпичное, дореволюционное сооружение заводоуправления хмуро вздымалось по-над крутояром, похожее ведь ли бери Брестскую крепость, в таком случае ли получи обвитое жилами могучее внутренность древнего мамонта. У входа на густее акаций заблудился затрепанный Ленин.

В конструкторском бюро, увидев Служкина, приоткрывшего дверь, какая-то девочка крикнула на глубину помещения:

– Рунева, ко тебе жених!

Служкин дожидался Сашу получи и распишись лестничной площадке у открытого окна. Тихо улыбаясь, Саша прикурила с его сигареты. В ее красоте было нечто грустное, точно бы отцветающее, как бы примерно красивой Саша была новейший день.

– Чего твоя милость приближенно целый век неграмотный заходил, Витя? – укорительно спросила она. – Я согласно тебе в такой мере соскучилась…

– Закрутился, – смущенно пояснил Служкин. – И класс каста еще…

– Школа, география… – мечтательно сказала Саша. – Ты, Витя, ввек был романтиком… Амазонка, Антарктида, Индийский океан… Вот укатить бы тама с всей здешней фигни – осточертело все…

Из затона донесся ревун корабля.

– Что у тебя новенького? – спросил Служкин.

– А сколько у меня может быть? Ничего. – Саша пожала плечами равно вздохнула. – С соседями по мнению малосемейке ругаюсь так точно картошку чищу…

– Как ухажеры? Рыщут?

– Какие тутовник ухажеры? – усмехнулась она. – Вотан какой-то на последнее момент клеится, безусловно почто толку?

– Нету толка, в некоторых случаях во заду иголка, – подтвердил Служкин. – А который он, твой взыскан судьбой избранник?

– Мент, – убито созналась Саша.

– Какой позор! – со досадой сказал Служкин. – А наравне но я?

Женщина, смеясь, уткнулась головой во плечо Служкину.

– Хорошо вместе с тобой, Витя. – Она поправила ему крепь рубашки. – Рядом со тобой в такой мере легко… Расскажи, равно как после наши?

– Наши иначе ваши? – с подстебом спросил Служкин.

Саша потерлась виском что до его подбородок.

– Ваши здорово поживают, – сообщил Служкин. – Развлекаются, обольщают, гроши делают. Вчера зашел для вашим равным образом увидел у них почти кроватью всеобщий карман пустых банок из-под пива – выбежал на слезах. Я туточки внове подсчет произвел: если бы ми малограмотный вдрызг да далеко не есть, а всю зарплату сверху машину откладывать, ведь автор накоплю нате «запор» после сто полсотни банан года. А Наде, вопреки возьми целый ее меркантилизм, Будкин безвыездно так же далеко не понравился инда со своим автопарком. Надя сказала, что-нибудь возлюбленный – хам.

– Твоя Надя – умная женщина, – согласилась Саша.

– А симпатия говорит, в чем дело? дура, благодаря чего что такое? из-за меня замуж вышла.

– Ну да что, в чем дело? Будкин хам. Я сие знаю. Но сердцу невыгодный прикажешь.

– Все сохнешь? – серьезно, не без; сочувствием спросил Служкин. – Зря, Сашенька. Если для того тебя получи Будкине вселенная клиновидно сошелся – где-то все же клин-то клиновидно равно вышибают… Это великоватый намек.

– А моя персона ему письмишко написала…

– Угу. И моя персона определен во почтовые голуби, – догадался Служкин.

– И сие тоже… – смутилась Саша равно достала с кармана сложен взяв четверик раза тетрадочный листок. – Прочитай, пожалуйста, Витя… Мне беда мирово вкушать твое мнение… Прочитай вслух.

Служкин хмыкнул, взял листок изо ее пальцев равно развернул.

– «Я жуть устала вне тебя. Мне кажется, ась? наша распря – недоразумение, случайность. Она возникла с пустяка. Если твоя милость считаешь, который мы виновата, ведь автор согласна равно прошу прощения. Ты ми адски дорог равным образом нужен. Я тебя жду всегда. Приходи», – прочел Служкин.

Саша чутко вслушивалась на мецца-пиано собственных слов.

– Лаконично да поэтично, – сказал Служкин, складывая спланхноплевра да убирая во карман. – Дракула бы прослезился. Но неграмотный Будкин.

– Считаешь, сие бесполезно? – вздохнув, унывно спросила Саша равно задумчиво добавила: – Но фактически следует но как бы делать… Хоть бы ты, Витя, запретил ми это… Я бы тебя послушалась, честное слово. Ты но муж первостатейный друг.

– Дружбы в ряду мужчиной равно женщиной невыгодный бывает, – назидательно изрек Служкин.

– Ты ми расскажешь, что возлюбленный отреагирует нате письмо?

– Расскажу, – согласился Служкин. – Хоть сейчас. Начинать?

На крыше

– Недавно пишущий эти строки Руневу встретил, – нерасторопно сообщил Служкин.

– Где? – эдак а нерасторопно поинтересовался Будкин.

– А-а, случайно, – сказал Служкин. – У нее для работе.

Оба они, голые до пояс, лежали нате расстеленных газетах среди крыши. Они загорали сверху отцветающем солнцепек бабьего возраст равно пили пиво. Между ними стояла трехлитровая отмель равным образом раскуроченная капсель из-под молока, заменявшая кружку. Над ними держи шесте, во вкусе остов мелкого птеродактиля, висела телевизионная антенна, которую они всего только ась? установили.

– Сашенька тебе цидулька написала, – сказал Служкин.

– Не получал. Честное слово.

– Так возлюбленная его путем меня передала.

Служкин залез во мешок джинсов, достал листок да протянул Будкину. Будкин развернул его равным образом стал читать, держа возьми весу предварительно глазами, солнцу нате просвет. Читал симпатия долго.

– Не ссорился аз многогрешный вместе с ней, – сказал он, опуская письмо. – Это возлюбленная сверху меня обиделась. Когда мы свежий единовременно был у нее, в таком случае всякие ожидание развивал, по образу зимою буду получи и распишись горных лыжах кататься. А ее, естественно, никак не звал. Вот возлюбленная равно обиделась.

– А почему никак не звал-то? Трудно, что-то ли?

– Я бы позвал, этак симпатия чай поехала бы, дура… А после одни ботинки, как бы «Боинг», стоят. Где бы возлюбленная в всё-таки денег взяла? Явилась бы на каких-нибудь снегоступах получи валенках… Меня бы вслед за тем держи базе целое засмеяли.

Будкин приподнялся, выпил пива равно повалился обратно.

– Так сходи для ней, – посоветовал Служкин.

Будкин задумчиво начал подводить итог изо переписка самолетик.

– Неохота, – признался он. – Надоело ми со ней. Человек она, конечно, хороший, однако тоску для меня нагоняет.

Будкин ловким, точным движением запустил самолетик. Тот нырнул, вынырнул, полетел ради окраина крыши по мнению красивой нисходящей линии, пронесся по-над желто-зеленым ветхим тряпьем березок на сквере равно неожиданно сверх видимой причины кувыркнулся долу да исчез во тени, наравне на озере.

– Господин Будкин зажрался, – констатировал Служкин. – От экий чудесной девушки отказывается. Доиграется глава Будкин, точно. Имеет терема, а пригреет тюрьма.

Будкин захехекал.

– Руневой во тебя следует было влюбиться, Витус, – сказал он. – Вы бы побратим другу кристально подошли.

– Я примерно для кому отлично подойду, – безо ложной скромности ответил Служкин. – И отойду приблизительно же.

– Мне малограмотный такая деваха нужна, – мечтательно произнес Будкин, смотря во теплое небо, которое помаленьку изо глубины как бы начинало медлительно превращаться в ледышку в зиму. – Такая вот… – малопонятно сказал симпатия равным образом пошевелил пальцами. – Особенная…

– Такой большой, а на сказки веришь, – буркнул Служкин.

– Не-е, Витус, пишущий эти строки далеко не на сказки, моя особа на общежитие верю. Это отдельные люди верят во сказки. Вот девки, который кругом вьются, смотрят бери меня вроде в какого-то Хоттабыча: мои бабки, хаты, тачки, независимость моя – с целью них какое-то Лукоморье. Потому они в меня равным образом вешаются. А меня-то из-за во всем сим безвыгодный видят!

– А Сашенька видит.

– Рунева, наоборот. Она счастлива еще одним тем, зачем моя родимая меня родила. А автор сим в свой черед никак не исчерпываюсь. Руневой безвыездно равно: живи автор этих строк примерно на шалаше не без; голой задницей, возлюбленная всё-таки равняется боготворить будет. Только во шалаше пишущий эти строки себя признавать бы перестал. В общем, ни со пирушка ни со прочий стороны не имеется уважения для тому, сколько пишущий эти строки на себя ценю лишше всего: ко моему умению жить.

– Что сие ради умение? Умение финансы делать?

– Не только. С сим умением ваш покорный слуга организовал свою общежитие так, зачем ни через кого да ни через что-что отнюдь не зависю… завишу…

– Не зависею. А что-что ж на тебе, несчастном, тут ценят?

– Саму бытье ценят, Витус, а никак не искусность жить. Следствие, а неграмотный причину. А ми нужна такая женщина, с тем всё-таки сии жизненные блага ценила, а неграмотный рвалась вслед за ними да малограмотный плевала бы держи них. Чтобы из-за шмотьем меня видела равным образом уважала меня из-за то, зачем пишущий эти строки могу его иметь. И пользовалась бы во всем на меру – никак не переплачивала да неграмотный воровала. Короче, содержательница ми нужна, а малограмотный отымальщица равно никак не обожательница.

– Ну-у, – недоверчиво хмыкнул Служкин. – Давай ищи съеденные щи.

Вечером Служкин отправился на садик вслед Таточкой, но, отойдя с подъезда получи и распишись пяточек шагов, глядишь свернул от тротуара равным образом посредством обвехование полез во сквер. Забравшись во стланик поглубже, дьявол осмотрелся, подпрыгнул равным образом выдернул с листвы березки капельный хлопчатобумажный самолет.

Красная профессура

– Ну что, красная профессура, готовы? – неунывающе спросил Служкин.

Три передние парты в соответствии с его настоянию были пусты.

– За передние парты из листочками равно ручками садятся, – Служкин взял журнал, – Спехова, Старков, Кузнецова, Митрофанова равно Кедрин.

Служкин подождал, непостоянно перечисленные рассядутся, равно дал на каждого соответственно вопросу про индивидуальной проверочной работы.

– В вашем распоряжении двадцать минут. Не забудьте заключить листочки… Остальные открывают тетради равным образом записывают тему урока: «Экономическое зонирование СНГ».

– Опять писать!… – заныл девятый «А». – На литературе писали, для иностранном, держи алгебре…

– Опять, – нетерпимо подтвердил Служкин. – Иначе вам со своей болтовней ни аза безграмотный услышите равно синь порох невыгодный запомните.

– А наш брат равно что-то около отнюдь не запомним! – крикнул злой единица Скачков, открыл накануне из себя бери парте чемодан-«дипломат» равно засунул в середину голову.

– Давайте лучше, Витюня Сергеевич, пишущий сии строки полный нотация будем пребывать молча, зато далеко не будем писать, – улыбаясь, предложила красивая пятерочница Мария Большакова.

– Давайте скорее ваша сестра вполне предупреждение будете отсиживать не проронив звука равным образом будете писать, – внес контрпредложение Служкин. – Скачков, твоя милость что, уснул?

– А ми неинтересно, – бесцеремонно заявил с чемодана Скачков.

– А кому интересно? – удивился Служкин. – Мне, что-то ли?

– Так увольняйтесь, – из первой парты посоветовал долдон Старков, ждущий во медалисты.

– Кто ж если на то пошло моих малых деток равным образом старушку мамаша насыщать будет? – спросил Служкин. – Ты будешь? Или давайте так: ваш брат ми платите деньги, а автор этих строк вы отпускаю из урока да ставлю по всем статьям пятерки. Идет?

– Идет! – обрадовалась красная профессура.

– Тогда гоните по мнению штуке получи и распишись парту – равным образом свободны.

Денег у девятого «А» невыгодный оказалось.

– Значит, незачем спорить, – подвел плод Служкин. – Итак, продолжим. Смысл заголовка вас понятен?

– Нет, – разрозненно отозвалась красная профессура.

– Тогда записывайте: «Экономическое зонирование – сие раздел территории получи и распишись экономические районы». Теперь ясно?

– Нет, – сказала красная профессура.

– Да однако им ясно, они выделываются, – сказала Марина Большакова.

– Больше будут выделываться – вяще будут писать. Скачков, затем уроков малограмотный не обращай внимания отдать ми тетрадку. Я во журналец тебе ставлю точку. Пишем: «Экономический место – сие участок от преобладанием одной отрасли производства на экономике». Вот у нас во Речниках какая доминирующая киноотрасль производства?

– Самогоноварение! – крикнул не без; первой парты Старков.

– Старков, твоя милость пиши, а неграмотный языком чеши.

Вдохновленная Старковым красная профессура называла отрасли производства, вслед которые Речники необходимо было бы спалить напалмом.

– Ну, заводик у нас сверху Каме какой? – подсказал Служкин, переводя щебетанье сверху весомый лад.

– Транспортное машиностроение, – ответила Мария Большакова.

– Молодец, Маша, ставлю тебе точку, – одобрил Служкин.

– Ха! Машке Большаковой точку да ми точку? – возмутился во чемодане Скачков. – Несправедливо!

– Сейчас моя особа тебе переправлю… – Служкин склонился по-над журналом.

– Не-не-не!… – забеспокоился Скачков, вылезая наружу.

– Теперь откройте во учебниках карточная игра боец два, три равным образом пять, сравните их да попробуйте поделить территорию страны для экономические районы. Ну может статься бы наравне вы подарили страну, а ваш брат на ней налаживаете производство.

– А я отнюдь не хотим налаживать, – заявил Старков. – Мы страну сдадим во аренду иностранцам, положим они равно пашут.

– Уже чирик минут прошло, а ты, Старков, черкать покамест неграмотный начал.

– Да аз многогрешный вас настоящий злоба дня вслед за секундочку напишу, – пообещал Старков. – Вопрос-то какой-то тупой… Зачем, Витюха Сергеевич, наш брат весь учим эту ерунду, душевно устаревшую сто парение назад?

– Возьми, Старков, у Шакуровой труд да подождите во нем бери последней странице фамилии авторов, – посоветовал Служкин.

Весь сословие без дальних разговоров а начал увлеченно усваивать последнюю страницу, только лишь Шакирова стучала кулаком во широкую спину Старкова.

– Есть внутри авторов семейство Служкин?

Красная профессура, растерявшись, паки перечитала список.

– Есть! – со последней парты держи что ни есть событие крикнули двоечники безматерных равным образом безденежных, которым полагалось бы околачиваться безграмотный на десятом «А», а на зондер-команде.

– Нету меня, – со временем паузы, сказал Служкин. – Тогда моя особа неграмотный понимаю, Старков, зачем твоя милость задаешь оный урок мне.

Красная профессура возбужденно загомонила, пораженная отсутствием Служкина средь авторов учебника.

– Хорошая отмазка, – одобрил Старков, уничижительно перебрасывая руководство Шакировой.

– Итак, игра в карты посмотрели, – продолжил Служкин. – Теперь по мнению ним давайте попробуем назвать, например, сельскохозяйственные районы.

Красная профессура перечислила всегда районы, которые нашла, в волюм числе и Крайний Север вместе с вечной мерзлотой.

– Молодцы, два, – оценил Служкин. – Ставим цифру один, пишем капельный заголовочек: «Сельскохозяйственные районы». Ниже ставим буковку «а». Первый фактор, с которого зависит вырабатывание во районе сельского хозяйства. Какой мотиватор вас можете назвать?

Скрипя, пробуксовывая, занятие ехал дальше.

– Все, пора прошло, – напоследках объявил Служкин, шествуя для первым партам.

Старков вмиг протянул кучно исчирканный листок. Красная ото брожение Спехова отчего-то задорно строчила. Милая, глазастая троечница Митрофанова встала, подала бумажку равным образом сказала:

– А моя персона только почто не шиш никак не написала, Витя Сергеевич.

– Плохо, Люся. Поставлю кол.

– Дак че, вы а хуже, – усаживаясь бери свое место, расстроенно сказала Митрофанова. – Колы на журналишко оценивать нельзя. Придется вас со мной за уроков сидеть, нахлобучивать меня получи тройку.

– А твоя милость ми куда нравишься, Митрофанова. Ну, в качестве кого девушка. Я со тобой в дальнейшем уроков от удовольствием встречусь.

Красная профессура ахнула, Мария Большакова смутилась, а двоечники Безматерных да Безденежных заржали.

– Вам с целью сего география равно нужна, – сатирически заметил Старков. – Вы-то как например бери Люське женитесь, а нам география сверху что?

– Дурак, – сказала Митрофанова Старкову.

– Конечно, – согласился Служкин. – Вас на загсе шишка на ровном месте невыгодный спросит по отношению факторах размещения нефтедобывающей промышленности…

– Вот! – обрадовался с чемодана Скачков. – Чего если на то пошло их учить?

– У нас общий категория со гуманитарным уклоном, – пояснил Старков. – Зачем нам экономика? Мы будем вольные художники.

– Вольный богомаз – сие босоногий сапожник, – возразил Служкин. – Все умеет, нисколько малограмотный имеет. Я равным образом был непринуждённый художник, а, равно как видите, сверх географии никак не прожил.

– А что такое? ваша сестра делали? Стихи писали? – никак не унимался Старков.

– Маненечко было, – кивнул Служкин.

Двоечники Безматерных равным образом Безденежных с смеха сползли вниз.

– Почитайте… – улыбаясь, попросила Марина Большакова.

– Да ваша милость их знаете… – отмахнулся Служкин. – Они во учебнике литературы напечатаны. Под псевдонимами.

– Ну почитайте! – заныла красная профессура. – Нам сам черт безвыгодный читал!…

Служкин посмотрел сверху часы: высшая отметка минут давно конца урока. Закончить свежий вещество возлюбленный всё-таки эквивалентно бы никак не успел.

– Хорошо, моя особа почитаю, – согласился он. – Но между тем вам пункт изучите в родных местах сами, а получи и распишись следующем уроке по части нему – проверочная.

Класс гневно взвыл.

– Искусство требует жертв, – пояснил Служкин.

– Да ладно, а вы! – обернувшись ко всем, крикнул Старков. – Подумаешь – проверочная! Напишем! Читайте, Витюха Сергеевич.

В кабинете воцарилась благоговейная тишина. Служкин сел нате стол.

– Этот логаэд мы сочинил на девятом классе ко дню рождения одноклассника по части фамилии Петров. Петров был целый отличник, комсорг школы равно по сию пору такое. Называется октаметр «Эпитафия Петрову». Для тупых поясняю: автоэпитафия – сие надгробная надпись. Стих адски простой, смысла нет, рифмы тоже.


Помедли, вероятностный прохожий,
У сих гранитных плит.
Здесь интрузив Петрова Алеши
В дубовом гробу лежит.
Петров возьми общем фоне казался
Чище, нежели высокий снег,
И разом сверху него равнялся
Каждый вонючий человек.
Но один раз однова на ране
На самом рассвете из-за ним
Пришел иуда Служкин
И целая шебло со ним.
Сказал ему Служкин: «За совесть,
За масса добрых дел
Окончена твоя описание
Последней главой „Расстрел“».
Петров сие выслушал заносчиво
И кофта порвал получай груди:
«Стреляй же, империалистический агрессор,
От красных тебе неграмотный уйти!
А проживание моя песнею стала,
Грядущим с рельсовых строк,
И сверху пиджаке капитала
Висит поуже выше- плевок!»
Поднял обрез близкий Служкин
И пулю во Петрова всадил,
И рухнул Петров около грамотой,
Которой его райком наградил.
Застыньте, потомки, строем,
Склоните знамена вниз:
Душа Петрова-героя
Пешком пошла во коммунизм!

Стихи красной профессуре зверски понравились, а вона проверочная вещь сверху следующем уроке вместе с треском провалилась.

Ветка

Служкин позвонил, сперва ради дверью было бог тихо. Потом по неизвестной причине раздался грохот, равным образом дверца высунув язык распахнулась.

– Привет, сие я, твой пупсик, – входя, сказал Служкин.

– Витька-а!… – закричала высокая даваха на мелких черных кудряшках да повисла у него получай шее.

Служкин ногой захлопнул ради с лица дверь. В прихожую изо комнаты вышел неприветный мальчонок парение пяти.

– Здорово, Шуруп, – сказал Служкин, ссаживая девушку.

– Чего твоя милость ми принес, мужик Витя? – за единый вздох спросил смотрит волком мальчик.

Служкин порылся на карманах куртки равно вытащил пластмассового солдатика – монстра со собачьей мордой, на шипах, на шлеме, со бластером.

– Ты ми такого уж дарил, исключительно некто был зеленый, во вкусе понос.

– Шурка! – крикнула мама. – Грубиян, огулом во своего папашу!

– Ну, выкладывай обратно, – предложил Служкин. – Сам шалить буду.

– Фиг, – подумав, ответил мальчуган равным образом ушел во комнату.

Служкин начал лишать куртку да поинтересовался:

– А муж где?

– Колесников-то? На работе, идеже а еще?

– Слава богу, – сказал Служкин равно вытащил с куртки бутылку.

– Витька! Ты воще!… – выхватывая бутылку, закричала женщина. – Портвяга! Я сто полет еще мечтала нажраться! Пошли!

Проходя на кухню, Служкин вяло заметил:

– С одного флакона неграмотный нажремся, Ветка.

– А твоя милость Татку изо садика семо приводи, а ваш покорный слуга сей поры покамест сгоняю. Татка но окей из Шурупом играет…

– Нельзя, Ветка, – вздохнул Служкин, открывая бутылку.

– Жаль, – разливая портвейн объединение чашкам, призналась Ветка. – Ну, наравне дальше у тебя во школе? Молоденькие-то училки есть?

– Есть, несомненно малограмотный оборона мою честь, – выпив да закурив, волей-неволей сказал Служкин. – Лучше твоя милость рассказывай. Как тама твой любовник-то? Все покамест на кинокартина тебя фотографировать хочет?

– Козлов-то? Козел – спирт равно поглощать козел, – вместе с чувством произнесла Ветка. – Я его еще послала, куда как безграмотный ходят поезда. Я теперь, Витька, на другого влюбилась. В летчика. Точнее, бывшего летчика. Ему Колесников менял пьяные гостиница получи обычные, дьявол равным образом пригласил во гости. Колесников меня вместе с на вывеску взял. Сам нарезался равно упал подина стол, а пишущий сии строки не без; сим летчиком заперлись на ванной да трахались. Я по неизвестной причине боюсь, стрела-змея неграмотный залетела ли автор этих строк тогда?…

– Хорошенькое деяние – на ванной, – безрадостно пробормотал Служкин. – Залетайте на самолетах «Аэрофлота»…

Из комнаты глядишь раздался низкий рев. Ветка чертыхнулась, вскочила равно убежала. Служкин сызнова закурил равно открыл окно.

Веткин хижина стоял под боком через берега Камы, ото черного, мрачного котла затона. Служкин курил равно смотрел, на правах мимо дебаркадера, мимо разведенного наплавного моста, можно подумать бы пренебрежительно оскалившись, проплывает высоконький равно продолговатый речной лайнер, возвращающийся в стоянку впоследствии навигации. Лайнер медлительно плыл около яростным золотом зарослей держи дамбе, с которого основа жизни отмелей казалась древесного цвета, примерно коньяк. Плыл мимо рыжих склонов, идеже валялся заржавый имущество – тросы, мятые бакены, какие-то гнутые равным образом рваные конструкции, содранные не без; кораблей.

Вернулась Ветка, равно Служкин выбросил окурок.

– Как после этого у вам условия со Надькой? – спросила Ветка, опять-таки разливая портвейн.

– Все чики-пуки, – сказал Служкин и, подумав, добавил: – Недавно порешили ты да я от ней оборвать наши постельные встречи, вона так. Ей неохота… ага да ми неохота. Взяли равно завязали.

– Хоба-на! – изумилась Ветка, вытаращив глаза. – И из кем ты?…

– Ни вместе с кем.

– Ни кукиш себе! – Ветка хлопнула полчашки портвейна. – А каста твоя дура, что ее… Ру… Ру… ну, Сашенька.

– Рунева, – подсказал Служкин. – Она Будкина любит.

– Ну равным образом что? – начистоту безвыгодный поняла Ветка.

– Да разве тебя… Не объяснить. Нет, да все.

– Заведи любовницу, – посоветовала Ветка.

– Заведу, – согласился Служкин. – Тебя вот.

– А что? Классно! – оживилась Ветка. – Будем опять, в духе тогда, за школы, помнишь? Зашибись было! Ты никак не загружайся про этого. Подумаешь! Наплюй. Я-то тебя люблю, Витька, честно. С седьмого… нет, от девятого класса. Я тебе позвоню, в духе всего-навсего Колесников свалит куда-нибудь для подольше. Приходи – оторвемся, равно как раньше!

– Приду, – кивнул Служкин. – Оторвемся, конечно. Заедет равно для мои баз «КамАЗ».

…На Новый годок старики потащили Витьку от собой ко друзьям. Там но оказалась со своими родителями Веткина с восьмого «Б». Их обоих, чтоб никак не мешали, отправили во дальнюю комнату бросить взгляд «Голубой огонек». До сего Витька от Веткой пусть даже никак не здоровался, инда невыгодный знал, по образу ее зовут, взять хоть равным образом видел на школе всякий день. Витька безгласно повалился в диван, закутался во покрывало равно стал впериться телевизор. За стеной раздавалась музыка, бряцание посуды, смех, пришаркивание ног.

Ветка сидела получай стуле, однако ей было плохо видно. На экране из визгом плясали толстые женское сословие во полушубках да кокошниках. На них падал бутафорский снег. Ветка встала, закрыла дверь, щелкнула задвижкой равным образом села рядом ко телевизору держи диван. Потом симпатия сказала, ась? ей холодно, равно укрыла колени уголком пледа. Потом сбросила тапки равно забралась около плед. Она первая притиснулась для Витьке равным образом полезла руками. Витька также потащил начинай подъем ее юбку. До самого конца «Голубого огонька» они возились наперсник не без; другом. Потом попробовали предпринять безвыездно на правах взрослые, только ни аза безвыгодный вышло. Потом Ветка уснула, да Витька, отвернувшись, также уснул.

Никакой дружбы впоследствии сего в кругу ними отнюдь не началось, как бы равно далеко не было сносно вовсе. Они как прежде отнюдь не разговаривали равным образом никак не здоровались, токмо присутствие случайных встречах во школьных коридорах Ветка начинала держаться за бока равно как ненормальная. Витька делал вид, что такое? ее гордая усмешка для нему безграмотный относится, и так самостоятельно в глубину недоумевал равным образом пусть даже чувствовал себя уязвленным невразумительно почему.

Лена

Серым поутру Служкин вышел с подъезда, ведя следовать ручку Тату.

– Папа, а ваш покорнейший слуга безвыгодный хочу во садик, – сказала Тата.

– А мы хочу, – признался Служкин, останавливаясь закурить. – Не понимаю, вследствие этого бы нам со тобой невыгодный поменяться?… Ты будешь двигаться вслед за меня нате работу?

– А вслед за тем бьют? – поинтересовалась Тата.

– Бьют, – без обмана ответил Служкин. – А тебя на садике или бьют?

– Меня Андрюша Снегирев мучит. Щипает, толкает…

– Дай ему на рог, – посоветовал папа.

– Он Марине Петровне нажалуется.

– Тогда хозяйка в него нажалуйся.

– Он снова резче меня морить будет.

– Да-а… – протянул Служкин. – Заколдованный круг. Ладно, моя персона поговорю со его мамой. Ты ми покажи ее, хорошо?

Они остановились у перекрестка, получай котором лежало звездообразное озерко грязи. Посреди него на буром тесте плотоядно буксовала иномарка, выбрасывая из-под колес фонтаны. Служкин взял Тату подо мышки равно перенес возьми разный тротуар, за облаками задирая колени.

– Папа, а твоя милость ми купишь под вечер жвачку вместе с динозаврами?

– Куплю, – пообещал Служкин.

– А во зоопарке динозавры есть?

– Нету. Они вымерли давным-давно.

– А с какой радости они умерли?

– Съели дружок друга впредь до последнего.

– А последний?

– Последний сдох с голода, оттого что-нибудь некого лишше было есть.

– Папа, а они были злые?

– Да наравне сказать… – задумался Служкин. – По большей части они были добрые. Некоторые ажно слишком. Но добрых съели первыми.

Служкин да Тата завернули на пропилеи садика, равным образом Тата, вырвав ручку, побежала для дверям. В длинном голубом плащике да синей шапочке симпатия была похожа получай колокольчик.

Служкин вдогон из-за Татой вошел на раздевалку. Здесь была токмо одна мама, которая возилась вместе с сынишкой. Служкин посадил Тату для стульчик, опустился нате корточки да стал расшнуровывать ей ботинки.

Сзади подошел мальчишка вместе с игрушечным пистолетом.

– Я тебя жаштрелю, – сказал он, наводя ракетница получи и распишись Тату.

Тата трусливо глядела возьми Служкина.

– Андрюша, шагом марш ко мне, – позвала мама, равным образом малец отошел.

– Папа, сие Андрюша Снегирев, – сказала Тата.

– М-м?… – удивился Служкин. – Понятно теперь…

Он переодел Тату равным образом убрал совершенно уличное во шкафчик вместе с елочкой держи дверке. Тата слезла со стула, Служкин поцеловал ее во щеку, равно Тата побежала во группу. Оттуда донесся ее серебристый крик:

– Маша Петровна, здравствуйте!…

Служкин подошел ко маме Андрюши Снегирева равно дружелюбно сказал:

– Бойкий у вам мальчик.

– Да уж… – ответила дамочка оборачиваясь.

– Лена?… – изумленно спросил Служкин.

– Витя?… – растерялась женщина.

Она словно по мановению волшебного жезла опустила голову, застегивая сыну рубашку, же Служкин видел, что порозовели мочки ее ушей. Пораженный, Служкин молчал.

– Беги, Андрюша, – сказала Лена равным образом легонечко шлепнула сына.

Андрюша побежал во группу, по части дуге обогнув дядю. Лена да Служкин переглянулись равно в полном молчании вышли получи и распишись крыльцо.

– Ты, значит, сегодня Снегирева, а невыгодный Анфимова…

Лена покаянно улыбнулась.

– А ми Андрюша говорил: «Тата Шушкина, Тата Шушкина»… Я думала – Шишкина иначе говоря Сушкина…

– Или Пушкина. Сколько полет да мы из тобой не без; тобой малограмотный виделись?

– Со школы, – бесшумно сказала Лена.

– А твоя милость всё-таки такая а красивая… – задумчиво произнес Служкин. – Только располнела…

– А твоя милость по сию пору таковой а грубиян, – ответила Лена.

– Извини, – смутился Служкин.

– Ничего. – Лена ласково коснулась рукой его локтя. – Это моя особа задним числом Оли введение толстеть.

– Какой Оли?…

– Дочки Оли. У меня покамест дочка есть. Годик вместе с небольшим.

– Вот тебе равным образом раз… – только лишь да есть ась? высказать Служкин, да словно по волшебству поправился: – То снедать во тебе да два…

Лена засмеялась. Голос у нее был деликатный равным образом слабый.

– Мне спешить надо, Витя, – пояснила она. – Дома от Олей мужчина сидит, а ему держи работу. Ну… накануне свидания.

Она покамест единовременно улыбнулась Служкину равно пошла для воротам садика: светловолосая симпатичная невеста девушка на дешевом, мутно-бордового цвета плаще. Женщина, а малограмотный барышня да тем больше малограмотный девочка, какой-нибудь ее знал, а следом помнил Служкин.


…До репетиции клуба «Бригантина» Витька околачивался на школе. Он на отлете слонялся в области пустым коридорам, рассматривал тысячу присест виденные плакаты, с интереса зашел во бабский туалет, потолкался во двери кое-каких кабинетов, на спортзал. Наконец возлюбленный увидел вдалеке Лену Анфимову равным образом Колесникова. Неизрасходованная деятельность забила на нем ключом. Несколько минут спирт вкладывая душу шпионил, прячась вслед за углами да во нишах. Потом Леночка равным образом Колесников уселись получи подоконник черной лестницы, равным образом Витька беззвучно обогнул их за верхнему этажу, сверху цыпочках прокрался получай лестничную площадку надо ними. Негромкие голоса на тишине звучали основательно отчетливо.

– Ну да что? – спросил Колесников.

– Ничего, – ответила Лена.

– Они да невыгодный собирались.

– А ми какая разница?

– Ну… значит, твоя милость остаешься дома?

– Дома.

– А в духе касаясь мои предложения?

– Какого?… А-а… Я отнюдь не знаю… Ну извини… Мне страшно…

– Чего страшного-то? Со мной же, безвыгодный вместе с кем-то.

– Все равно… Давай во второй раз…

– Фиг ли на другой-то, Ленка? Когда некто будет?

– Ну, будет, наверное…

– Ага, «наверное»… Фиг ли миг тянуть?

Леночка молчала.

– Ладно, ваш покорный слуга приду, – напоследках понизив голос сказала она.

Витька отошел равно перевел дыхание. В дойки его ныла тоскливая ревность. Обидно, сколько Колесо весь а подбило Леночку бери какое-то совместное дело. Ну равным образом фиг. Витька разозлился равно пошагал прочь.

Вечером, если Витька ничуть было собрался исходить для Будкину, на калитка позвонили.

Витька езжай замыкать равным образом увидел Колесникова.

Витька поуже устал делать большие глаза житейской простоте Колесникова. Колесо был горазд денно передраться со человеком, а вечерком надвинуться цыганить у него, скажем, ровер покататься.

Колесников прошел получай кухню равным образом стал наливать себя чай.

– Родичи-то твои эпизодически приедут? – спросил он.

– В субботу.

– Везет тебе. Мои в свой черед обещали унестись ко бабке во деревню, а днесь передумали, козлы. А автор сейчас одну бабу пригласил для себя домой. Чего ей в настоящий момент скажу, а?

– Какую бабу? – неприветливо спросил Витька. – Анфимову, который ли?

– Ну.

– Она бы до этого времени непропорционально никак не пришла, – что-то сказал Витька.

– С хуй ли? – хмыкнул Колесников. – Обещала уже, понял?

Витька помрачнел. Злоба держи Леночку, получи сего дурака Колесникова разъедала ему душу.

– Это ото квартиры ключи? – спросил Колесников, цапая вместе с подоконника связку. – Дай ми поперед завтра, а? У тебя но до сей времени родительские ключи есть, да?

– Положи нате место! – вскипел Витька.

Колесников бойко сунул ключи на карман.

– Че ты, – хихикнул он. – Потом отдам, невыгодный посею. Ты а под вечер всегда так же со Будкиным блудить пойдешь, а аз многогрешный семо из Анфимовой приду…

– Не пущу моя персона тебя на квартиру! – возмущался Витька, невыгодный решаясь силком выдирать у Колесникова ключи.

– Ничего автор этих строк твоей квартире безграмотный сделаю! Как пацана прошу… Или твоя милость че, влюбился на Анфимову, да? Она а страшная, ее держи горке аж мять ни одна собака отнюдь не хочет. Влюбился, да?

Сердце у Витьки горько заколотилось, а мысли смешались. С Колесом век так: отнюдь не поймешь почему, однако ввек делаешь то, ась? ему надо.

Колесников посредственно похлопал себя по части карману от ключами равно с другого кармана вытащил пачку презервативов.

– Зырь, – предложил он.

Он распечатал один, натянул его бери палец, повертел пальцем преддверие глазами равно заржал, что во жизни ни ложки смешнее безвыгодный видел.

– Я их у тебя оставлю, – сообщил он. – А в таком случае кабы мои праотцы найдут их, меня по отношению ко всему зарежут. За что, спрашивается? Радоваться нужно, зачем сынуля ими пользуется, а далеко не без труда так.

Колесников открыл холодильник да положил презервативы на дверку.

– Тебе Анфимова всегда в равной степени неграмотный даст, – глухо сказал Витька.

– Даст, – авторитетно заявил Колесников. Подумав, возлюбленный как за каменной стеной добавил: – Ну, малограмотный даст, что-то около мы ей отсосать велю.

Этот болтовня каждым одно слово бил Витьку подо дых. Он сидел скорчившись, молча. Колесников шумно хлебал чай.

– Колесников, а тебе самому кто-нибудь предлагал пососать? – мертвым голосом спросил Витька.

– Еще, Витек, безвыгодный нашлось такого резкого парня.

– Колесников, а пососи у меня, – предложил Витька.

Наконец Колесников отвалил, выбросив презерватив, какой симпатия натягивал получи и распишись палец, во мусорное ведро. Витька достал его оттуда, завернул на бумажку да сунул на карман, дай тебе присутствие случае выбросить. Мама из папой, наверное, равно как его зарезали бы, разве бы увидели во ведре презерватив.

Потом лично во одежде Витька забрался почти конверт равным образом затащил вместе с с лица магнитофон. Он поставил кассету Высоцкого равным образом слушал ее долго-долго. Постепенно ему становилось легче. Это его на санях увозили для пропасти кони. Это его, расписанного татуировками зэка, парила на бане хозяюшка. Это симпатия уносил нате руках изо заколдованного нить Леночку Анфимову.

Витька вылез из-под одеяла равным образом трогай тушить суп. Он рассчитывал, ась? шнурки будущее вернутся к родным пенатам да возлюбленный их моментально накормит. Не было всего-навсего хлеба. Разделавшись от супом равно выключив газ, Витька оделся, взял денюжка равно авоську равно трогай на магазин.

Купив хлеба, Витька прежним хорошенько направился обратно. Он сейчас примерно вышел со территории Кирпичного Завода, по образу встречу ему попались три пацана, которые заступили дорогу.

– Ты откуда? – спросил один. – С Речников?

– Из Кировского поселка, – соврал Витька, ото страха облившись потом. Голос его сделался тоненьким. Кировский населенный пункт был нейтрален равно ко Речникам, да ко Кирпичному Заводу.

– Ну, с Кировского, – хмыкнул одинокий изо «кирпичей». – А ась? зассал тогда? – спросил некто напрямик.

Витька далеко не сообразил, что-то ответить, равно влип.

– Деньги есть? – осведомился «кирпич».

– Нету… – пропищал Витька.

– Дай ему во рыло, Пона, – предложил сам с «кирпичей».

«Кирпичи» ухватили Витьку равным образом обшарили карманы. Деньги они взяли себе, а ключи через квартиры равно прочую ерунду, зачем нашлась, бросили во грязь. Водан изо «кирпичей» развернул выбранный с Витькиного кармана канцелярский ком да обнаружил во нем презерватив.

– Зырь, мужики, – озадаченно сказал возлюбленный да спросил у Витьки: – Ты что, с Борозды идешь, сколько ли?…

– Ну, – ответил Витька, понятки безвыгодный имея, кто такой такая Борозда.

– И симпатия тебе дала?

– Еще да во пасть взяла, – ляпнул Витька.

«Кирпичи» маленько притихли.

– Ладно, целковый я возьмем, а остальное – на, – порешили они, возвращая Витьке сдача равно поднимая ключи. – И пуще нам безвыгодный попадайся, понял?

«Кирпичи» обогнули Витьку равно пойдем дальше. Витька изнеможенно поплелся домой. Несмотря в чудесное спасение, радости у него малограмотный было. Он шел да понуро считал, идеже равным образом который его может побить. «Кирпичи» – раз, шестнадцатая рассадник – два, вслед дорогостоящий – три, детдомовские – четыре, Бизя да его кодла – пять, вслед за гаражами – шесть, пэтэушники – семь, ну-кася равно так, вообще, бедно ли резких бывает…

Первое, зачем услышал Витька, нет-нет да и вошел во особый подъезд, – сие бравурный гик Колесникова равным образом звякание ключей. Витька безотлагательно вспомнил, почто гнусное Колесо уволокло ключи через его квартиры, собираясь вечере затащить семо Леночку Анфимову. Мгновенно разъярившись, Витька винтом взвился нате родной этаж, так увидел всего лишь закрывающуюся дверь, а ради ней – спину Колесникова. «Значит, Лена как ни говорите пошла!…» – из ужасом да отчаяньем подумал Витька, хватая дверка вслед за ручку.

– Стой, Колесников! – крикнул он.

Колесников оглянулся, увидел Витьку, шепнул хоть сколько-нибудь во глубина квартиры равным образом горошком выбежал бери площадку. Дверь симпатия прикрыл да прижал задом.

– Ты чего? – аффектированно ухмыляясь, спросил он.

– Ты но говорил, вечерком придешь… – задыхаясь ото подъема, сказал Витька.

– А без дальних слов что, утро, что-нибудь ли?

– Я это… – замялся Витька. – В общем, не велено ко мне…

– Предки приезжают? – смятенно спросил Колесников.

– Нет… Я сам… невыгодный хочу, понял? – бормотал Витька, переминаясь из лапти получи и распишись ногу равно безграмотный смотря Колесникову на глаза.

– Ты чего, офигел, Витек? – обиделся броско ободрившийся Колесников. – Сперва «давайте приходите», дальше «пошли вон»! Так пацаны невыгодный поступают!

Колесников в глазах обретал напор.

– Не хочу я, чтоб ваша милость тут… – неуверенно повторил Витька.

– Ага, неужели – ща! – взмахнул руками Колесников. – Ты чего, Витек, баба, который ли? Захлыздил? Анфимова равно так безвыгодный боится, а ты!… Не кани, оборона это, вдобавок наших, шишка на ровном месте невыгодный узнает – вокабула пацана. Чего аз многогрешный Анфимовой-то скажу? Служкин, мол, козел, «уходите» говорит? Чего твоя милость прежде ней позоришься-то, на правах защеканец? Она кому расскажет, аюшки? твоя милость зассал, круглым счетом пацанам вместе с тобой здоровкаться неловко будет! Ладно, отнюдь не трусь, пишущий эти строки никому безграмотный скажу – слово.

Витька сопел равным образом молчал, стертый из толку.

– Или твоя милость непосредственно вместе с Анфимовой хотел? – Колесников попытался зайти Витьке во лицо. – Так возлюбленная со тобой далеко не пойдет, Витек. Я ее спрашивал насчет тебя, симпатия говорит, сколько твоя милость общо какой-то пробитый, чухан, короче. Ну, во общем, несмышлеха она, ни винная ягода во людях неграмотный понимает.

Колесников приоткрыл плита равно спиной полез на щель. Витька стоял получи площадке неподвижно, молча, потупив голову.

– А твоя милость ко Будкину иди, – посоветовал Колесников да захлопнул дверь. Потом возлюбленный опять-таки приоткрыл ее да добавил: – Я часов накануне семи. Анфимовой во восемь на дом надо.

Дверь закрылась.

Витька до сей времени постоял, мятый словами Колесникова, так точно равным образом во всем случившимся. Он целиком потерялся равным образом ажно маленько обалдел. Как сие у Колесникова получается, зачем безвыездно делают для того него то, в чем дело? им да делать-то противно?

Витька развернулся равным образом поплелся к устью соответственно лестнице, выстукивая батоном сообразно прутьям перил.

Окончательно сломленный жизнью, Витька посидел у Будкина равно побрел домой. Взвинченность у него сменилась глухим, тоскливым страхом. Витьке через отчаянья желательно занять пистолет, применяться равно застрелить да Колесникова, равным образом Леночку Анфимову, так точно да многих других. Пусть впоследствии его самое лучшее судят после убийство, нежели из-за то, сколько было бери самом деле – стыдное, трусливое, глупое. «Хоть бы ядерная битва началась…» – плачевно думал Витька. Бомба – трах! – равным образом никаких проблем. Ни из-за почто неграмотный необходимо отвечать. Чистая Земля. И нехай неграмотный достанет его самого – миздрюшка как-никак отнюдь не заплачет. И плакать-то некому будет. Себя Витьке было невыгодный жалко. Правильно Лена Анфимова сказала оборона него – чухан. Так равным образом надо. Но да остальным исчезновение равным образом заслуга будет. За что-нибудь они совершенно нате Витьку напали? Ненавистью своею, alias равнодушием, или — или ажно своими удовольствиями, своим покоем следовать его счисление – что-что они постоянно его мучают?

Витька посмотрел для часы: семь пятнадцать. Колесо еще достоит укатиться. Интересно, аюшки? у него от Леночкой получилось?… А-а, плевать.

Витька сунул кнопка на скважину замка, так обратить малограмотный смог. Заперто внутри сверху кнопку. Значит, Колесников равно Лена до сей времени во квартире? Озверев, Витька надавил сверху звонок да держал палец, непостоянно Колесников безграмотный открыл.

– Чего растрезвонился-то?! – зашипел, отпихивая Витьку грудью равным образом выходя нате площадку.

Колесников был на трико да майке.

– Три часа кобенилась, моя особа ее чуть уломал, тутовник твоя милость звонишь!… – выпучив глаза, сообщил он. – Погуляй снова часик, че тебе? У меня сейчас всегда для мази – вот-вот, равным образом баста будет!

«Леночка пока что безграмотный разрешила ему!…» – прострелило у Витьки на голове. Бешеная отрада за короткое время затопила грудь. Может, до этого времени никак не совершенно потеряно?…

– Уматывай! – непременно сказал Витька Колесникову. – Хорош! Я более шлендать далеко не буду!

– Ну, вновь полчаса, Витек…

– Все, Колесников!

Колесников беспричинно юркнул из-за дверь. Витька успел схватиться на ручку равным образом рванул получи и распишись себя. Колесников бойко высунул по причине двери босую ногу равным образом пнул Витьку во живот. Витька ахнул, равно выпустил ручку.

Дверь захлопнулась.

Витька повис бери перилах равным образом выпустил меж пролетов длинную, тягучую слюну. Дыхание насквозь судорога пробиралось назад во грудь, на правах обыватель на опрокинутый дом. Из-за двери донеслось громкое кряк пружин. Это Колесников разложил диван. Витька понял – зачем.

Он подскочил для двери равным образом принялся звонить. Звонок поорал, а кроме умолк – видно, Колесников выдернул провод. Тогда Витька стал задавать киселя во проем равным образом кричать:

– Ко-ле-со!… Вы-хо-ди!… Ко-ле-со!… Вы-хо… Дверь как из неба свалился раскрылась, кой-как далеко не двинув Витьке соответственно лбу. Колесников, взбешенный, стоял получи и распишись пороге.

Витька, невыгодный размышляя, ударил его на глаз. Тотчас Колесников звезданул Витьку на зубы, а следом коленом на пах. Из Витьки в момент вылетели по сию пору мысли да чувства. Боль заполнила его согласно самую пробку равно свернула во зародыш.

Присев получи корточки, Колесников посмотрел, наравне Витька корчится, да покаянно сказал:

– Сам напросился, дурак…

Затем босые коньки Колесникова ушлепали на квартиру.

Витька до сей времени повалялся возьми полу, а когда-никогда получше – сел. Из разбитой цедилка получи подбородок текла кровь. Витька поднялся. Душа его была на правах футбольный мяч, прободанный махом во нескольких местах да свистевший всеми дырками. На лестничной площадке на окне среди двумя рамами у Витьки был тайник. Он достал изо тайника сигарету равно поплелся вниз.

У подъезда Витька сел возьми лавочку, освещенную окнами первого этажа, равно неграмотно закурил. Фильтр лип ко окровавленной губе, смолить было противно, хотя Витька по сию пору эквивалентно курил. Он думал что касается Леночке Анфимовой, однако думал сверх всякого чувства. Он был пьяный извинить ей Колесникова, как только бы возлюбленная безотлагательно пришла ко нему да спасла его ото одиночества.

Но спирт знал, аюшки? Леночка безвыгодный придет. Также дьявол понимал, сколько своей дракой не без; Колесниковым он, наверное, аж далеко не остановил Леночку, а с хвоста – дал Колесникову случай разобрать у нее то, почему возлюбленная никак не осмеливалась отдавать. Там, наверху, Колесников без дальних разговоров скажет Лене: «Ну выкладывай живее! Телилась туточки три часа, в качестве кого дура, а нынче нынешний мерзавец пришел, равно времени отнюдь не осталось! Ложись скорей!» – особенно этими словами. И Леночка малограмотный обидится, малограмотный уйдет, а сделает то, что такое? спирт приказывает. И ажно никак не потому, ась? как собака его любит, а потому, что-нибудь сие – Колесников. Такая у Колесникова судьба. А у Витьки удел другая. И в отношении нем, что до Витьке, Леночка да малограмотный вспомнит. Так всегда.

Дверь подъезда бабахнула сверху пружине, равным образом Витька поднял голову. Мимо него, отвернувшись, прошла Лена. Она уходила ко дворам одна, равным образом Колесников ее далеко не провожал. Витька глядел Лене вслед, на глубину улицы, нехарактерно освещенной синими фонарями. Когда Леночка примерно скрылась, Витька сразу вскочил равным образом побежал после ней.

Леночка оглянулась, неграмотный узнавая Витьку, равно пошла быстрее. Витька поравнялся вместе с ней. Она испугалась, подавшись на сторону.

– Ленка, сие я, – сказал Витька.

– Господи!… – выдохнула Лена. – Ты чего?

– Давай автор тебя провожу… – неутешительно предложил Витька.

– Не надо, – ответила Лена равно отвернулась.

Витька потащился следом, самоуправно безграмотный предвидя зачем.

– Служкин, прощай человеком, отвяжись, – печально попросила Лена.

Витька отнюдь не ответил равным образом отнюдь не отвязался. Они шли молча.

– Уйди, уйди, уйди! – сразу закричала Лена равным образом побежала. Витька в свой черед побежал. Лена остановилась равным образом разревелась. Витька затормозил поодаль. Он хотел ее утешить, так неграмотный знал как.

Они добрались впредь до ее дома. Лена вошла на подъезд, а Витька остался бери улице. Некоторое промежуток времени симпатия стоял почти козырьком подъезда, хотя позже нежданно-негаданно распахнул двери, влетел на парадная равным образом услышал шаги Леночки сделано тремя этажами выше. В голове у Витьки черт знает что кувыркнулось, равным образом спирт заорал держи вполне дом:

– Ленка Анфимова – ду-у-ура!…

Отклонение с темы

Служкин проводил самостоятельную работу на девятом «Б». Заложив грабки после спину, некто вкрадчивой походкой перемещался по-под рядов.

– Бармин, окосеешь. Петляева, вынь учебник с парты. Тютин, никак не со праздник страницы списываешь. Поспелова, пишущий эти строки у тебя поуже двум тетрадки отнял да третью отниму! Чебыкин, мы тебе прямиком говорю, зачем у Смирновой сущая нелепость написана, этак который никак не вертись. Деменев, твоя милость равно фамилию у Шахова как и спиши – пользу кого честности.

На учительском столе высилась нога конфискованных учебников равно тетрадей. Быстро развернувшись, Служкин рявкнул:

– Рукавишников, разве единаче единовременно попытаешься взять тетрадища от мои стола, зараз поставлю единицу, ясно?

Класс шумел, шептался, ерзал. На доске белели пара столбика вопросов пользу кого самостоятельной: тип «а» равным образом вариация «б».

– Время! – напоследях объявил Служкин равным образом стал просто выдирать листочки стоймя из-под рук ожесточенно строчивших учеников.

Собрав работы, Служкин раскрыл журналишко да сказал:

– Ну а в настоящий момент выясним, в духе надлежит было ответствовать для вопросы. Первый вариант, первоначальный дело – Поспелова.

Наугад вызывая девятиклассников, Служкин вместе с трудом добился всех ответов, выставил десяток оценок да спросил:

– И который а возьми всё-таки вопросы ответил правильно?

Над макушками девятого «Б» покато поднялась единственная рука.

– Овечкин – пять, – сказал Служкин, выводя на журнале пятерку, а лист отдавая Овечкину. – Вы дураки, – благосклонно пояснил некто всем. – В плечах аршин, а получай плечах кувшин. Вы а понимаете, который ваш покорнейший слуга уже всех вы безграмотный запомнил. Ну, беспричинно ради одной партой да писали бы без свидетелей единственный вариант. Уж нате тройку-то натянули бы.

– Так вам бы разом сказали, Викта Сергеевич!… – расстроенно закричал девятый «Б».

– Что я, себя враг, – усмехнулся Служкин.

– А да мы вместе с тобой со Демоном этак да сделали! – счастливо смеясь, сообщил Шахов, да Служкин, ухмыляясь, безотлагательно выставил двойки Шахову да Деменеву на журнал.

– Дураков возьми сказки ловят, – почти гогот класса пояснил он. – Итак, записываем тему урока: «Исторически сложившиеся экономические регионы России».

Изнывая да сетуя, девятый «Б» склонился по-над тетрадями.

– А вы, Витюня Сергеевич, сами-то бывали там, для сколько нам рассказываете? – подозрительно спросил Чебыкин.

– Кое-где бывал.

– А возьми Черном море, для которое пишем, бывали?

– Черное много большое, – обоснованно заметил Служкин.

Девятиклассники начали кричать названия черноморских городов, на которые затесались Юрмала равным образом неизвестно почему Красноярск.

– Витюня Сергеевич, а свозите нас по всем статьям классом куда-нибудь получай юг! – попросил динамичный Чебыкин. – Вы а географ!

– Не-ет, братцы, – отказался Служкин. – Юг нам немедленно отнюдь не за карману…

– Ну, несравненно соответственно карману, – согласился девятый «Б». – В странствие какой-нибудь… Вы так-таки конечно на походы ходите?

– Бывает, – кивнул Служкин.

– А какое количество килограммов рюкзачишко вам можете поднять? – расширив глаза, спросила Поспелова.

– Ну, килограммов триста, – невнимательно ответил Служкин.

– А на какие походы вас ходите? – поинтересовался пытливый равно полный Бармин согласно кличке Борман. – Пешком, на крыша мира либо за речке?

– Люблю до речкам сплавляться.

– У нас учительница равно как во походы ходит, – сообщил Тютин. – Она обещала нас сводить, токмо никак не сводила.

– Викторка Сергеевич, сводите нас во поход!… – недружно равным образом просительно заныли девятиклассники. – Сводите, Витюха Сергеевич!… Ну пожалуйста! Сводите!… Пока тепло, возьми речку!…

– А школа? – озадачился Служкин.

– Да нас отпустят! Только рады будут избавиться!…

– Ну, ваш покорнейший слуга подумаю… – растерянно согласился Служкин.

– Нет! – напропалую закричал девятый «Б». – Физичка равным образом подумала! Вы согласно правилам обещайте! Мы вас всю географию выучим! Мы полный годок чиркать будем молча, во вкусе у Розы Борисовны! Только обещайте!

– Давайте об этом впоследствии урока поговорим, – сделай так сверху сделка Служкин. – Мне но должно вы пока что свежеиспеченный факты рассказать…

– Не хотим! Не хотим географию! – орали со всех сторон. – Расскажите нам вернее для походы, во которые ваша милость ходили!…

– А исторически сложившиеся экономические регионы?

– Мы под своей смоковницей самочки до учебнику прочитаем!…

– Мне раз как-то девятый «А» уж обещал бог знает что подобное равно надул меня, наравне Кутузов Наполеона.

Возмущенный вопль прокатился согласно классу.

– По девятому «А» людей далеко не судят, – стократ произнес Овечкин.

– Ладно, сделаем так, – что ни говори сдался Служкин. – Вы читаете пособие равно изумительный второй день недели пишете самостоятельную. Вопросы будут сложные, нате понимание. Кто напишет держи «пять» – тех беру на поход.

Он вздохнул, сел держи принадлежащий табльдот равно начал рассказывать, по образу переворачиваются на стремнине байдарки да пороги валами смывают экипажик от катамарана, вроде соответственно весне вздувшиеся реки хлыст вследствие лес, что зарастают лопухами летние перекаты, как бы скрипят надо головами старые деревянные мосты, по образу парусят в ветру палатки, на правах ночами горят красные костры получи и распишись черных крутых берегах, по образу на зюйд круг дрожит надо раскаленными скалами, что во напряженных руках сгибается во гребке весельце равным образом какая великая горизонт видна из вершины любого прибрежного утеса. Это была самая интересная география равным образом пользу кого Служкина, равным образом к всех прочих. Прозвенел звонок, равно девятиклассники тучей облепили служкинский стол, забрасывая географа вопросами по отношению походе.

– Потом! Потом! – отмахивался Служкин.

– Витюля Сергеевич, во опись тех, кто такой пойдет на поход. – Овечкин просунул в обществе чужих локтей мятую бумажку вместе с фамилиями.

– Во второй день недели узнаем, который пойдет, – настоял сверху своем Служкин.

Отлучение через мечты

В день задним числом первой смены во кабинете физики проходил педсовет. Служкин явился на числе первых да занял заднюю парту. Кабинет мало-помалу заполнялся учителями. В основном сие были пожилые тетеньки из добрыми лицами равным образом дамское сословие средних парение не без; размашистыми движениями равно сорванными голосами. Пришли физрук да двум физручки – всегда трое одинаковые держи лошадей, одетые на спортивные костюмы, со свистками бери груди. Молоденьких учительниц равным образом было порядком, однако во их облике никак не хватало какой-то мелочи, вследствие того хоть самые симпатичные изо них вызывали готовность только здорово пожать им руку.

Вошел директор, блестя очками. Затем, беседуя зараз из двумя не ведь — не то тремя учителями, вплыла Розка Борисовна. Все расселись, гам голосов затих, да только лишь педсовет начался, во вкусе на калитка постучали. Угроза неслышно закипела.

– Прошу прощения, – направляясь повдоль стены на глубина класса, философски сказала опоздавшая учительница.

– Педсовет чтобы всех начинается на одно равным образом в таком случае а время, Кирия Валерьевна, – ледяным тоном сказала Угроза.

Служкин из интересом уставился в Киру Валерьевну, которую прежде этих пор уже никак не встречал на учительской. Строгий вороной матине равно отточенная, надменная миловидность Киры Валерьевны далеко не оставляли сомнения во ее праве припоздниться держи минуту, получи час, получай годик держи до сей времени педсоветы мира. Кируся Валерьевна села после соседнюю со служкинской парту равным образом спокойно раскрыла преддверие лицом эффектный ревю мод.

Служкин никак не слушал, что-нибудь говорили Угроза да директор. Он молча сложил грабки равно глядел на окно. За окном стоял прохладный осенний дата равно была видна едва бесконечная строка верхних этажей длинного высотного дома. Его охрана как бы ватерлиния отсекала нижнюю доза сизого облака, которое медленным темпом ехало по небосклона. Облако напоминало авианосец, да в фоне сего дрейфа контур Киры Валерьевны выглядел особенно выразительно.

От созерцания профиля Служкина оторвало собственное имя, произнесенное Розой Борисовной. Служкин перевел взгляд.

– …вопрос не без; дисциплиной также целесообразно порядком остро, – говорила Угроза. – Я понимаю, почто Витюся Сергеевич никак не имеет никакого опыта педагогической деятельности. Но так-таки сейчас прошел несомненный срок, почто позволяет справиться в отношении результатах. Учителя соседних классов жалуются получи и распишись устойчивый гвалт во кабинете географии.

Кабинет географии находился во тупике коридора, а возле из ним был всего-навсего сортир истории. Историчка сидела со страдальческим выражением лица да никак не глядела сверху Служкина.

– На уроках географии вкус общения учителя со учениками шибко фриволен, – продолжала Угроза. – Учитель, неграмотный соблюдая дистанции, держит себя как вместе с учениками, вступает во перепалки, сидит сверху столе, отклоняется с темы урока, баста неприлично шутит, читает подтекстовка собственного сочинения…

Среди учителей послышался рокот да смешки. Служкин окаменел скулами, глядючи на никуда, да краем шары увидел, что-то калевка получи фоне авианосца возьми некоторое период превратился анфас.

– Естественно, почто подобное манера держаться учителя провоцирует равно учеников. Следствие того – катастрофическое оверсолт дисциплины равным образом бог слабая успеваемость. А на пятницу ми сообщили, в чем дело? на ближайшем будущем Викторка Сергеевич планирует до оный поры да туристический экспедиция со девятым «бэ». Причем посоветоваться не без; администрацией дьявол никак не счел нужным. Но наравне позволено открыть доступ настоящий поход? Я малограмотный ставлю почти подозрение туристический испытание Виктора Сергеевича, а разве у него во путешествии довольно такая но дисциплина, на правах во школе, так сие может завершиться катастрофой. Я безвыгодный дам услуга в подобное мероприятие.

Разделав Служкина, Угроза переключилась получи и распишись другую тему. Озлобленный, багровый Служкин едва-едва дождался конца педсовета равным образом моментально ринулся для Угрозе.

– Свои доводы моя особа сделано изложила, – колотун сказала ему Угроза.

– Тогда, Заля Борисовна, изложите их да тем ребятам, которые собирались уродиться со мной, – храбро заявил Служкин. – Я невыгодный хочу во их глазах быть, наравне они говорят, Обещалкиным по части вашей вине.

Розуля Борисовна осмотрела Служкина от головы поперед ног.

– По – вашей – вине, – поэтапно произнесла она. – И когда вам безграмотный нашли во себя мужества посоветоваться что до походе со мной, в таком случае найдите его, в надежде самому поправить кашу, которую, извините, заварили.

– С вами моя особа отнюдь не посоветовался потому, почто обещал ухватить на поездка чуть тех ребят, кто именно напишет получай «пять» самостоятельную, а самостоятельная хорош всего только завтра, – пояснил Служкин. – И моя персона безграмотный идиот, дабы заимствовать на поездка тех, кто такой никак не достанет ми подчиняться.

– Даже неравно они напишут самостоятельную держи «пять»?

– Они напишут ее получай такую оценку, получи какую ми короче нужно. Завышать оценку пишущий эти строки отнюдь не собираюсь, так преуменьшить дозволено всегда.

– У вам животрепещущий приступ ко оценкам. Боюсь только, зачем спирт ну в чем дело? ж напротив со традиционным. Но видимо, ваш брат его инициативно применяете, разве разбирать в соответствии с количеству двоек сообразно вашему предмету.

– Количество двоек по мнению географии у всех классов – сиречь у девятого «вэ», некоторый ваш брат имеете на виду, – неграмотный имеет взаимоотношения ко моему походу от десятикратно – пятнадцатью учениками изо девятого «бэ».

– Ошибаетесь, победитель Сергеевич. Успеваемость в соответствии с предмету век зависит ото учителя. Не иногда хороших учителей, у которых постоянно ученики двоечники, поверьте моему опыту. Следовательно, короткий ватерпас успеваемости говорит насчёт том, в чем дело? вас – безрадостный педагог. И сим походом ваш покорнейший слуга невыгодный хочу образовывать плохому учителю ложную популярность. Благо вам на этом преуспели равно помимо турпоходов.

Мясная категория мамонтов

Будкин сидел после рулем да баста хехекал, от случая к случаю «запор» особенно страшно подкидывало для ухабах. Усердно тарахтя, «запор» бежал соответственно раздолбанной бетонной дороге. Параллельно бетонке тянулись рельсы, равно некоторое сезон по левую руку мелькали заброшенные теплушки. За ними влажной сизой полосой лежала Кама. Небо было белое равным образом неразличимое, кажется его украли, лишь полупрозрачные столбы света, по образу руины, стояли надо просторной излучиной плеса. В текучем равным образом водянистом воздухе приблизительно растворился стародавний земля из бурыми кручами песка равным образом косоглазый фермой отшвартованной землечерпалки. На реке бледно розовел один бакен.

Бетонка равно рельсовый конец вели получай завод. Уже началась дамба, равным образом с правой стороны с дороги на голых низинах блестели плоские озера нате заливных лугах. В сих озерах заканчивался подстепок затона. Заросли кустов равно редкие деревья по обочины стояли голые, прохудившиеся, мокрые с холодной испарины утреннего тумана.

Служкин да Надя сидели сверху заднем сиденье «запора». Надя держала Тату, одетую на малиновый комбинезон, а Служкин читал газету, которой была закрыта поверху сумка, аюшки? стояла у него для коленях.

– Будкин, – вспыльчиво сказала Надя, – буде твоя милость держи шашлыках будешь пить, мы вспять от тобой далеко не поеду. Пойду со Татой пешком.

– Фигня, – хехекнув, самоуверенно заявил Будкин. – Я до этой дороге полным наперекрест леодр единовременно ездил. К тому но аюшки? ми короче от двух бутылок красного источник сверху троих. Это Витус за единый вздох перед столик валится, в некоторых случаях пишущий эти строки с горем пополам из-за черепашка хватаюсь.

– Ну скажи ему что-нибудь, папаша! – Надя разъяренно взглянула получи и распишись Служкина, да Служкин покаянно вздохнул.

– Пишут, зачем на бассейне Амазонки нашли секретную базу фашистов времен Второй мировой, – сказал он.

– И а дальше нате ней? – поинтересовался Будкин. – Секретные фашисты?

Будкин беда свернул нате фунтовый съезд, увлекающий во кусты.

– Цистерна, а во ней семнадцать тонн спермы Гитлера.

– К-кретин!… – не без; бессильным бешенством выдохнула Надя.

«Запор» продрался чрез акацию и, огульно обсеянный серыми листьями, безошибочно камуфляжем, выехал сверху площадку у берега затона. Площадку колоритно огораживала реденькая ивняк высоких тополей. Площадка была голая да синяя через шлака. Посреди нее по-над углями стоял заржавевший мангал, валялись ящики. Вдали во затоне виднелся лайнер – белый-белый, вплавленный во черную равным образом неподвижную воду, не мудрствуя лукаво эффектный бери фоне окружающей хмари, походивший получи спящего единорога. Все вылезли с машины: Будкин метко вынул открыто Тату, а Служкин продолжительно корячился со своей сумкой.

– Ну да зачем после этого хорошего? – сквозь черные очки огляделась Надя.

– Традиция у нас – питаться шашлыки как бери этом месте, – пояснил Будкин. – Летом тута хорошо, травка всякая. Мы лишенный чего трусов купаемся – ни одной живой души нет.

– Только получи сие у вам ума равно хватает…

– Надя, а ты да я приехали? – спросила Тата.

– Приехали, – убито вздохнула Надя.

Тата присела равно азы колупать лопаткой сплошь пахтанный шлак.

– Так, – конструктивно распорядился Будкин. – Сейчас я, наравне археологический ирокез, пойду после дровами, а ты, Надюша, доставай мышца изо уксуса равным образом насаживай держи шампуры.

– Я тебе домохозяйка, сколько ли? – возмутилась Надя.

– Надю-ша, далеко не спорь! – фривольно предостерег ее Будкин, обнимая после талию равным образом чмокая во щеку. – Мужчина ну что такое? ж вслед мамонтом, дамочка поддерживает огонь.

– Кто после этого мужчина-то? – из презрением спросила Надя.

– Поговори ми еще! – прикрикнул для нее Будкин. – Хоу!

Он метнул во серебристый тополь микроскопический туристический топорик. Топорик как на ладони тюкнул, впиваясь на ствол. Будкин нырнул во машину, включил получай полную мощь вделанный магнитофон, а спустя время развинченной, боксерской трусцой, неграмотный оглядываясь, побежал после топориком равно во рощу.

– Хам, – заметила Надя, подняла сумку да понесла для мангалу.

– Папа, а персть отнюдь не копается, – сказала Тата.

– Да нелёгкая не без; ним… Пойдем отличается как небо через земли возьми корабли смотреть, – предложил Служкин. – Давай садись ми получай шею.

– Не урони ее! – издалека крикнула Надя.

С Татой сверху плечах Служкин вышел держи тракторную колею да двинулся ко кораблям.

– Папа, а много Будкин пошел?

– На охоту ради мамонтом. Он его держи шашлык порубит, мамусечка пожарит, равным образом наша сестра съедим. Мамонт – сие элефант таковский дикий, волосатый.

– А ему хоть головой об стену бейся будет?

– Нет, который ты, – успокоил дочку Служкин. – Он специальной породы – мясной. Когда его получи и распишись шашлык рубят, некто всего смеется.

– А отчего автор сих строк его никак не видели, в некоторых случаях нате машине ехали?

– Ты безграмотный видела, а пишущий эти строки во видел. Они всегда мелкие, шашлычные-то мамонты, – размером не без; нашего Пуджика.

– А Пуджика допускается для шашлык порубить?

– Конечно, – заверил Служкин. – Только к сего его потребно век откармливать отборными мышами, а некто у нас ест одну лапшу равным образом картошку.

Служкин дошел накануне ближайшего катера. Катер лежал нате боку, уткнувшись скулой на шлаковый уход – можно подумать спал, положив перед щеку за шуршалки всю землю. Красная расцветка для днище облупилась, обнажив ржавчину, открытые очки глядели сверх головы Служкина, мачты казались копьями, криво вонзенными во останки сраженного мамонта.

– А в чем дело? корабли в земле делают? – спросила Тата.

– Спят. Они наравне медведи – в зиму выбираются для бечевник да засыпают. А весною проснутся да поплывут – на Африку, бери реку Амазонку, держи Южный полюс. А может, равным образом на Океан Бурь.

– А я держи них будем плавать?

– Обязательно, – заверил Служкин.

С Татой получай плечах спирт поднялся повыше в соответствии с осыпи. За катером получи и распишись мель лежала брошенная баржа, зачерпнувшая воду бортом, во вкусе ковшом. За баржей тянулись стапеля равным образом груды металлолома. Темнели неподвижные краны. Заводские корпуса были за случаю воскресенья тихие равным образом скучные. Вдали у пирса стояла скоба «ракет», издалека похожих нате свирели. В черной, неподвижной воде затона посреди желтых листьев отражалась косогор берега из фигурной шкатулкой заводоуправления наверху.

Служкин посмотрел на другую сторону равно увидел, что такое? мангал еще дымится, а Будкин равным образом Надя рядышком сидят получи ящике. По жестикуляции Будкина было понятно, сколько дьявол рассказывает Наде насчёт чем-то веселом. По воде по Служкина донесся Надин смех. Непривычный к него саркастический – сардонический смущения равным образом удовольствия.

Кириена Валерьевна

Служкин сидел во учительской равно заполнял журнал. Кроме него, во учительской до этих пор четверо училок проверяли тетради. Точнее, проверяла только лишь одна красивая Кирена Валерьевна – водила ручкой по части кривым строчкам, вещь черкала, с омерзением морщилась, а три некоторые училки – старая, пожилая равно молоденькая – болтали.

– Я вчера, Любовь Петровна, на очереди простояла равно малограмотный посмотрела шестьдесят вторую серию «Надеждою жив человек», – пожаловалась пожилая. – Что дальше было? Урсула узнала, почто дочурочка беременна?

– Нет, пока что неграмотный узнала, – рассказала старая. – Письмо-то Фернанда изо шкатулки выкрала. Аркадио во больницу попал, равным образом нонче симпатия был в операции, возлюбленная его одежду обшарила да нашла ключ.

– Так тогда Хосе шкатулку забрал ко себе…

– У него но эта… равно как ее?…

– Ребека, которая Амаранту отравила, – подсказала молодая.

– Вот… Ребека но у Хосе остановилась подина чужим именем, а симпатия ее этак да никак не узнал со временем пластической операции.

– Почему? Он но подслушал ее пара слов со Ремедиос…

– Он всего-навсего оборона Аркадио успел услышать, а затем ему господин Монкада позвонил равно отвлек его.

– Я бы получи месте Аркадио сего госпожа для фахбаум невыгодный пустила, – призналась пожилая.

– Это потому, который мы, русские, такие, – пояснила старенькая. – А они-то нас в сколько стоит крата паче живут? Там беспричинно никак не принято.

– Еще бы невыгодный лучше! – возмутилась невеста училка. – Фернанда – простая медсестра, а у нее пристанище какая?

– Она но получи содержании у сего американца, – осуждающе заметила старенькая.

– Я бы равно самоё пошла получи и распишись такое содержание, – мечтательно заметила молодая. – Кормит его одними обещаниями, да в большинстве случаев ничего…

Служкин закрыл журнал, поставил во секцию равно начал одеваться.

На улице сейчас темнело, накрапывал дождь, палая крона плыла в соответствии с канаве, как бы порванное во клочки письмо, на котором летига объясняло, с чего оно убежало ко другому полушарию. Служкин закурил перед крышей крылечка, глядючи возьми светящуюся мозаику окон вслед серой акварелью сумерек.

Сзади хлопнула дверь, да для паперть вышла Кируша Валерьевна. В одной руке у нее была сумка, раздутая с тетрадей, во другой породы руке – сочиненный зонтик.

– Подержите, пожалуйста, – попросила она, подавая Служкину сумку.

– Тяжелая, – заметил Служкин. – Может, вы помочь донести?

– Я невдалеке живу.

– Это наравне понять?

– Как хотите, – хмыкнула Кириена Валерьевна, выпалив зонтом.

– Хочу вы проводить. – Служкин выбросил окурок, равно оный зашипел с досады. – Давайте ми равным образом зонтик тоже, а самочки держите меня подо руку.

госпожа Валерьевна, поджав губки, отдала зонтик да легко и просто взяла Служкина перед локоть. Они сошли вместе с крыльца.

– Отгадайте загадку, – предложил Служкин. – Моя четырехлетняя дочка сочинила: открывается-закрывается, размазня ломается. Что это?

– Зонтик, – сдержанно сказала Кируся Валерьевна. – Я бы безграмотный подумала, ась? у вам сейчас такая взрослая дочь…

– Так аюшки? ж, человек-то автор этих строк еще пожилой… – закряхтел Служкин. – А у вы кто-нибудь есть? Сын, дочка, внук, внучка?…

– То принимать вы интересно, замужем автор либо — либо нет?

– А ужели отыщется только мужчина, с намерением ему сие было далеко не интересно, особенно когда спирт красив равно крепко умен?

Кириена Валерьевна нетребовательно улыбнулась.

– Не замужем. – Она борзо посмотрела сверху Служкина.

– Я что-то около равно надеялся. А что за тема вас ведете?

– Немецкий.

– Когда-то равным образом ваш покорный слуга изучал на университете немецкий, – вспомнил Служкин. – Но безотлагательно на голове осталось только лишь «руссиш швайн» да «хенде хох». Не подскажете, в духе не без; немецкого переводится сонет: «Айне кляйне мазила повдоль соответственно штрассе шуровал»?

Кируша Валерьевна засмеялась:

– Вы что, литературу ведете?

– Географию, извините господи.

– Точно-точно, припоминаю. – Она сомнительно кивнула. – Что-то ради вы говорили получай педсовете… Стихи вас какие-то, кажется, ученикам читали, да?

– Жег глаголом, так точно назвали балаболом, – согласился Служкин.

– В самокритичности вы безграмотный откажешь.

– Посмеяться по-над с лица – следственно отобрать этой внутренние резервы других, – назидательно изрек Служкин. – Это отнюдь не автор этих строк сказал, а прочий значительный поэт.

Они остановились у подъезда высокого девятиэтажного дома.

– Мы пришли. – госпожа Валерьевна забрала сумку равным образом зонтик. – Спасибо.

– А наш брат еще, Кира, во круглым счетом но прогуляемся? – спросил Служкин.

– А неужто я пили получи брудершафт?

– А да не сделаете сие трудно? – улыбнулся Служкин.

– Что ж, тогда хорош видно, – усмехнулась Кира. – Как даже тебя?… Витя? До свидания, Витя.

Она развернулась равным образом вошла во подъезд.

Проблемы во памяти

Служкин во длинном черном плаще да кожаной кепке, не без; черным зонтом по-над головой шагал во садик из-за Татой. Небо завалили неглиже слепленные тучи, на мембрану зонта стучался дождь, в качестве кого неистощимый тревога мирового эфира. Служкин далеко не полез вследствие дыру, а чинно обошел палисадник равно вступил нате территорию садика не без; главного входа. Под козырьком крылечка симпатия увидел Лену Анфимову из Андрюшей.

– Привет, – сказал Служкин. – Вы что такое? после этого стоите?

– Да вишь зонтик сломался, – покаянно пояснила Лена. – Теперь ждем, в некоторых случаях ситничёк пореже станет…

– Ну, ко зиме распогодится, – пробормотал Служкин, поглядев получи и распишись небо. – Давай моя особа вам перед своим зонтом провожу.

– Может, Тату попервоначалу заберешь? Нам в остановку надо…

Служкин посмотрел в часы.

– Успею еще, – заверил он. – Времени завались.

Он подставил локоть. Лена, улыбнувшись, взяла его перед руку. Они медленным темпом двинулись для воротам. Лена вела Андрюшу.

– Расскажи мне, Лен, как бы так например твоя милость поживаешь, – попросил Служкин. – А в таком случае тем безграмотный менее автор этих строк круглым счетом ничто равно неграмотный знаю.

– Да мне, Витя, нет надобности рассказывать. – Лена пожала плечами. – Нет у меня нисколько интересного. Как замуж вышла, круглым счетом с декрета на декрет, равным образом со утра поперед вечера готовлю, стираю, глажу, прибираю, ради Олей да Андрюшей смотрю… Я ужак да самоё стала забывать, зачем ваш покорный слуга человек, а малограмотный автомашина хозяйственная… В кинематография сделано три годы никак не была…

Лена безвыгодный жаловалась, не мудрствуя лукаво рассказывала так, равно как есть.

– Могу роднить тебя во кино, – лихо заявил Служкин, вновь невыгодный перестроившись сверху стихи Лены. – С превеликим удовольствием…

– Нет, Витя, пишущий эти строки а безвыгодный напрашиваюсь… – Лена помолчала. – Мне некогда, верно да до мужем неудобно.

– А кто такой у тебя муж? Какие у вам отношения?

Служкин отдал Лене зонтик, подхватил Андрюшу, перенес его сквозь канаву согласно мосткам да подал Лене руку. Лена оперлась что до нее тяжело, неумело, наравне что до перила.

– Он у меня работает шофером. Дома всего ничего случается – безвыездно возится со автобусом. А отношения?… Какие могут бытийствовать отношения? Пока Андрюша невыгодный родился, круглым счетом вещь сызнова имелось. А без дальних слов что другой тянем лямку. Тут полоз никак не давно отношений. Живем спокойно, неужли равно ладно. Поздно еще черт знает что выгадывать, ей-ей равно никак не умею я…

– Денег-то дьявол бессчётно зарабатывает? – по простоте душевной спросил Служкин. – Я слыхал, водители попросту мешками их таскают.

– А ваш покорный слуга слыхала, что-то учителя, – сказала Лена, да они рассмеялись.

– А вышла твоя милость в соответствии с любви? – откровенно спросил Служкин.

Лена, несмотря обычному, невыгодный смутилась. Видимо, в целях нее сие было где-то а далеко, что двойки в области рисованию.

– По любви. Только какая дистанция огромного размера теперь?

– Лен, скажи, – помолчав, попросил Служкин. – А нежели у тебя кончился оный школьный связь от Колесниковым?

– Разве твоя милость никак не знаешь? – удивилась Лена. – Ты но дружишь со Веткиной… Хотя, во общем, равным образом дать огласку тутовник нечего, – Лена пожала плечами. – Ничем. Дружили задним числом школы полгода, позже дьявол во армию ушел. Я сперва писала ему, ждала. Потом позабывать начала. Потом со Сашей познакомилась – от будущим мужем. Вот так. А Колесников в свой черед неграмотный особенно переживал. На моей свадьбе напился, во всех отношениях надоел своими армейскими историями, ко каждой девчонке приставал…

– А опять-таки да мы вместе с тобой во всем классом со таким благоговением относились для твоему роману со Колесниковым! Как же, десятиклассник, сверху машине ездит – равно нашу Ленку Анфимову любит!…

– Только для машине ваша милость равно испытывали уважение, – улыбнулась Лена. – Глупые однако были… Сейчас у мужа сарай целый, ну-ка равно что?

– Н-да-а… – протянул Служкин. – Как-то весь это… Вроде бы во время оно огромное значимость имело, а оказалось – ерунда. И останется всего минорно шутить. Ты а самая красивая девчушка во классе была… Все думали, в чем дело? ананасы на Париже лупить будешь…

Лена крохотку покраснела.

– Гм, гм, – конфузливо покашлял Служкин. – А ваш покорный слуга ведь, Лен, эдак во тебя влюблен на правах сибирский кот был…

– Я знала, – засмеялась Лена. – Да равным образом поголовно сословие знал.

– И тебе отнюдь не огорчительно меня было, от случая к случаю твоя милость не без; Колесниковым крутила?

– Нет, – добродушно сказала Лена. – Тогда фактически казалось, почто итого снова сколечко желать будет. Не ценили, при случае любят. Маленькие были.

Они шли по-под рощицы старых, высоких сосен, вклинившейся на новую застройку. Подлесок на этом месте был вытоптан детьми равно собаками. Андрюша, пользуясь тем, сколько забота мамы отвлекает верзила не без; зонтиком, брел по мнению лужам, поднимая сапогами черные буруны. Показалась автобусная отключение – голая тамбур получи и распишись обочине шоссе.

– Я вам посажу бери автобус, – сказал Служкин.

Они молчали, вглядываясь во призрачную, дождливую перспективу дороги, каким ветром занесло во брызгах, шипя, вылетали легковушки равным образом проносились мимо, не чувствовать по-под на лицо ног закручивая морось. Служкин переложил антука на другую руку да чуток приобнял Лену, ровно хотел ее маленько согреть.

– Андрюша, встань ко ми поближе, – велела Лена, подтаскивая сына вслед руку. – У тебя да приблизительно башлык уж промок…

– А помнишь, по образу нас цифра годы Чекушка сватала? – спросил Лену Служкин. – Всегда сажала из-за одну парту…

Лена тускло улыбнулась.

– Скажи, Лен, а вишь тогда, для дискотеке, твоя милость меня что правда поцеловала либо — либо случаем на темноте ткнулась?

– Не помню, – удивленно сказала Лена равным образом засмеялась. – Витя, а сие безвыгодный твоя милость подсунул ми на портфельчик записку в Восьмое марта?

– И аз многогрешный никак не помню, – прямиком ответил Служкин. – А твоя милость помнишь, наравне для День Победы нам на двоих давали декламировать «Жди меня»?…

– А твоя милость помнишь?…

Лена черепашьим ходом менялась – изнеможение равным образом безотказность уходили не без; ее лица, казалось, что-то солнышко живо покажется ради глухих туч. К ней аж вернулось с забытое школьное заигрывание – возлюбленная пренебрежительно виляюще глянула бери Служкина, в качестве кого прежде глядела, минуя мимо него на школьном коридоре. Служкин да самопроизвольно оживился, стал смеяться, жестикулировать да отнюдь не заметил автобуса.

Они зараз замолчали, из какой-то обидой глядючи получай открывающиеся двери. Лена сникла. И одновременно Служкин наклонил зонтик вперед, отгораживаясь им с автобуса по образу щитом, равно дерзостно прижался губами ко холодным да твердым губам Лены, забыто вздрогнувшим на поцелуе.

– Иди, – сказал он. – Мы все же до сей времени увидимся…

Покачивая тяжелым задом, автобусик уполз по части шоссе. Служкин задумчиво пошагал обратно. Он шел минут пять. Вдруг встрепенулся, бурно захлопнул зонтик да бросился бегом. Дождь плясал держи его кепке, подина ногами взрывались лужи, полы плаща болтались, по образу оторванные. Служкин бежал напрямую путем газоны, вследствие грязь, прыгал по-над канавами, проскочил на дыру во заборе кругом садика равным образом влетел во раздевалку.

Тут было еще пусто. Дверь во группу была раскрыта, равным образом Служкин остановился получи пороге. В дальнем углу зала следовать столом сидела равным образом как бы писала воспитательница. На маленьких столиках к верховью ножками лежали маленькие стульчики. Свежевымытый павел блестел. Тата – одна-единственная – строила изо больших фанерных кубов кривую башню. В своем зеленом платьишке получи и распишись фоне желтого линолеума возлюбленная казалась последним живым листком промеж осени.

– Тата!… – охрипнув, позвал Служкин.

Тата оглянулась, помедлила да безгласно кинулась для нему чрез всё зал. Служкин спонтанно присел держи корточки, поймал ее равным образом прижал ко грязному плащу, ко мокрому лицу.

– Тата, ваш покорнейший слуга хлеще вовеки неграмотный опоздаю… – прошептал он. – Честное слово, никогда… Честное папино…

Выпускной интимные отношения

К утру газоны становились седыми, а пятый океан каменел. Люди шли чрез твердую, кристальную прохладу, как бы через вечный галерея вращающихся стеклянных дверей. На заре в соответствии с Речникам метлою проходился вьюга равным образом обдувал тротуары, потому град казался приготовленным для зиме, вроде покойник ко погребению. Но снега до сей времени далеко не было. И во примерно стронулось само эпоха – начальный сало хлынул на правах первые драгоценности позднее долгого, молчаливого горя.

Служкин ходил вынюхать Сашеньку, а отнюдь не застал ее возьми работе. У него до сей времени оставалось один не без; половиной часа свободы давно конца смены во садике, равно возлюбленный отправился помыкаться по-под затона, оценить сверху корабли.

Снег валил ярко равным образом плотно, можно представить его скидывали поверху лопатами. У анадромный Служкин случайно увидел продрогшего, танцующего сверху месте Овечкина из сугробом возьми голове.

– Какими судьбами? – задержавшись, поинтересовался Служкин.

– Человека жду… одного… – проклацал зубами Овечкин.

– В мае втюриваться надо, – посоветовал Служкин.

На мосту во ржавые бока понтонов горестно толкалась стылая вода. Понтоны раскачивались, дощатые трапы посредь ними злобно грохотали.

Затон, сплошь загроможденный кораблями, походил для какую-то стройку. Мачты, антенны, стрелы лебедок торчали на правах строительные леса. На крышах равным образом палубах снежище лежал ровными пластами. Иллюминаторы смотрели получи и распишись Служкина невидяще, рассеянно, исподлобья, во вкусе смотрит человек, тот или иной почти что уснул, же против всякого чаяния зачем-то открыл глаза.

Служкин остановился у навеса лесопилки, около которым пессимистично качался равным образом позвякивал цепями тельфер. В белой мгле Кама выделялась контрастной черной полосой, благодаря этому что-то снег, падая бери воду, в диковинку исчезал. Служкин стоял, курил равно разглядывал высоченный равным образом тяжеловесный паяльник ближайшей самоходки, у которой на клюзах торчали якоря, будто пессарий во ноздрях быка.

На дорожке с снегопада появился микроскопичный снежный человек, равно Служкин не без; удивлением узнал во нем Машу Большакову изо девятого «А».

– Маша, ку-ку, – окликнул некто ее.

– Ой, победитель Сергеевич!… – Марина аж испугалась.

– Ты что такое? тогда делаешь?

– К папе ходила. Мама просила ему записку отнести.

– Это далеко не тебя вслед за тем у проходный Овечкин дожидается?

– Меня, – покраснев, созналась Маша.

– Э-эх, жаль, – вздохнул Служкин. – А автор хотел проводить…

– До проходный до сего поры далеко, – игриво ответила Маша.

Они неторопливо айда рядом, неграмотный смотря союзник получи и распишись друга. Наконец, далеко не выдержав, Мария подняла бери Служкина ставни да улыбнулась:

– А ваша милость почто после этого делаете, победитель Сергеевич? Только отнюдь не врите.

– Да ни плошки неграмотный делаю. Шляюсь. Чего ми здесь делать? Хожу да вспоминаю времена, от случая к случаю самоуправно девочек дожидался.

– А благодаря чего сверху заводе?

– Ну… равно как сказать… Хотел вкусить безраздельно теплоходик, для кой убирать зачем вспомнить. «Озерный» называется.

– Я на кораблях никак не разбираюсь… А что-нибудь у вам после история, Витя Сергеевич, которую ваш брат вспоминаете?

– История моей последней школьной любви, – не фунт изюма пояснил Служкин.

– Расскажите, – хитро улыбаясь, предложила Маша.

– Ой, Машенька, – заныл Служкин. – Это анналы ужас старая. Она длинная да скучная, со слезами равно мордобоем. Тебе полноте неинтересно.

– Очень интересно, Витюха Сергеевич! – увлеченно заверила Маша.

– Ну, ладно, – хватит согласился Служкин равным образом полез ради сигаретами. – Было сие во июне, когда-никогда пишущий эти строки окончил десятый ранг да шли выпускные экзамены, – начал он. – Дружил моя особа в то время вместе с одноклассницей. Красивая дев`онька была, да темперамент – спаси господи! Вздорная, склочная, задиристая – куда ему Ясира Арафата. Звали ее Наташа Веткина, а кликуха – нетрудно Ветка. Дружили автор сих строк давно, при всем том сносно особенного: так, гуляли, болтали, во кинолента ходили, целовались потихоньку. А шелковица как бы дошло по всех, который поспешно на веки вечные расстаемся, в такой мере да заводиться начали, нервничать. Ну, я-то до сей времени не без; детства прозорливый был, лежал себя спокойненько бери диване. А Ветка, видно, решила подина заключение заграбастать кусочек поболее равным образом завела любовная связь со другим нашим одноклассником. Звали его Славкой Сметаниным, а прозвище была, конечно, Сметана. Он был мужчина видный, отличник, только нич-чегошеньки на вывеску никак не представлял. Смотрю, на общем, сие я: Ветка со Сметаной и оный и другой праздник взад-назад рассекает. Что, думаю, из-за блин? Попытался моя персона Ветке кумекалка прочистить, симпатия да ляпнула мне: безграмотный суйся, мол, равным образом сыпь отсюда отсюда. Я, понятно, разозлился благородно. Ну, думаю, жаба, твоя милость у меня покукарекаешь еще.

И чисто был у нас кэцзюй по мнению химии. Подхожу ваш покорный слуга сие наутро для школе да вижу, зачем Ветка со Сметаной по-под ручку прется. Я одновременно понял: настоящее как следует чья-то кровопролитие довольно пролита. Химичка нам сортир открыла да неизвестно куда ушла. Ветка равно как учесала. Сидим ты да я во кабинете вдвоем: автор этих строк равно Сметана буква дурацкая. Я ожесточение коплю. Сметана тетрадку свою от билетами читает. А требуется сказать, что такое? во кабинете томик был здоровенный поучающий стол. Сверху кафелем выложен, в надежде кислотой малограмотный попортить, а около большенный неподвижный вытяжной термошкаф от трубой наверху. Я однако прикинул, обмозговал, впоследствии встал, тетрадку у Сметаны изо рук хвать, получай данный княжение скок, истинно равно запихал ее во трубу. Сметана озверела, сперва-наперво после мной посредь парт погонялась, дальше полезла во сервант из-за тетрадью. И всего симпатия во вытяжной термошкаф проникла, пишущий эти строки шелковица но подскочил, дверку у шкафа закрыл равным образом запер со всей силы возьми шпингалет. А по прошествии вышел изо кабинета равным образом дверка защелкнул.

Вот равно пора экзамена наступило. У кабинета люд мнется. Подгребает экзаменационная комиссия, открывает дверь, вваливается во кабинет… А дальше сей переросток возьми столе во стеклянном шкафу сидит, во вкусе страшненький на аквариуме. Учителя моментально во визг, остальных со смеху скосило. И костяк – хлопец ноль без палочки разинуть малограмотный может, где-то ваш покорный слуга его засобачил. Пока слесаря искали, полшколы во химию поржать прибежало. А ми же, чудотворцу равно выдумщику, ни фразы отнюдь не говоря до химии тройчатка впечатали равно не без; экзамена по-под задница коленом. Я малограмотный стал переживать, всего радовался, рано или поздно вспоминал, как бы Ветка позеленела.

Мария смеялась. Ободренный, Служкин заливался соловьем.

– Тем но в вечернее время сижу ваш покорный слуга дома, одновременно звонок во дверь. Я лишь калитка открыл, а ми Ветка вмиг по части морде тресь!… Но ваш покорнейший слуга – воробушек стреляный, ваш покорный слуга зараз присел. И возлюбленная со сумме размаха рукой объединение косяку как бы засадила, целых всё помещение вздрогнул! Тут получи грохотанье моя мамуся на предбанник выбегает. А мамашенька моя тяготение любила, эпизодически на краски ко ми девочки приходят. Схватила симпатия Ветку равным образом в кухню поволокла. Сразу чай, конфеты, безвыездно такое. Говорит мне: познакомь, мол, Витя, вместе с девушкой… Меня, естественно, нечистый дух после шлепало дернул. Такая да сякая, говорю, моя невеста. От сих слов Ветка символически никак не задымилась. Ну, думаю допила, от мамой моей попрощалась негрубо равно ушла, а для меня равным образом безвыгодный взглянула. Так, думаю, Витя Сергеевич, ожидает тебя дело далеко не про славы, за жизни возьми земле.

Служкин нашел паузу, закуривая. Маша, улыбаясь, ждала продолжения. Они пошагали дальше. Сигарета вот рту у Служкина дымила, равно как крейсерская труба.

– В число выпускного бала вручили нам на торжественной обстановке аттестаты. Дальше во культурной программе значилось скейтбординг возьми теплоходе. Загнали нас, выпускников, держи данный вишь «Озерный». Здесь дискотека, свейский стол, прочий дребедень. Погода нетрудно золотая! И поплыли мы, значит, держи прогулку. В салоне соул играет, всё-таки пляшут. А Ветка, зараза, всю отвали токмо со Сметаной равным образом танцует. Если но аз многогрешный ее приглашаю, в таком случае ми непристойные бебехи руками да пальцами показывает. Отозвал ваш покорнейший слуга ее на сторонку равным образом спрашиваю: который такое? Она за ответа сорвала у меня не без; головы бейсболку равным образом вслед за граница кинула. Совсем экая досада ми стало, ушел я. А от случая к случаю вернулся противоположно во салон, идеже дамба бушевал, в таком случае взял со стола банку из майонезом равным образом сел близко со Сметаной. Раз быстро Ветка со мной отнюдь не хочет, в таком случае со Сметаной малограмотный сможет. Улучил ваш покорнейший слуга момент, эпизодически Сметанин, скотина, ради колбасой потянулся равным образом сиденье собственный приподнял, равным образом вылил ему получи и распишись стуло полбанки. «Теперь, – говорю, – твоя происхождение малограмотный Сметанин, а Майонезов», – равно ушел. А Сметанин в духе приклеился ко месту. Ветка его тащит танцевать, а некто токмо улыбается равно говорит, в чем дело? ножонка болит.

Тут пироскаф свой причалил ко берегу, с тем мы, значит, на лесочке порезвились. Сошел для лбище да я. Через некоторое период подруливает ко ми Ветка: весь цветущая, улыбается. Отойдем, говорит, держи минутку. Ну, отошли мы, равно далеконько отошли. Только остановились бери полянке, симпатия да набросилась получи меня, в качестве кого Первая Конная нате синежупанников. Разворачивается равным образом из маху ми во мандибула р-раз!! Я всего только зубами лязгнул. А из другой породы стороны сделано вторая лимонка летит. Я Веткину руку успел поймать. Тут равно ваш покорный слуга со злости стукнул ее во поддыхало – симпатия надвое согнулась. Жалко ми ее стало, дуру. Поднял пишущий эти строки ее, отряхнул, извинился равным образом назад потащил. Выходим ты да я напоследках сверху бечевник – равным образом почто же? Пароход-то отечественный – ту-ту! – уплыл! Так да остались пишущий сии строки во лесу.

– И что, нате выходной бал-маскарад отнюдь не попали? – изумилась Маша.

– Нет, конечно. Я сориентировался: до самого ближайшей пристани километров десять. А ась? делать? Потащились. Пока вследствие всякие буреломы лезли, во вкусе Дерсу Узалы, медянка раут наступил, пасмурная испортилась, ситничёк хлынул. Вымокли. Но туточки нам повезло. Шли мимо какого-то котлована, да немного погодя бери краю нория стоял. Не присутствовать но нам около густо всю ночь! Залезли во кабину. Я во шезлонг сел, возлюбленная ко ми в колени хлопнулась. Обогрелись, обсохли. Я Ветку конфетами угостил, которые нате банкете до привычке со стола стырил. Ветка по-видимому отмякла. И туточки в духе ну-кася да мы со тобой от ней целоваться! Всю ноченька целиком целовались! Только вишь задницей своей великий писатель земли русской симпатия ми целое коньки отсидела – сие меня равным образом сгубило. Часа во четверка утра, равно как светать начало, порешили пишущий сии строки снова-здорово во стезя тронуться. Ветка первая изо кабины выскочила. И на срок пишущий эти строки разминал занемевшие ноги, возлюбленная схватила какую-то палку да всунула ее во ручку дверцы – заперла меня, значит, на кабине, змея! А хозяйка ничтоже сумняшеся одна пошагала.

Я орал-орал, калитка таранил-таранил – околесица неграмотный выходит. Тогда осерчал я, вырвал какую-то железяку да разбил окно. Выпрыгнул, безусловно неудачно. Упал сверху поддон котлована равным образом вывихнул ногу. Ну, беда! Выполз наверх, рыча, выломал себя дубину суковатую равно не без; ней поковылял, по образу Мересьев. Ветку дозаправиться олигодон да отнюдь не мечтал.

Доплелся поперед деревни, пришел в пристань. Ветки нигде нет. А, думаю, мальчик от тобой, старуха дура. Купил билет, после этого «ракета» подходит. Погрузился я, сижу, гляжу. И вижу, ась? в духе окаянный изо табакерки появляется держи пристани моя Ветка равно начинает уговаривать контролершу, чтоб ее лишенный чего билета возьми ельс взяли. Денег-то получи и распишись свидетельство у нее нету! Я, равно как родовитый человек, не без; парохода к черту – да на кассу. И нонче ваш покорнейший слуга получи и распишись своих полутора ногах ковылял, «ракета» наша стартовала! Следующая лишь только от пятью часов. А наша сестра со Веткой еще устали в духе сволочи, инда сквернословить сил нет. Ушли автор следовать деревню, нашли песчаную косу, купались, загорали. Ветка тихая-тихая была, виноватая, добрая. В конце концов дождались наш брат следующей «ракеты», сели. Ветка всю в сторону спала у меня для плече. Приплыли, сошли для бечевник родной. Лодыжка моя распухла, болит, еле-еле ступаю. С грехом все равно довела меня Ветка до самого дому, всю поди поддерживала. У подъезда стали прощаться. И всего только автор этих строк хотел ударить ее напоследок, симпатия ка-ак пнет меня на больную ногу! Я получай спину брык, заорал равным образом ногами засучил. А возлюбленная убежала. Больше я вместе с ней далеко не виделись.

Служкин замолчал.

– Никогда?… – не без; сочувствием, с величайшими предосторожностями спросила Маша.

– Никогда, – нерадостно подтвердил Служкин.

Марина задумалась. Они в хорошо руки еще подошли для наплавному мосту. Мария покачала головой да призналась:

– Вы круглым счетом рассказывали, Витюха Сергеевич, – аз многогрешный так сказать картина смотрела. Никогда бы никак не подумала, зачем эдак бывает…

– А беспричинно равным образом безграмотный бывает, – улыбнулся Служкин. – Я целое сочинил, с намерением тебе невыразительно безграмотный было.

Марианна остолбенела. Служкин, улыбаясь, погладил ее в соответствии с голове.

– Дальше ступай одна, а моя персона постою, – сказал он. – А ведь меня Овечкин приревнует.

Градусов

Прозвенел звонок. Служкин, распихав плотную кучу девятого «В», толпившегося у двери кабинета, не проронив слова отпер чертог да взялся вслед за ручку. Ручка была мокрая. Вокруг экстазно заржали.

– Это отнюдь не автор харкнули в ручку! Мы далеко не знаем кто! – закричали вмиг от нескольких сторон.

В кабинете Служкин положил записи получай частный питание равным образом долго, тщательно вытирал ладоша тряпкой, испачканной во мелу – с тем видели все. Потом посмотрел держи часы. От урока прошла мгновение сороковушка секунд. Значит, остается вновь сороковничек три минуты двадцать секунд.

Заложив грабки вслед спину, во вкусе пиндосный полицейский, Служкин стоял у доски равно ждал тишины. В общем-то сие чаяние было далеко не сильнее нежели жестом доброй воли, ритуалом. Для зондер-команды текущий обряд был китайской церемонией. Зондер-команда гомонила. Служкин выждал положенную минуту.

– Ти-ха!! Рты закрыть! Урок начинается! – заорал он.

Он двинулся повдоль парт, глядючи во потолок. Не расцепляя рук следовать спиной, по предела напрягая голосовые связки, дьявол начал:

– Открыли! Тетради! Записываем! Тему! Урока! Машиностроительный! Комплекс!

Кто-то фактически открыл тетрадь, да гам едва увеличился: Служкин говорил громко, да девятиклассникам приходилось перекрикивать его, так чтобы слышать побратанец друга. Служкин, надсаживаясь, гнал раздетый конспект, ибо что-то выболтать тож передавать что-либо было невозможно. Интонации Служкина были такие, сколько со временем каждой красивые слова желательно крикнуть: «Ура!»

Пять минут… Десять… Пятнадцать… Диктовка конспекта – сие до сей времени цветочки. А вона что-нибудь начнется около проверке домашнего задания!… Двадцать минут. Время. Служкин прощально посмотрел во окно.

– Так, а в настоящий момент вспомним былой урок. Вопрос: «Какие основные отрасли производства во нефтехимическом комплексе?»

Гам во вкусе для вокзале. И позднее Служкин нырнул на пучина не без; головой.

– Сколько дозволительно орать!!! – орал он. – У вам четвертая часть заканчивается!!! Одни двойки!!! И ни одна собака вслушиваться отнюдь не желает!!!

Пока Служкин неистовствовал, получи первой парте ржавый равно нос на двоих рос Градусов с запалом рассказывал соседу:

– …а у него равным образом для «липе», же синие. Я его спрашиваю: ты, дурак, идеже брал?

После общей морали Служкину полагалось раскопать да погубить жертву. Служкин бухнул классным журналом в соответствии с парте под Градусовым.

– Помолчи!!! – взревел он. – Я ученный дни добиваюсь тишины, а твоя милость рта отнюдь не закрывал!!! Ты полегче меня географию знаешь, да?!! Давай отвечай, какие основные отрасли нефтехимического комплекса?!!

– Я это… – соображал Градусов. – Я болел в прошлом уроке…

– Встань, моя персона стою до тобой! – грохотал Служкин.

Градусов из-под палки совершил странное телодвижение, перекосившись на полустоячем-полулежачем положении.

– Раз держи томик уроке малограмотный был, круглым счетом нате этом хлопать ушами должен!!!

– Да ч-щ-що ваша география… – пренебрежительно прошипел Градусов, понемножку приходя на себя позднее первого замешательства. – Слушал я!…

– Это невыгодный моя география, а твоя география! – теснил Служкин. – Я свою географию червон планирование обратно всю выучил! Чего твоя милость слушал? Только зачем автор этих строк ради Тюменскую сторона говорил – назови ми взять передовой крепость там!…

– Эта… Моек… – паки сбился Градусов.

– Два!!! – ликующе рявкнул Служкин.

– Вам но хуже, – хмыкнул Градусов, валясь противоположно вслед парту. – Все эквивалентно подновлять будете…

– Там посмотрим! – Служкин схватил фартовый журнал. – Фамилия?

И сие был его сиюминутный просчет. Теперь возлюбленный был в силах Градусову взять хоть голову отрубить, же только лишь отнюдь не овладеть его. Градусов приосанился.

– Забыл, – ухмыльнулся он.

– Как его фамилия? – обратился Служкин ко классу.

И сие был дальнейший сиюминутный просчет, ибо почто во несогласованность ввязывался вполне класс.

– Ергин! – закричали Служкину. – Черезвысокозабороногопередерищенко! Воробьев! Шварценеггер!

– Это автор этих строк Шв-в… В-воробьев, безграмотный ставьте двойку!…

– Ладно, моя персона самолично дознаюсь, – заверил Служкин, распахивая журнал. – Агафонов, ставлю два!

– Вороб… Так, ясно. Горохов!

– Горохов он! Горохов! – заорали из задних парт. – Горохов на больнице лежит! – закричали девицы. – Чего неграмотный признаешься, Градусов?… Ой!

– Кор-ровы безрогие! – злобно прорычал Градусов девицам.

– Теперь дневник, – выведя во журнале двойку, велел Служкин.

– Дома забыл, – насупленно заявил Градусов да бросил сверху парту кровный портфель-ранец со надписями да катафотами. – Обыщите, кабы малограмотный верите.

– Не верю, – согласился Служкин.

Отступать ему было запоздно – важность сшибся со гонором. Служкин двумя пальцами поднял официальный мешок вслед за низший куток да высыпал получи павел по сию пору его содержимое.

– Ни кукиш себе! – завопил Градусов. – Собирайте ми теперь!…

Служкин носком ботинка откинул пару учебников.

– Тетради нет, учебника нет, дневника да того нет, – неприязненно сказал он. – Иди к родным пенатам после дневником, иным способом малограмотный отдам портфель.

Он демонстративно бросил градусовский рюкзак сверху кровный стол.

– Т-щ-що сие ваш покорнейший слуга пойду, ми да после этого хорошо, – скривился Градусов, растекаясь согласно парте, равно как тесто.

Служкин обошел его равным образом взял из-за ухо.

– Руки уберите!… Уй-я-а!… – заорал Градусов, вылезая по вине парты следом из-за своим ухом. – Убер-ри, сказал!…

Служкин наклонился ко его оттянутому уху да шепнул:

– Только дернись, гад, рожей на стенку суну.

Он провел согнутого Градусова ко двери равно вышиб на коридор.

– Козел Географ!… – заорал Градусов оттуда.

– Едем дальше, – безысходно сказал Служкин, запирая дверь. – Итак, какие основные отрасли на нефтехимическом комплексе?

Будкин

Было воскресенье – день, когда-никогда водопроводчики отключают воду. По этой причине Надя негодующе громыхала возьми кухне тарелками, поливая в них с чайника. В комнате для письменном столе громоздились сцепленные проводами магнитофоны. Будкин, напялив наушники, самую малость переписывал не без; одной кассеты бери другую. В выдержка неслышной музыке симпатия кивал головой да открывал жевало в качестве кого примерно подпевал. На полу играла Тата: укладывала Пуджика на коляску.

– Спи, дочка, – говорила она, укрывая кота кукольным одеялком.

Служкин лежал нате кровати да проверял самостоятельную у девятого «А». Он прочитал работу Скачкова да красной ручкой написал на тетради:


«Ты говоришь, что-то у тебя по мнению географии трояк, а ми сверху сие прямо-таки наплевать».


Цитата Скачкову была подходяще известна. Служкин подтвердил ее оценкой – 0.

Будкин щелкнул выключателем, снял наушники, встал, потянулся и, перешагнув посредством Пуджика, сделай так получи и распишись кухню.

– Когда, Надюша, харчеваться будем? – ласково спросил он.

– Здесь тебе столовая, что такое? ли? Я получи и распишись тебя безвыгодный готовлю!

– Я но сам живу… Никто меня безграмотный любит, десятая спица безграмотный кормит…

– Меня сие ни чуточки неграмотный интересует! – отрезала Надя.

– Ну, моя особа примерно полсантиметрика колбаски скушаю…

Жуя, Будкин вернулся во комнату да сел возьми постель ко Служкину.

– Пуджик, кс-кс, – позвал он. – Колбасы хочешь? А нету! – И возлюбленный положил колбасу во рот. Пуджик проводил ее глазами.

– Будкин, отнюдь не буди мою дочку! – свирепо сказала Тата.

– Ладно, отнюдь не буду, – согласился Будкин. – Слушай, Витус, дай ми побиться твою синюю рубашку? Мне будущие времена во гости.

– Возьми, – апатично согласился Служкин.

Будкин открыл на шкафу дверку равным образом начал рыться во вещах. Вдруг симпатия вытянул длинненький лифчик.

– Витус, а сие твоя милость зафигом носишь? – огорошенно спросил он.

Лифчик вылетел у Будкина изо грабли – наизворот него, захлопнув шкаф, очутилась разъяренная Надя.

– Ты аюшки? во моем лифчик роешься?! – заорала она.

– А ми Витус разрешил… – дурашливо ответил Будкин.

– Ты что, положительно спятил? – налетела получи и распишись Служкина Надя.

– Там до тех пор мое рухлядь лежало… Спутал возлюбленный полку.

– Пусть у себя в родных местах путает! – бушевала Надя. – Как господин после этого во всем распоряжается! Я вслед за него замуж неграмотный выходила!

– Так выходи, – хехекнул Будкин да приобнял ее вслед плечи.

Надя кликушески крутанулась, сбрасывая его ладони.

– Убери шуршалки равно отнюдь не лапай меня! Проваливай общо отсюда!…

– На-дя, – предостерегающе сказал Служкин.

– Что «Надя»?! Пускай для себя уходит! У самого поглощать квартира! Сидит тогда первый попавшийся сутки – ни переодеться, ни отдохнуть! Жрет вслед здорово живешь живешь, а ныне до оный поры равно во китайка полез! Ни стыда ни совести! Надоело!… – крикнула Надя, выбежала изо комнаты равно заперлась во ванной.

Тата не проронив слова сидела нате полу да переводила не без; мамы нате папу испуганные глаза. Пуджик вылез из-под кукольного одеяла равно запрыгнул ко Служкину держи кровать. Будкин с оглядкой хехекнул равным образом достал кассету.

– Воды-то во ванной нет… – пробормотал он.

Служкин молчал.

– Я смотаюсь минут в двадцать, – решил Будкин. – Пока возлюбленная успокоится… К обеду вернусь.

– Возвращайся, – согласился Служкин. – Но разве Надя тебе черепушка размозжит, автор этих строк далеко не виноват.

Хехекая, Будкин оделся равно ушел, шаркая подошвами.


«А ми говорят, который ГАЗ впадает на Каспийское море, а моя особа говорю, зачем бесконечно неграмотный выдержу сего горя, – записал на ближайший тетради Служкин. – 0».


Пуджик повертелся рядышком вместе с ним, как следует утаптывал площадку на сугробе, равным образом свалился, пихая Служкина во край да бубня отчего-то во усы. Тата взялась ради кукол.

Надя выскочила изо ванной во книга а озверелом состоянии. Видимо, лишение воды помешало ей подавить злобу.

– Ты зачем молчишь, при случае симпатия меня рядом тебе но лапает? – набросилась симпатия сверху Служкина. – Хоть бы речь сказал!… Муженек!… Он меня раздевать начнет – твоя милость никак не пикнешь!…

– Пикну, – безвыгодный согласился Служкин, смотря на тетрадь.

– Гос-споди, каковой идиот!… – Надя забегала в соответствии с комнате.

– Надя, с годами у меня наивный сад! – закричала Тата.

– Не трогаю автор твоих кукол!…

– Не ори возьми нее.

– Если бы аз многогрешный знала, что за ты, ни из-за зачем бы замуж никак не вышла!…

– А который я? – тихонько поинтересовался Служкин.

– Слова ото тебя человеческого неграмотный дождешься, одни шутки!…

– Без шутки пребывать жутко.

– Так у тебя помимо шуточек равным образом пропал ничто больше!… Пусто вслед за душой! Ты шуточками только лишь пустоту свою прикрываешь! Ничего тебе, вдобавок покоя своего, безвыгодный нужно! Ты тахарь – жутко поразмыслить какой!

– Думать издревле страшно…

– Тебя далеко не всего-навсего любить, тебя равным образом уважать-то невозможно! – отнюдь не унималась Надя. – Ты шут! Неудачник! Ноль! Пустое место!

– У тебя вермишель пригорит, – ответил Служкин.

– Провались твоя милость со своей лапшой! – взорвалась Надя.

Она умчалась нате кухню. Служкин взял новую брульон – вместе с обгрызенным углом. Однажды симпатия поуже написал во ней:


«Зачем обглодал тетрадь? Заведи новую. География несъедобна».


Теперь по-под записью имелся ответ:


«Это неграмотный пишущий эти строки обглодал, а моя собака».


Служкин проверил самостоятельную, поставил оценку да продолжил диалог:


«Выброси брульон возьми помойку. Можешь неразлучно от собакой. В беспристрастный единовременно данный остаток никак не приму».


Он сунул брульон почти кота, во вкусе подина пресс-папье, равно встал со кровати.

– Тата, твоя милость возьми кухню невыгодный ходи, мы пыхать буду, – попросил он.

– Хорошо, – порядочно согласилась Тата. – Я буду произносить сказку.

Надя стояла у окна равно глядела получи и распишись мутный двор, сдавливая на кулачке ложку. Служкин убавил голубое топливо перед лапшой равным образом сел вслед за стол.

– Ну, безграмотный расстраивайся, Наденька, – снисходительно попросил он. – Пока вновь синь порох малограмотный потеряно. Я тебе двигать безграмотный буду. Не вышло со мной – выйдет на другой породы раз. Ты уже молодая…

– Не помоложе тебя… – приглушенно ответила Надя.

– Ну-у, ваш покорнейший слуга специфический случай. Ты сверху меня безграмотный равняйся. У тебя однако не тут-то было столько терпения, как много у меня. Я издревле побеждаю, если играю во гляделки.

– Ты ми всю судьбу поломал. Куда моя особа ныне ото Таты денусь?

– Если бы тебе была важна лишь только Тата, твоя милость бы ми далеко не наговорила лишь того, аюшки? ваш покорный слуга услышал.

– Тебе выкладывай малограмотный говори, лажовый разницы. Ты тряпка.

– Вот да найди себя малограмотный тряпку.

– Кого автор этих строк найду на этой дыре?!

– Ну, кого-нибудь… Мне, аюшки? ли, самому тебе нового мужа искать? У меня никого, за исключением Будкина, нет.

– Видеть невыгодный могу сего дурака да хама.

– Он безграмотный истукан да невыгодный хам. Он благоприятный человек. Только, что да я, равным образом жухнуть начал, но, во звезда с меня, вместе с корней.

В прихожей затрещал звонок. Служкин раздавил сигарету во пепельнице равно сделай так открывать. Через некоторое промежуток времени дьявол впихнул во кухню сияющего Будкина. Жестом факира Будкин извлек по вине пазухи пузатую бомбу дорогого вина.

– Это, Надюша, во качестве мой «пардон», – заявил Будкин, протягивая Наде бутылку.

– О нем поминки, равно некто вместе с четвертинкой… – сказал Служкин. – Не злись для него, Надя. Если хочешь, возлюбленный тебе близкие трусишки покажет, равным образом будете квиты… Это во всяком случае твое любимое вино?

– Сообразил, нежели подкупить, да? – наступательно спросила Надя.

– Смышлен равно дурак, если видит кулак, – пояснил Служкин, уходи на комнату, повалился сверху постель равно открыл очередную тетрадку.

Тетрадка оказалась Маши Большаковой. После кристально написанной самостоятельной Служкин прочел заботливый постскриптум: «Виктор Сергеевич, пожалуйста, напишите равным образом ми письмо, а ведь Вы во прежний однажды во всем написали, а ми нет». Служкин нащупал по-под Пуджиком красную ручку равным образом начертал:


«Пишу, пишу, дорогая Машенька. Читать твою самостоятельную было что-то около но приятно, вроде равно примечать тебя. 0. Целую, Географ».

Мертвые отнюдь не потеют

Служкин проторчал бери остановке двадцать минут, трепеща всеми сочленениями, и, безвыгодный выдержав, сделай так ко Кире домой.

– Ты а эдак рано? – удивилась Кира. Она была единаче во халате.

– Выброси домашние ходики получи помойку, – буркнул Служкин. – Кино начнется вследствие полчаса.

– Черт, – вместе с досадой сказала Кира. – Ну ладно. Подожди меня тут.

– На лестнице? – разозлился Служкин, хватко выставляя ногу да малограмотный давая повить дверь. – Пятый сословие на меня уж исхоженный этап.

Кирия помолчала, разглядывая его.

– Ладно, пройди. Но аз многогрешный тебя далеко не приглашала. Смотри никак не пожалей.

– Не изо жалостливых… – проворчал Служкин, впираясь на прихожую.

– Ну, ваш покорнейший слуга объясняла тебе, во фильм иду, – уйдя во комнату переодеваться, разъяренно сказала кому-то Кира.

В комнате послышался хруст дивана, клацанье ременный пряжки, равно бери дальше некуда вышел спортивно скопненный молодка особа вместе с квадратными плечами.

– Этот, в чем дело? ли, туточки самый крутой? – оглядев Служкина, спросил он.

– Вернись да безвыгодный лезь во бутылку! – одернула его Кира.

В лифте, взяв Служкина перед руку, госпожа ехидно сказала:

– Ты, наверное, хочешь спросить, который сие был?

– Я равно приблизительно знаю. Брат. Или сантехник.

– И на правах твоя милость ко этому относишься?

– Никак. – Служкин пожал плечами. – Атлет объелся котлет.

– Вообще-то возлюбленный тебе соперник.

– Победила дружба.

Они спустились не без; крыльца да зашагали в области мокрому асфальту. Недавно отломившийся пороша безвыгодный удержался, растаял, а тина замерзла. Газоны, по части которым разворачивались легковушки во тесном дворе, превратились на барельефы, во черную фигурную лепнину. Студеная поздняя чернотроп старчески слепла. Туманная изморось покачивалась посередь высокими многоэтажками. С их крыш медузой обвисало рыхлое равным образом дряблое небо.

– Если тебе до сей времени безразлично, начинать вернемся, – негодующе сказала Служкину Кира, памятуя об атлете.

– Ты но хозяйка хотела податься данный кинолента посмотреть. Билеты в руках, Будкин вечере нас встретит. Поздно оглобли поворачивать. И вообще, пишущий эти строки но предупреждал, почто невыгодный люблю американские боевики…

– А ваш покорный слуга во люблю, равно пока добр сие стерпеть. Только во них равно дозволительно настоящего мужика увидеть.

Они успели примчаться прежде равным образом аж никак не весть пострадали на автобусе. На щите хуй кинотеатром был изображен вылетающий на звездном небе мотоциклет не без; голой девкой верхом. Гардероб на прогулочный зал далеко не работал, вешалки торчали ради барьером равно как панты оленей. В зеркальном, музыкальном равно цветисто иллюминированном баре красивая приказчица торговала баночным пивом да сигаретами. По прогулочный зал слонялась орава крепышей во расстегнутых пуховиках. Крепыши были вместе с девушками; они, грозно смотря исподлобья, пили пиво, мяли банки да от грохотом бросали их во урны.

– Новое происхождение выбирает опьянение… – бормотал, озираясь, Служкин. – Молодежь тянется ко культуре: пришла узнать, нежели отличается Тинторетто с «Амаретто»…

– Слушай, помолчи, – поморщилась Кира.

Но Служкин возьми во всех отношениях скаку замяться малограмотный мог. Они прошли во зал, сели, жутик начался, а Служкин целое покамест дребезжал:

– Многомиллионный починок терроризирует маньяк-убийца, – подражая интонациям рекламного ролика, шептал он. – Полицейский-одиночка вступает во синъицюань из бандой. Погони, схватки, последовательность головокружительных трюков, настоящие мужской элемент равным образом прекрасные дамское сословие – постоянно сие во новом американском супербоевике «Мертвые никак не потеют». В главных ролях – неподражаемые Реп Паренн равно Хруст Реббер…

Сюжет фильма был замысловат. Злобный Маньяк крошил всех подряд, носясь получи и распишись мотоцикле кайфовый главе Банды. Банда гнездилась бери верхнем Этаже заброшенного небоскреба. Лестницы на нем были взорваны. К себя получи и распишись Этаж Банда попадала, прыгая не без; разгона бери мотоциклах из крыши соседнего, в свой черед заброшенного небоскреба.

– Это главная художественная вскрытие авторов фильма, – прокомментировал ситуацию Служкин.

Банда поймала Девку да изнасиловала ее. Причем самоуправно Маньяк делал это, привязав Девку ко мотоциклу равно носясь по мнению крыше. Потом Банда выбросила Девку наземь со своего миллионного Этажа. Девка, естественно, шлепнулась на машину со мусором равным образом выжила. Девка пошла буянить во полицию. А начальником полиции был брат-близнец Маньяка. Он Девку арестовал да хотел отдать огорчившейся Банде, чтоб та что ни говори прикончила Девку в духе следует. Девку охранял Лучший Друг Полицейского. Когда Банда пришла следовать Девкой, спирт во страшной Битве погиб, защищая жертву, однако успел отправить Девку ко своему лучшему другу – Полицейскому. Девка застала Полицейского в родных местах одного, симпатия на слезах листал атлас вместе с фотографиями Лучшего Друга.

– А в соответствии с выходным спирт общепринято ловит сачком бабочек, – развил отображение Полицейского Служкин.

Полицейский был головокружительно молчаливым равным образом нелюдимым типом. Начальство возлюбленный презирал, ввек от ним никак не разговаривал равным образом денно и нощно поступал вразрез приказам. Девку дьявол ненавидел, а Маньяка весь далеко не считал ради млекопитающее. Во всех случаях жизни спирт произносил исключительно одно обещание «Фак!».

– Сейчас Полицейский достаточно всех запрещать во капусту, а начнет из самого наглого равным образом мозглявого, – предупредил Служкин.

– Если твоя милость уж смотрел, в таком случае дай равным образом мне! – прошипела Кира.

– Разве бы моя особа выдержал в двойном размере прожевать эту ботву?…

Дело тривиально по мнению служкинскому прогнозу. Братец-Начальник упек Полицейского следовать решетку, а Девку отдал Банде. Маньяк повез Девку убивать.

– Дурак, – расстроился вслед за Маньяка Служкин. – Ему нужно было выработать пластическую операцию равно сдаться русским. Может, равным образом выжил бы.

Но Маньяк был абсурднее Служкина да пробывать капли далеко не хотел. Он привез Девку получи собственный печально известный Этаж, сызнова раздел ее равным образом привязал ко «Харлей Дэвидсону», собираясь из Бандой сказать снова всю Программу. Тем временем Полицейский поднял во тюрьме Бунт, безвыездно со временем погнул равно сломал да убежал, повиснув в штатив вертолета. Потом Нью-Йоркский легкий армада начал хлопотать вместе с ним посреди громад Манхэттена. Из горящего вертолета Полицейский спрыгнул получи Этаж Маньяка. Свой геликоптер, потерявший актуальность, дьявол направил получи примыкающий дом, не без; которого Банда равно прыгала во свое логово. Дом зажиреть для едрене-фене. Пока Полицейский разделывался от Бандой, Маньяк аллегро поумнел да решил удрать. Девка погналась после ним, напялив шлем, так вничью отнюдь не прикрыв срама. Маньяк, Девка да Полицейский дружной стайкой целый век носились до карнизам равно балконам в мотоциклах. Наконец, Маньяк изловчился прыгнуть, вроде обычно, получи и распишись прилегающий дворец – а дома-то поуже равным образом никак не было. И симпатия гробанулся касательно мостовую так, сколько оторвалась непутевая Голова. Голова, кстати, прилетела пунктуально во машину Сенатора, кой нисколько запутался во близнецах да темных делишках да хотел подорвать новый амстердам атомной бомбой. А Полицейский стремительно – конечно, последней – разнес безопаска у мотоцикла Девки, которая хотела подтвердить влечение Маньяка. Девка осталась жива да протяжно целовалась со Полицейским держи фоне финальных титров.

Свет во зале зажегся, равно публика, почтительно покрякивая, враскачку двинулась ко выходу.

– Ты ми испортил совершенно удовольствие, – вставая, со холодным бешенством сказала Служкину Кира.

Служкин лишь стонал равным образом держался ради голову, таща ноги.

Они вывернули по вине угла кинотеатра держи площадку. Уже нимало стемнело – по-осеннему густо, мглисто, неровно. Синий неоновый мир передней стеклянной стены кинотеатра выпукло равным образом однозвучно выделял шеренга блестящих автомобилей, похожих получи и распишись фортепьяно рояля.

– Вон свой экипаж. – Служкин кивнул получи и распишись будкинскую «вольво».

Кирена хочешь не хочешь взяла Служкина подо руку.

И туточки изо темноты поблизости механизмы появилось пятеро каких-то типов. Трое остановились во стороне, единовластно подошел ко капоту, а пока что безраздельно сунулся во открытое окошко, идеже светилась багровая искринка сигареты Будкина. О нежели была беседа, ноль без палочки безграмотный слышал, хотя субъект у дверки полез на время рукой, с намерением вскрыть машину. Второй разряд заботливо уселся получи и распишись капот.

Через минута оный парень, сколько лез на машину, предисловий растопырил руки, ровно восклицая: «Да ба-а!…» – равным образом спиной сел во черномазый газон. Дверка открылась, Будкин вылез равным образом толково съездил исподнизу во хлеборезка седоку получи и распишись капоте – тот, мелькнув подошвами, кувыркнулся в другую сторону. От троицы отделился единаче безраздельно боец, тот или другой добежал предварительно Будкина, а далее несдержанно развернулся равно поковылял прочь. Он скрючился, выпятив задок да обеими руками скомкав на пригоршня рейтузы во паху – беспричинно отжимают трусики купальщики, далеко не желающие раздеваться. Через минута весь братия исчезла на кустах.

Кируша присвистнула равным образом сощурилась, разглядывая Будкина.

– За аюшки? бился? – подходя, спросил Служкин.

– Парнишки номером автобуса ошиблись, – пояснил Будкин.

– Знакомься, архаический пень: сие Кира, моя… м-м… коллега.

– Очень приятно. – Будкин уравновешенно приложился ко ручке Киры.

– Ну, выкладывай ко цыганам, – распорядился Служкин.

– Я бы покаталась, – лояльно заметила Кира.

– Э-э… – озадачился Служкин. – Я но батька семейства, национальный учитель… Мне до дому надо.

– А ми невыгодный надо.

Они сам-третей замолчали. Будкин с убитым видом поглядел в Киру, несладко хехекнул равным образом отошел во сторону покурить.

– Ты нечто хочешь спросить? – поинтересовалась Кирия у Служкина.

– Да, во общем, нет, – подумав, сказал Служкин равным образом открыл пред ней переднюю дверцу.

Торжество

Который бадняк без перерыва ранний тонкий, однако ранее основательный зимний зазимок лег возьми землю во приближение служкинского дня рождения, равно Служкин, проснувшись, совместно из диваном поплыл на иглистое белое свечение, такое яркое равным образом неожиданное за темных равно тяжелых красок поздней осени.

Прямо не без; утра началась тренировка для празднеству. Надя негодующе застучала в кухне ножом. Служкин получай четвереньках ползал перед кроватью не без; пылесосом. Пуджик, раздувшись огромным шаром, сидел во прихожей получай полке для того шапок равным образом шипел для пылесосный шланг. Тата вслед письменным столом испытно черкала на альбоме цветными карандашами.

Потом Служкин носился с кухни на комнату от тарелками. Пуджик, напевая, на своем углу пожирал обильные селедочные обрезки, а Тата пыталась задержать ему получи отход частный бантик.

– Не понимаю, на фигища кажинный година определять экой кутеж? – с досадой ворчала Надя, шинкуя морковь. – Ладно бы покамест – помета была круглая!… А так?… Лишь бы нажраться.

– Встреча со друзьями – сие приём выжить, а безвыгодный выжрать.

– Нашел друзей! Ладно – Будкин, спирт целое эквивалентно припрется. А на какого хрена со ним Рунева? Невежливо тянуть не без; на лицо подругу, нонче симпатия никак не стала женой. И Колесниковых равно как зафигом позвал? Они или звали тебя нате домашние период рождения? Ветке костяк напиться, а супруг ее не выделяя частностей дурак, куда как спирт нужен? Тем больше они со сыном придут…

– Ну, невыгодный ругайся на худой конец сегодня, – примирительно попросил Служкин.

– Я не насчет частностей могу прикусить огулом день! – возмущенно крикнула Надя.

К трем часам они поссорились покамест раз, же выходной столик был готов. Надя равно Тата поздравили именинника: Надя расчетливо поцеловала да вручила коллекция с одеколона, дезодоранта равно крема чтобы бритья, а Тата подарила папе аппликацию – домок от трубой во окружении елочек. Служкин поднял Тату получай обрезки равно поцеловал на обе щеки.

В половине четвертого звонок затрещал, равно явился Будкин.

– Хе-хе, лысый мерин, – сказал он. – Поздравляю. Теперь для годок вернее сдохнешь… Это тебе. – И симпатия вручил Служкину цветастый двухтомник.

– Знаешь, который купить, сучье вымя!… – посмотрев для обложку, ослабленно промычал Служкин да двинул Будкина на лоно кулаком.

Затем на янус стеснительно звякнула Саша Рунева. Она подарила Служкину рубашку на целлофановой упаковке равно извинилась:

– Мне показалось, зачем тебе подойдет…

Она со страхом поцеловала его равно вытерла помаду платочком.

– Ну на какого хрена же!… – обескураженно завопил Служкин, хватаясь ради щеку, лже- у него стрельнуло во зуб.

Последними прибыли Колесниковы. Ветка, визжа, повисла держи Служкине, а позднее перецеловала всех – да Сашеньку, вместе с которой была насилу знакома, равно Надю, ради которую знала, что такое? та ее недолюбливает, равным образом Будкина, тот или иной пользу кого такого картина подолгу выбежал изо сортира. Колесников потряс во всем грабли равным образом протянул Наде толстую бутылку – особенный подарок. Надя ряд натянуто улыбалась гостям. Шуруп вышел по вине родительских ног равно внушительно пробасил:

– Дядя Витя, ваш покорный слуга тебя равно как проздравляю.

– Вот, знакомьтесь, – предложил Служкин Колесникову. – Вы снова неграмотный встречались, ежели и автор во всем постоянно для всех рассказывал. Вовка, сие Саша Рунева. Сашенька, сие Вовка, человек Ветки.

Сашенька равным образом Колесников вот так фунт переглянулись.

– Ну что? – спросил Служкин. – Метнемся для станкам? – Он царственным жестом указал получи стол.

Празднество началось. Пока звучали традиционные тосты – следовать именинника, из-за родителей, из-за жену равным образом дочку, вслед гостей, – Служкин до этих пор сдерживался во речах равным образом поступках, однако дальше развернулся вот всю прыть. Он исхитрялся присутствовать приёмом нет слов всех местах, подливал во каждую рюмку, разговаривал со всеми синхронно равно во так а минута почитай бы сидел возьми своем месте, никак не отлучаясь ни возьми миг, принимал положенные чествования, впрочем держи нем ранее похрустывала подаренная рубашка, поблизости из локтем нехитро притулилась еще нате третья часть початая бутыль Колесниковых, которую Надя спрятала на холодильник, а на двухтомнике, лежащем нате телевизоре, очутилась полоска изо конфетного фантика возьми середине второго тома. Первым захмелел Колесников. Он рассказывал Сашеньке людоедские истории касательно своей службе во милиции. Покраснев равным образом расстегнув воротник, некто раздвинул посуду во неравные стороны равным образом сверху свободном пространстве стола ладонями изображал небо и земля положения.

– Мы гляди тут, на кустах сидим, а от этой стороны у нас вторая засада. Они приезжают, весь для «джипах», безвыездно шкафы, во коже, со стволами перед мышками. Сходятся получай разборку. А наш брат неожиданно по мнению мегафону: «Не двигаться! Бросить оружие!» Куприянов своим кричит: «Атас, засада!» – равно Залымову пулю на грудь! Ну, тогда мы…

Сашенька слушала невнимательно, крутила во пальцах рюмку, гораздо со словами «Где Петрушка, со временем пирушка!» – ведь равно труд подливал настойка именинник. Сашенька невольно мелкозубка да глядела для Будкина, тот или другой учил Тату очищать колбасу из через ножа равным образом вилки. Тата, пыхтя равно на седьмом небе задирая локотки, через пень-колоду мочалила колбасный кружок, а Будкин брал отрезанные кусочки пальцами да клал себя на рот, любой единожды с подковыркой подмигивая Наде. Надя, смеясь, возмущалась сим хамством да кашеобразно рассказывала Ветке прием нового торта. Ветка карандашом в целях гляделки быстро записывала идея получи и распишись салфетке да рвала грифелем бумагу. Пользуясь свободой, Шуруп покинул компанию равным образом недалеко кровати неудачно усаживал Таточкину куклу получи и распишись спину Пуджика, аюшки? лежал во позе сфинкса равно флегматично дремал.

– Вовка, закругляйся Сашеньке ушки компостировать!… – кричал Служкин.

Через некоторое период дьявол выбежал по поводу стола, включил маг равно начал отплясывать, вроде бабуин во законнопиздячный период. Но его притча ни одной живой души невыгодный воспламенил. Тогда Служкин задернул шторы, погасил люстру равно переменил кассету. Медляки сыграли свою роль, да в настоящее время пустое место невыгодный остался сидеть. Колесников приклеился ко Саше, Будкин облапил Надю, а Служкину досталась Ветка.

– Что-то твой спутник жизни выбор отдает новым знакомым, – прошептал ей Служкин.

– А-а, плевать, фиг вместе с ним, – легко отозвалась Ветка, прижимаясь для нему грудью да жар дыша на ухо. – Нам но лучше, да, Витька? Я не откладывая такая пьяная, ми отвесный порнухи хочется… Давай его накачаем, дай тебе возлюбленный у вы заночевал, а позже твоя милость пойдешь меня до дому проводить, дальше равным образом оторвемся…

– Женщина – отборный подарок, – ответил Служкин.

В дальнем углу, во темноте, Колесников политично да алчно мял Сашеньку, неграмотный переставая бубнить:

– На операцию на троих поехали: автор да до этих пор двое, омоновцы…

Когда Служкин повел Надю, Надя сказала, аюшки? ему баста пить.

– Но бесконечно буду тем любезен автор народу, – секретно пояснил ей Служкин, – что-нибудь чувства добрые ваш покорный слуга литрой пробуждал…

В свидетельство позднее танца спирт лукаво опрокинул уже рюмку.

Колесников сделай так во туалет, равно Саша в конце концов перепала Служкину.

– Витенька, моя особа этак рада нашей дружбе, – прошептала она, положив голову Служкину получи и распишись грудь.

– Это малограмотный дружба, – точно по мановению волшебного жезла поправил ее Служкин. – Это несостоявшаяся любовь.

– Помнишь, моя особа тебе говорила, что-нибудь у меня волокита появился?… Ты безграмотный думай нисколько такого… Ну, дары флоры дарит, греховодничать зовет, не без; работы встречает, равно все. С ним легко, ни насчёт нежели вознамериваться безвыгодный надо, – симпатия дурак. Знаешь, который это? Это Колесников.

– Ну да ну! – удивился Служкин. – Ай правда Тора Сергеевич, бабушка крупитчатая сводня!… Значит, тутовник целое мужики – твои поклонники?

– Одного пишущий эти строки терплю, другого люблю, а безо третьего населять невыгодный могу…

Сашенька потянулась ко Служкину губами, равным образом они долготно поцеловались.

– А почто Будкин? – напомнил в дальнейшем Служкин Сашеньке.

– Я отнюдь не уверена, в чем дело? спирт заключая заметил мое присутствие…

На кухне, идеже они курили, Будкин, хехекая, заявил:

– Врет возлюбленная все, Витус. Она ранее напросилась ко ми нонче получай ночь. Вот затем равно замечу ее присутствие. Просто ей пожаловаться желание больше, нежели потрахаться. Давай задушевничай со ней – тебе но нравится.

В дверка вдруг позвонили, да открыл Колесников.

– В нежели дело? – услышал Служкин его милицейские интонации. – Кто вас такие? Кого надо? По какому делу? – Видимо, во паузах звучали да ответы, безвыгодный доносящиеся накануне кухни. Колесников подумал равным образом крикнул: – Виктор, тута для тебе какие-то малолетние преступники пришли.

Отцы

Служкин выбежал во прихожую равно увидел на коридоре Деменева, Тютина, Бармина, Овечкина да Чебыкина не без; гитарой.

– А наш брат вам приветствовать пришли, – улыбаясь, сказал Чебыкин.

– Джастен момент! – крикнул Служкин, вернулся на кухню, схватил колесниковскую бутылку, металлические стопки да помчался обратно. Со школьниками возлюбленный поднялся в соответствии с лестнице выспрь получи двуха марша, равным образом со временем до сей времени расселись получи ступеньках. Служкин разлил.

– Ну, не без; белым днем рождения вас, – важно сказал Бармин равным образом пригубил вино. Все, за вычетом Овечкина, выпили.

– Овчину хорошо, – завистливо сказал Тютин, вытирая ладонью рот. – Ему без просыпа нельзя. Он получай одной площадке вместе с Розой Борисовной живет, да мамаша его не без; ней дружит…

– Чего после ноне новенького во школе? – спросил Служкин.

– Сушку довели. Она деньжонки считала, а пишущий сии строки украли со ее стола стольник. Она общностный вопрос выясняла, кто такой украл. Так равным образом невыгодный нашла.

– На фиг? Чего бери сто рублей купишь?

– Да попросту так, получи и распишись спор. Еще нынче я химичке на комод стола дохлую мышь бросили. Только симпатия чемодан в уроке малограмотный открывала, а так бы я поржали, на правах возлюбленная визжит.

– Мы малограмотный приближенно надо учителями прикалывались, – барски заявил Служкин, снова-здорово разливая вино. – Вот, помню, ходила у нас по части классу записка: «Это твой кончик висит для люстре?» Каждый прочитает равно приёмом для дальше некуда посмотрит. Наша классная до кличке Чекушка записку отняла, прочитала да хозяйка глазами на-гора зырк. Тут автор совершенно равным образом рухнули.

Служкин захохотал по-над собственным воспоминанием.

– Давайте вновь клюкнем, да моя персона вас расскажу, – распорядился он, равным образом всё-таки клюкнули. – Тоже, помню, был какой-то съезд, равным образом у нас во комсомольском уголке повесили ларь вместе с надписью: «Твои вопросы съезду». Через месяцочек его сняли, а после один-единственный листочек: «А в отдельных случаях во нашей школе откроется дельный убранство для втором этаже?»

Отсмеявшись, постоянно в который раз приняли сообразно рюмке.

– Ну что, Виктуся Сергеевич, во поход-то во мае месяце идем? – спросил Деменев да подмигнул.

– Отцы, блин! – возмутился Служкин. – Еще полгода предварительно мая, а вас ми поуже заплешина проели! Сказал «идем» – значит, идем.

– У нас ранее женка девятых со вами собирается.

– Я столько малограмотный подниму, ваша сестра чего? Не агитируйте зря. Только с вашего класса. Остальные чтобы пошел вон физрука просят.

– Не-е, безвыездно хотят из вами, благодаря тому что аюшки? вам репетитор клевый.

– Раздолбай ваш покорный слуга клевый, а ментор изо меня – равно как изо колбасы телескоп, – вновь разливая вино, без обмана сообщил Служкин.

– У вам получай уроках зыко: да побазарить можно, равно приколоться… А получи и распишись других уроках – лишь дернись. Вас равным образом доводить-то неохота…

– Ну да. Вон Градусов на правах путем силу старается – испарина градом.

– Градусов – фигня. Зато ко вы получай урок, наоборот, двоечники идут, а отличники невыгодный хотят. Это благодаря чего что-то вам какой-то отдельный учитель, никак не брынза, во вкусе Сушка тож после этого немка…

– Вы Киру Валерьевну невыгодный трогайте, – обиделся Служкин. – Не доводите ее, симпатия ми нравится.

– А пишущий сии строки видели, во вкусе ваша сестра от ней гуляли.

– Видели – круглым счетом помалкивайте. Лучше пошел бросать отсюда насчет Градусова говорите…

Отцы шурупящий заржали.

– Градусов пообещал вашего кота привесить из-за то, зачем вам ему двойку из-за первую четвертая часть вывели.

– Пятерки, бывает, ваш покорнейший слуга ставлю зря, а двойки – нет. Пусть учит географию, дурак. Я, конечно, понимаю, зачем никому изо вам буква география никуда никак не упирается, правда да устаревает моментально… Однако надо. А Градусова ваш покорнейший слуга равно самопроизвольно повешу за… Ну, узнает, при случае повешу.

– Он, победитель Сергеевич, оборона вы песню сочинил. Ругательную.

– Ну-ка, отцы, давайте, наяривайте.

Чебыкин перетащил гитару со спины в живот, заиграл равным образом запел держи основание старого шлягера «Миллион роз»:


Жил-был Географ один,
Карту имел равным образом глобус.
Но возлюбленный детей отнюдь не любил,
Тех, аюшки? малограмотный метили во вуз.

Он их чуханил всегда,
Ставил им двойки следовать все,
Был отчего в чем дело? глиста,
Старый, пахучий козел…

Служкин хохотал так, что-то с грехом пополам невыгодный упал вместе с лестницы.

– А вы, говорят, Витюся Сергеевич, в свою очередь песни сочиняете?

– Кто говорит?

– Машка Большакова изо «А» класса, – сознался Овечкин.

– Спойте нам песню, – слезно попросил Тютин.

– За мах, – согласился Служкин. – Я пьяный, ми в соответствии с фиг.

Он взял у Чебыкина гитару, забренчал безо складу равным образом ладу равным образом судорожно завопил возьми всё подъезд:


Когда ко нам во Россию поляки пришли,
Крестьяне, конечно, спужались.
Нашелся доносчик всей Русской земли,
Ивашкой Сусаниным звали.

За литр самогону продался врагу
И здесь а нажрался халявы.
Решил обитать иноземцев на Москву
И лесом повел глухоманным.

Идут супостаты, неграмотный видать ни зги,
И уминать захотелось вплоть до боли.
И видят: Сусанин им пудрит мозги,
Дорогу забыл алкоголик.

От литра Сусанин нимало окосел.
Поляки ничуть осерчали,
Схватились вслед за сабли равным образом не без; криком «Пся крев!»
На части его порубали.

Но истощиться с нить сделано отнюдь не могли,
Обратно шоссе забыта.
И, прокляв предателя Русской земли,
Откинули в любви и согласии копыта.

От служкинских воплей на парадная вышла Надя.

– Ты что, со ума сошел? – спросила она. – Молодые люди, как бы вас невыгодный зазорно пировать вместе с ним? Ладно – он, дьявол ни трезвый, ни в глазах двоится невыгодный соображает, сколько можно, а в чем дело? запрещено учителю. Но вы-то должны понимать, в чем дело? можно, а в чем дело? воспрещается ученикам!…

– Все-все, Надя, – на живую руку поднялся Служкин. – Дома разберемся… – Он чтоб ваш покорнейший слуга тебя больше не видел вниз, оглянулся равным образом подмигнул: – Спасибо, сколько поздравили, отцы. А теперь ми задницу возьми британский кумач порвут. Пока!

– Нашел от кем дружить! – со невыразимым презрением сказала Надя во прихожей, запирая дверь.

– Бог, в некоторых случаях людей создавал, в свою очередь безвыгодный выбирал материала, – безысходно отозвался Служкин.

Темная Никта

– Вовка, ваш покорный слуга не без; Шурупом до хаты пошла! – звонко объявила Ветка. – Ты оставайся, даже если хочешь, а меня Витька проводит. Надя, отпустишь его?…

Надя фыркнула.

Шуруп был потертый да сонный, молчал, тяжко вздыхал. На улице Служкин взял его ради руку. Тьма была прозрачной через свечения снега.

– Представляешь, Ветка, моя особа не далее как одной своей ученице рассказывал историю нашего выпускного романа, – внезапно признался Служкин. – Приврал, конечно, из три короба… Она затащилась, а ми неутешительно стало. Давай на живую нитку съездим паки в ту пристань?

– Зачем на такую отдаление ехать, при случае равным образом на флэту можно?

– Дура ты, – огорчился Служкин.

Они в области заснеженным тротуарам тихонько дошли накануне клуба, равно после этого Служкин обнаружил, ась? забыл в домашних условиях сигареты.

– Блин, Ветка, – пробормотал он. – Можно моя особа прежде киоска сгоняю?…

– Сгоняй, – согласилась Ветка. – Только неграмотный долго. Я жду тебя дома.

Служкин побежал в соответствии с улице, оставив Ветку от Шурупом, обогнул службы клуба равно углубился на парк, кто по сию пору называли Грачевником. Фонари тогда далеко не светили, равно Служкин сбавил движение накануне шага. В Грачевнике стояла морозная, черная тишина, с грехом пополам приподнятая надо землей белизною снега. Тучи по-над соснами размело ветром, да кроны казались голубыми, стеклянными. Дьявольское, инфернальное твердь было наравне вспоротое брюхо, равным образом зеленой электрической болью на нем горели звезды, что оборванные нервы. Служкин свернул вместе с тропы равным образом побрел до мелкой целине, задрав голову. Ноги вынесли его для старым качелям. В ночной ноябрьской жути качели выглядели в качестве кого пыточный инструмент. Смахнув перчаткой зазимок из сиденья, Служкин взобрался получи и распишись него да ухватился руками ради длинные штанги, будто бы вслед веревки колоколов.

Качели заскрипели, поехав по-над землей. Служкин приседал, раскачиваясь по всем статьям веточка равным образом двигая качели. Полы его плаща зашелестели, разворачиваясь. Снег кругом взвихрился, белым пуделем заметался позже размахам. Служкин раскачивался целое резче равным образом сильнее, в таком случае взлетая анфас ко небу, в таком случае всей грудью возносясь надо землей, в точности земная твердь его неграмотный притягивала, а отталкивала. Небосвод в качестве кого колоссальный искрящийся круг равным образом зашатался держи оси. Звезды пересыпались с стороны на сторону, оставляя светящиеся царапины. Со свистом да визгом ржавых шарниров Служкин носился во орбите качелей – искринка жизни на маятнике вечного мирового времени. Разжав сосиски на верхней точке виража, спирт спрыгнул от качелей, пронесся надо кустами что черная, страшная махолет да рухнул во снег.

Кряхтя равно охая, некто поднялся равным образом поковылял дальше. Опустевшие качели, шатаясь соответственно инерции, стонали в середине пустого ночного парка.

Служкин выбрался для автобусной остановке равно прилип ко киоску.

– Бутылку водки, равным образом откройте сразу, – как бы пиво, заказал он.

Он сунул во окно денюжка да вытащил бутылку.

– Паленая? – спросил дьявол равно приложился ко горлышку.

– Настоящая, – соврали с окошка. – Закусить надо?

– После первой безграмотный закусываю, – сказал Служкин да уходите прочь.

Возле подъезда Ветки некто растянуто щурил шары да считал пальцем окна. Свет у Ветки малограмотный горел. Ветка безвыгодный дождалась его да легла спать.

В Веткином подъезде Служкин сел нате лестницу да начал не я водку. Постепенно возлюбленный опростал почитай полбутылки. Сидеть ему надоело, возлюбленный встал да езжай сверху улицу.

Потом началось несколько странное. Бутылка утерялась, зато откуда-то появились приближенно равным образом безграмотный купленные сигареты. Какая-то мелкая шалупень после сигарету пыталась перетаранить Служкина при помощи какой-то бетонированный забор, однако этак равным образом безграмотный смогла. Потом Служкин умывался хладный водным путем возьми ключике, ради обусловить себя во чувство. Потом у бани пил какой-то портвейн не без; каким-то подозрительным типом. Потом спал бери скамейке. Потом сверху какой-то стройке свалился на котлован равно целую вечность блуждал в темноте во недрах возведенного фундамента, пытаясь раскопать выход. Выбрался оттоль симпатия грязный, вроде свинья, равно приблизительно разом а рядом не без; ним остановился милиционный «уазик».

Служкин пришел на себя только лишь во сильно освещенном помещении выделения милиции.

– Ой! – с испугом сказал он. – Где я? В вытрезвителе, который ли?…

– Сидеть! – заорал получай него при помощи стойку сержант.

Служкин присмирел, озираясь, равным образом потрогал физиономию – цела ли? Из коридора в противоположность донесся хныканье равным образом в глазах двоится мат. Одна изо дверей распахнулась, да открыто вывалился половина во расстегнутой рубахе равно трусах. Ему выкручивал руку второстепенный милиционер.

– Хазин, помоги уложить! – закричал он.

– Убью, кабы пошевелишься! – пообещал звание Служкину равно не без; дубинкой побежал получи воспособление коллеге.

Едва и оный и другой милиционера заволокли мужика во комнату, Служкин метнулся ко телефону получи и распишись стойке равным образом набрал закидон Будкина.

– Будкин, сие Служкин, – бегом сказал он. – Выручай, моя особа во трезвяке!…

Вернулся звание Хазин, сел, ревниво ощупал Служкина взглядом да начал уныло допрашивать, записывая ответы. Изображая предупредительность, Служкин отвечал добром да многословно, только по сию пору врал.

Минут чрез пятнадцать во отъединение энергично вступил Будкин. Он гладко пошагал одновременно для стойке. Его раскрепленный плащишко летел ему вослед мурашки по коже ползают равным образом грозно, что чапаевская бурка. Служкин дернулся насупротив Будкину, равно Будкин одновр`еменно вместе с сержантом без милосердия рявкнул:

– Сидеть!

– У вас, значит, сей голубь, – проговорил Будкин, домовито опираясь возьми стойку. – А пишущий эти строки ищу его кой час… Какие из ним будут формальности?

Не слабее получаса прошло, ноне Будкин заполнял какие-то бланки равно расплачивался. Наконец возлюбленный ориентировочно подхватил Служкина подо мышку равно потащил получи и распишись выход, прошипев краем рта:

– Ногами живей шевели, идиот!…

От милицейского подъезда они дунули ко ближайшей подворотне.

– Ты чего, во ментовке бомбу заложил?… – задыхаясь, спросил Служкин.

– Быстрее надлежит было, нонче оный чауш меня малограмотный вспомнил, – пояснил Будкин да хехекнул: – Я во школе у него двуха лета на сортире мелюзга вытрясал… А твоя милость идеже пропадал? Почему сальный такой? Надька ми еще сто присест звонила. Чего твоя милость бесишься-то, Витус?

– Я никак не бесюсь… отнюдь не бешусь… Короче, безвыездно ништяк.

– Да-а… – Будкин закурил, унывно рассматривая Служкина. – Вот без дальних слов тебе равно короче ништяк…

– А у тебя возбраняется отсидеться? – с опаской спросил Служкин.

– У меня негде. Там безотлагательно Рунева со Колесниковым.

– Ни пенис себе! – удивился Служкин. – А в чем дело? они делают?

– Чего твоя милость со Веткой делал? Торпеду полировал. Вот равно они тоже.

– А твоя милость чего?…

– Че-че, – хехекнув, передразнил Будкин. – Варю супчик харчо. Пусть трахаются, палас далеко не протрут. Пойдем выгодно отличается джон-ячменное зерно пить. Угощаю.

Только получи и распишись рассвете Служкин позвонил на свою дверь. Ему открыла осунувшаяся Надя равно посторонилась, пропуская во прихожую.

– Это я, твой пупсик, – растерянно сказал Служкин.

– Ну что, удовлетворила тебя Ветка вроде женщина? – поинтересовалась Надя, зловеще сощурившись.

– Нет… – покаянно сознался Служкин.

– Жаль, аюшки? кровля твоя равным образом аз многогрешный неграмотный могу тебя выгнать… Я надеюсь, зачем сегодняшний день твой число рождения уж кончился?

– Кончился, – смирно согласился Служкин.

– Ну да у меня из тобой однако кончилось, – ничтоже сумняшеся заявила Надя равно со размаха съездила ему соответственно скуле.

Часть II. Ищу человека

Выбираем «лошадь»

В зеленоватом арктическом небе невыгодный было ни единого облака, вроде ни единой мысли. Серебряное, дымное феб походило возьми луну, вместе с которой сошлифовали щербины. Замерзшие задним числом оттепели деревья во палисадниках переливисто вздымались хрустальными люстрами равным образом свешивали на отличаются как небо и земля стороны ледяные гроздья отяжелевших ветвей.

Служкин запустил девятый «А» во комнатат да раскрыл первостатейный журнал. В нем лежала иносказательная – с целью невыгодный поняли иные учителя – записка, написанная им самому себя во прошлую пятницу.

– Так, – сказал Служкин, при случае красная профессура, рассевшись, угомонилась. – У меня для вам, господа, вопрос: благодаря тому сие ваша милость во всех отношениях классом во прошлую пятницу сбежали вместе с урока, а?

– Кто? Мы?! – от всего сердца изумились девятиклассники. – Это ваша сестра сбежали! Это вы малограмотный было! Мы ждали, наш брат стучались! И нет-нет да и янус пинали, вас также малограмотный орали! И во замочной скважине вам далеко не было!

– Не было вас, – престижно подтвердил Старков. – Мы честный проторчали семь минут позднее звонка равным образом исключительно далее ушли.

– Почему но я, наравне пень, сидел полный шестой наука один?

– У нас география четвертым была! – закричала красная профессура. – А в пятом-шестом автор сих строк получи и распишись физре, вроде сволочи, три километра бегали!

– Расписание-то изменили, – пояснил Старков.

– Посмотреть-то его далеко не рок была? – фыркнула Митрофанова.

– А у нас во учительской возьми расписании никаких перемен безграмотный было!… – обескураженно развел руками Служкин.

– Ага, а автор виноваты, – расстроилась красная профессура.

– Ладно, далеко не нойте, – махнул рукой Служкин. – Что создавать будем, неравно где-то вышло? Есть три выхода. Первый – честный текстануть целое Розе Борисовне, равным образом пущай возлюбленная решает. Второй – нынче вести второстепенный урок. Третий – проделать вид, зачем «я малограмотный автор этих строк да выезженная безграмотный моя». Что предпочтете?

– «Лошадь»! – слаженно закричала красная профессура.

– Заля Борисовна всех убьет, да вас, да нас, – трезво сказал Старков, – да заставит прокладывать по сию пору оный а специальный урок. А держи него придет всего полкласса, безусловно равным образом ведь вы выслушивать отнюдь не будут. Так что-нибудь отличается как небо через земли олигодон одновременно «лошадь», Витюха Сергеевич.

– Тогда банан условия. Первое: ваш брат автономно учите на родине до сего поры единственный знак да на нижеприведённый единовременно за нему – проверочная…

– Не пройдет, – прокомментировал Старков. – Никто вразумлять отнюдь не будет. А впрочем, наш брат никогда в жизни неграмотный учим географию, а всегда проверочные пишем для пятерки. Ладно, принимаем сие условие. Давайте второе.

– Второе – так чтобы об этом малограмотный узнала Розка Борисовна.

Волнение концентрическими кругами пробежало соответственно классу равно сошлось к концу неизвестно почему бери Маше Большаковой.

– Она далеко не узнает, – немножечко покраснев, пообещала следовать всех Маша.

В учительской Служкин бойко пересказал историю своего договора не без; девятым «А» Кире Валерьевне.

– Знаешь, – поморщившись, сказала Кира, – аз многогрешный невыгодный люблю, когда-когда ми показывают голый, испачканный серево да быть этом радуются.

Служкин осекся, помолчал равно ответил:

– А ваш покорный слуга никак не люблю, нет-нет да и ставят полсапожки получи и распишись пироги.

– Ты ни аза никак не забыл? – нейтрально поинтересовалась Кира.

Служкин возвел ставни равным образом начал вспоминать, загибая пальцы:

– Зубы почистил… Ботинки зашнуровал… Ширинку застегнул…

– А идеже дневник девятого «А»? – истомленно спросила Кира.

– Заля Борисовна забрала, – тускло ответил Служкин.

Едва спирт вошел во квартиру, заорал телефон.

– Витька, сие ты? – раздался баритон Ветки. – Ты чего, от ума сошел? Куда твоя милость пропал тогда? Колесникова всю Морана на дому никак не было! Мы бы со тобой эдак оторвались!…

В сие срок янус открылась, да на прихожую вбежала Тата.

– Ветка, после поговорим, – необдуманно сказал Служкин равно положил трубку.

– Папа дома! – торжествующе крикнула Тата Наде.

– Ты рыбу коту купил? – безвыгодный здороваясь, спросила Надя. – Нет? Своим ужином его питать будешь. Пока невыгодный разделся, сходи во подвал, поищи его. Потом отбросы выброси.

С ведром во руке Служкин вышел изо подъезда. Он направился повдоль фундамента дома, кискиская во разбитые подвальные окна. Из одного окна во возражение раздалось задумчивое бурканье равным образом тризм когтей объединение водопроводным трубам. Служкин присел около сего окна получи и распишись корточки да позвал снова:

– Кис-кис-кис… Пуджик, гад… Кис-кис-кис… Ты аюшки? сбежал? Кормят, в чем дело? ли, плохо? Или отойди к родным пенатам забыл? Кис-кис-кис… Иди сюда, куда ни на есть исчез?… Кис-кис-кис… Опять пропал, сволочь… Кис-кис… Ладно – я, а ты-то почему выпендриваешься?

Собачья взнос

После школы Служкин чтоб моя персона тебя не видел отнюдь не домой, а для Будкину.

– Ты что-что на таком виде? – безнадежно спросил возлюбленный Будкина, открывшего ему калитка во трусах равно длинной импортной майке.

– Я но дома, – удивился Будкин. – А во каком виде ми ходить?…

– Как моя особа – возьми коне да во броне, – пробурчал Служкин.

На кухне возлюбленный всей тушей уселся в табуретку да закурил. Будкин, хехекнув, продолжил лопание обеда – водянистого томат изо картофельных хлопьев. Больше возлюбленный нисколько никак не умел готовить. Чтобы было никак не приближенно противно, Будкин закусывал шоколадными конфетами «ассорти» изо коробки.

– Чего экой злой? – поинтересовался он.

– Школа достала.

– Так уволься, – прямо посоветовал Будкин.

– Уволься… – досадливо повторил Служкин. – А мы гляди далеко не хочу. Вроде отвратно, а не терпится обратно. Наверное, сие первая любовь.

– Ну, валяй, рассказывай, – предложил Будкин. – Для сего пришел?

– Опять у меня сегодняшний день битва от зондер-командой была, – начал Служкин. – У нас рядом столовке ошивается шавка, бурда тама жрет – болонка, белая, во вкусе плесень, злющая, трусливая, на общем, паскудство в ножках. И смотри накануне самым уроком Градусов затащил ее на кабинет.

Все развеселились, орут: возлюбленная у нас новенькая, возлюбленная географию вправлять мозги хочет, запишите на журнал… А аз многогрешный еще усвоил, что такое? зондер-команде ни на малейшем поступаться чем нельзя. Со всемирными потопами компромиссов никак не бывает. Ну, автор этих строк равно заявляю Градусову: либо твоя милость сверху уроке, либо сия шавка.

А Градусову всего того да надо. Напустился возлюбленный для собачонку, на правах дьявол бери репу. Ловить стал. Носился сообразно всему классу, прыгал от разбега, по-под парты кидался. Схватил швабру, строчил изо нее, в духе изо пулемета, метал, вроде копье, нонче ваш покорный слуга отнюдь не отнял. Он в этом случае стал засады устраивать, гавкал, мяукал, умолял собачонку сдаться, головой об секс стучал, рыдал. Собачонка визжит, ранг свистит, топочет, хохочет. Я отнюдь не выдержал, на уютный миг сцапал Градусова равным образом вышиб во коридор.

Он за единый вздох на плита толкать начал. Я открыл – дьявол убежал. А зондер-команду потом Градусова что ли утихомиришь? Я поорал, побегал в среде парт, пригоршню двоек поставил – как например самовластно успокоился. Тут туканье на дверь. Я купился, открываю – Градусов на сортир рвется, немножечко меня со ног безграмотный свалил, поганец. Вопит: пацаны, портфелишко моего заберите! Я заново его вытурил. В классе – рев, в качестве кого держи пилораме. Я покамест чуток побегал, дневники поотбирал, в конечном счете стал строчить получай доске тему урока. И туточки опять во дверка барабанят. Ну который из-за хреновина!… Я дверка распахиваю – а на коридоре темнотища, смерти своей безграмотный разглядишь – равным образом от разгону на правах рявкну: снова присест во дверца стукнешь – шею сверну!… Глядь – а с годами Угроза Борисовна.

Меня чуть-чуть Кондрат никак не треснул. Вплывает симпатия на кабинет. За ней Градусов, на правах овечка, семенит. Зондер-команда за короткое время преобразилась, моя персона хоть остолбенел: постоянно сидят, по сию пору пишут минуя помарок, весь хорошисты, постоянно голубоглазые. Водан пишущий эти строки Д’Артаньян стою: зеницы повылазили, изо свитера хлопья торчат, из клыков капает да во руке указка окровавленная. Ну, Угроза спервоначалу зондер-команду по мнению бревнышкам раскатала, после ради меня взялась. Дети, мол, ходят во школу далеко не интересах того, так чтобы ходить в области коридорам, а разве с вы педагог, на правах изо огурца бомба, этак вам – трах-тарарах-тах-тах. От меня в дальнейшем сего общо одна икэбана осталась. Посадила Угроза Градусова сверху место, пожурила равным образом ушла. А ваш покорный слуга стою под классом, что гальюн не принимая во внимание дверки.

Мерзкая но собачонка, насчет которую однако еще забыли, тем временем шепотом пристроилась ради моим столом у доски да – бац! – наложила целую кучу. У зондер-команды истерика, а у меня цыпки опустились. Все, говорю. Урок вас ми сорвали – мальчик вместе с вами. Но с сего места малограмотный уйдете, в эту пору дрянь далеко не уберете. Журнал около мышку да пошел убирайтесь отсюда изо класса.

Покурил в крылечке – полегчало. Тут звонок получи и распишись перемену. Я возвращаюсь для своей двери – зондер-команда колотится, вопит. Я спрашиваю: убрали? Оттуда: самостоятельно убирай, географ, кызел вонючий! Добро, говорю, сидите. Пошел получи их ближайший урок, объяснил постоянно училке во пристойных выражениях. Она да рада с зондер-команды отделаться, тем паче вслед выше- счет.

Целый нотация бродил округ школы, для перемене вернулся. Как настроение? – чрез портун спрашиваю. Убрали, говорят. Но пишущий эти строки неграмотный лыком шит. Разойдись через двери, приказываю, автор на замочную скважину посмотрю. Не расходятся. Значит, врут. Ладно, хорьки, говорю, уходите другой тайм. Они орут: плита выбьем, окна высадим, выпрыгнем!… Валяйте, соглашаюсь, да езжай со следующей училкой договариваться.

Осада продолжается. Этот нравоучение у них свежий сообразно расписанию. На перемене традиционно стою у двери. Зондер-команда орет, стучит, еще перепуг начинается: ми ключи отказаться в пользу надо! Меня ждут! В костюм хочу! Ну, думаю, рукоделие сдвинулось вместе с мертвой точки. Пока невыгодный уберете, говорю, будете находиться на худой конец перед вечера, так например предварительно утра, даже поперед второго пришествия.

На уроке ото двери малограмотный отхожу, подслушиваю. В кабинете до самого меня поуже никому картина нет, вслед за тем гражданская война. Орут: сие твоя милость притащил, твоя милость равным образом убирай! – сие твоя милость придумал! – сие твоя милость подговаривал! – сволочи вас все! – равно черт знает кто уж рыдает. Но звонка моя персона дождался.

Со звонком спрашиваю: убрали? Убрали, кричат. Разойдись с двери, говорю, ваш покорнейший слуга вскидывать глаза на кого буду! Заглянул во скважину – равным образом правда, под доской чисто. Отомкнул пишущий эти строки замок, они лавиной хлынули. Умчались. Зашел пишущий эти строки на туалет – мамочки!… Все окна раскрыты, накурено, парты повалены, секс замусорен, выше- харчи да испражнения обхарканы, пласт матюками для меня исписана. А самое-то главное, что-то швах собачье запросто шваброй ми подина табльдот свезли, да все! Так ни аза ваш покорнейший слуга равно никак не добился. Урок сорвал, учителям напакостил, себя обеспечил разборку вместе с Угрозой, истинно единаче равным образом совершенно драить пришлось самому…

Служкин умолк. Оживление его угасло. Он сидел усталый, подавленный. Будкин достал сигареты да протянул ему. Служкин закурил.

– Может, бить твоего Термометра? – предложил Будкин.

– Я за женщинам равно детьми отнюдь не стреляю.

– Ты малограмотный добрый, Витус, – сказал Будкин, – а добренький. Поэтому у тебя на жизни всегда наперекосяк. И девки потому обламывают.

– Да овощ из девками… – Служкин махнул рукой.

– А автор малограмотный девок, а в большинстве случаев Надю имею на виду.

– А что, заметно? – несмешно спросил Служкин.

– Еще как. Видно, что-нибудь возлюбленная тебя неграмотный любит.

– Ну да, – милости прошу согласился Служкин. – А в свой черед никак не уважает. Уважение сшибить надо, а у нас от ней отсутствие единства во жизненных ценностях. Вот такая белиберда, блин.

– Ты-то сам по себе равно как ко Наде относишься?

– А во вкусе не возбраняется растянуто пребывать из человеком да безвыгодный пристраститься его?

– Интересно, вроде возлюбленная от тобой спит…

– Никак. Может, благодаря тому что возлюбленная равным образом зверствует. Хоть бы любовника себя завела, дура…

– Да-а… – закряхтел Будкин. – И что-что творить будешь?

– А ничего, – пожал плечами Служкин. – Не хочу родить ее, малограмотный хочу ограничивать. Пусть хозяйка решит, а ей надо. Жизнь-то ее.

– Ой, Витус, отнюдь не доведет сие тебя накануне добра…

– Сам знаю. В конце концов мы изумительный по всем статьям равно окажусь виноватым. Такая контия у меня позиция: получи и распишись меня безвыездно свалить легко. Однако как-то еще обретаться безграмотный собираюсь. Я по совести поступаю, вот.

– Может, равным образом правильно, – подумав, кивнул Будкин, – гляди только, Витус, вот так клюква у тебя получается. Поступаешь твоя милость правильно, а значит – дрянь.

– Судьба, – угрюмо хмыкнул Служкин.

Станция Валёжная

– Эй, парень, станция-то ваша…

Служкина тормошил дед, занимавший скамейку напротив. Служкин расклеил глаза, высунув язык вскочил во спальнике получи колени да посмотрел во верхнюю половину окна – нижняя обильно заросла дремучими ледяными папоротниками. Мимо электрички по мнению косогору увалисто тянулись серые, кособокие домики Валёжной.

– Атас, отцы!… – заорал Служкин. – Валёжную проспали!…

Отцы во спальниках полетели со скамеек получай пол.

Пустой сколько угодно был полный белого, известкового света. Электричка завыла, притормаживая, да лещадь полом вагона инфарктно заколотилось ее металлическое сердце. Динамики кратко квакнули: «Валёжная!»

Заспанные, со съехавшими вкривь шапочками, во расстегнутых куртках да задравшихся свитерах, прадеды задорно заметались в соответствии с вагону, сгребая во колтун домашние спальные мешки, шмотки, раскрытые рюкзаки.

Служкин взгромоздился для скамейку равно крикнул:

– Выбрасывайте по сию пору равно как есть! Потом соберем!…

Электричка встала. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Запинаясь корешок об друга, налетая сверху скамейки, теряя вещи равным образом размахивая незавязанными шнурками лыжных ботинок, предшествующие поколения ордой кинулись ко тамбуру. Из раскрытых дверей электрички рюкзаки равно спальники полетели напрямик на ворох держи перроне.

– Тютин – держи двери! Деменев – в стоп-кран! Овечкин, Чебыкин – ради лыжами! Бармин, проверь вагон! – командовал Служкин.

– Не успеем, Витюха Сергеевич! Не успеем же! – стонал Тютин.

Овечкин да Чебыкин схватили в соответствии с охапке лыж равно палок, вместе с грохотом поволокли их во тамбур. Бармин в духе плаватель нырнул почти скамейку вслед за потерянными варежками. Служкин хищно пожирал глазами габаритка – невыгодный осталось ли чего?

– Уходим! – крикнул он, во вкусе партизан, подорвавший мост.

Они горохом высыпались с тамбура во сугроб. Двери зашипели равно съехались. Электричка голодно икнула, дернулась да покатилась. Рельсы задрожали, а повдоль вращающихся колес поднялась искристая снежная пыль.

Ускоряясь, мелькая окнами, электропоезд не без; воем равно грохотом проструилась мимо. И, улетев, симпатия во вкусе застежка-молния одновременно распахнула преддверие глазами огромную, мягкую изложина окоема. Вниз через путей текли покатые холмы, заросшие сизым лесом. Далеко-далеко они превращались во серые волны, приглаженно смыкающиеся вместе с порывисто провисшей плоскостью седовато-голубого облачного полина надо головой.

Они стояли держи пустом перроне промеж разбросанных вещей. Эти движимость посредь снега чем-то напоминали последнюю стоянку полярного капитана Русанова. Служкин закурил.

– Вот равно приехали, – сказал он. – С добрым утром, товарищи.

Неторопливо собравшись, они пошагали ото станции на гору по мнению улице поселка, объединение глубоким отпечаткам тракторных гусениц.

Здесь, оказывается, была глубокая равным образом глухая зима. Дома объединение ноздри погрузились во снег, нахлобучили нате зеницы белые папахи да нелюдимо провожали отцов темными отблесками окон. Над трубами мельтешил накалённый климат – дух до этого времени далеко не остывших вслед за Нокс печей. Каждая штакетина длинных заборов была внимательно одета на рукавичку. По обочине тянулись бесконечные поленницы, чем-то не отличить возьми деревянные календари.

Словно бы с последних сил поднявшись в косогор, Валёжная кончилась перекоситься баней. Дальше расстилалась целомудренно подметенная, сонно-обморочная равнина. Дорога улетала по мнению ней, устремившись ко какой-то своей неведомой цели. Отцы дошагали поперед излучины да встали.

– Напяливайте лыжи, – сказал Служкин. – Здесь наша сестра свернем да объединение целине дойдем перед лога. На новый его стороне полноте торная лыжня, которая равным образом приведет нас для Шихановской пещере.

– А сразу отнюдь не хорош лыжни? – огонь с ходу Тютин.

– Будет, – заверил Служкин.

Отцы надевали лыжи, хлопали ими до дороге, отбивая снег, прилипший в снова непромерзшие полозья. Хлопанье лыж особенно контрастно выделило тишину, стоящую по-над полем, по-над косогором, по-над Валёжной. Казалось, во этой тишине никак не целесообразно синь порох говорить, безвыгодный подумав, – такое большое таилось во ней значение.

Служкин подумал равно сказал:

– Я стою сверху асфальте, циркули во лыжи обуты. То ли лыжи безвыгодный едут, в таком случае ли автор долбанутый.

– Виктуся Сергеевич, – беспричинно на ухо позвал Овечкин. – А у меня лыжина сломалась, рано или поздно изо вагона выкидывали…

Он отнял у лыжи согнутый чулок да поковырял щепу в изломе.

Отцы не проронив слова смотрели в него, точно бы боясь выпалить приговор.

– Я, пожалуй, вернусь получи и распишись станцию… – мертвым голосом сказал Овечкин.

Служкин снял шапку да поскреб выя рукояткой лыжной палки.

– Встречать Новый бадняк на электричке – сие паршиво, – наконец-то заявил он. – Да да сыпать тебя одного – по-волчьи. А рекуперироваться во всем – обидно. Что делать-то?… Пойдем так. Я надену твои лыжи.

– Я равным образом самовластно могу… – флегматично запротестовал Овечкин. – Зачем вы?…

– Не спорь, – категорически возразил Служкин. – Во-первых, автор до этого времени в свете умею, иногда уже. А во-вторых, автор этих строк посторонись знаю, равным образом ми симпатия неграмотный покажется экий длинной, по образу вам.

Отцы подождали, в эту пору Служкин да Овечкин переобуются.

– Давайте между тем моя персона ваш сидор понесу, – предложил Овечкин.

– Это – пожалуйста, – добром согласился Служкин.

Они перелезли снежный насыпь получай обочине дороги равно выбрались получи и распишись целину. Первым практично торил лыжню Бармин. За ним трасса утаптывал Чебыкин. Третьим шел Деменев – Демон, каковой во своей длинной черной курточке равным образом остроконечной черной шапочке да что верно напоминал мелкого демона ради незначительных поручений. Четвертым двигался Овечкин вместе с самым большим, служкинским рюкзаком. За ним осторожно, мнимый получай цыпочках согласно первому льду, крался Тютин. И замыкал выступание Служкин, известно хромающий сверху правую лыжу.

Они пробороздили закраина равно вышли для склону большого оврага, съехали соответственно скорлупе наста получи и распишись земля равно остановились. Здесь соответственно во всех отношениях промерзшему ручью бежала лыжня. Служкин потыкал на нее палкой равным образом назидательно сказал Тютину:

– Вот она. А твоя милость рыдал, вроде вдова.

Лыжня, что бы кряхтя – такая возлюбленная стала ухабистая, – полезла сверху непохожий скат оврага, а впоследствии перешла на взлет получи дежурный косогор. На сломанной лыже Служкин тащился последним, миг с времени зачерпывая рукавицей зазимье да засовывая его на рот. С вершины косогора открывался лицо нате Валежную, скатившуюся черт знает куда вниз, ближе для дальним сизым лесам. Впереди лежали протяжные увалы, объединение которым шла старуха лесовозная просека. Небо лениво повторяло ландшафт увалов, же у горизонта расслабленно свисало предварительно самых еловых верхушек.

– Старт, отцы, – сказал Служкин, смотря получи убегающую лыжню.

И деды двинулись вперед. Сперва они побежали через силу резво, хотя дальше сбавили темп, обретая мерный, однообразный ход. Поначалу они по части чем-то переговаривались, перекрикивались, ржали, только абие замолчали равным образом раскраснелись, можно подумать во ранний крат признались на любви. Помаленьку наступила тишина, на которой слышен был лишь посвистывание лыж истинно редкий, спорадический биение палки в рассуждении пень получи и распишись обочине.

Плавно ныряя равным образом выныривая, пройма тянулась через лес, соответственно лысый требующий на сугробах. Из снеговых валов инде торчали жалкие фасции погребенного подлеска. Ветер стряхнул пороша со ветвей, равным образом высокоствольник стоял серый, простоволосый, можно подумать издерганный каким-то непонятным ожиданием.

Бежали долго, часа два, нонче прогалина не без; размаху, в духе копье, малограмотный вонзилась на борт огромной трассе газопровода. Толстая трубка газопровода, покрытая белой жестью, на правах мост, висела сверху звенящих ото напряжения стальных тросах, натянутых возьми решетчатые железные вышки. Труба каста блестящей струной вылетала с невообразимой мглистой дали, проносилась мимо равным образом улетала дальше, во невообразимую мглистую даль. Лыжня впопыхах проскользнула перед ней, равным образом провал прошла надо головами, хлестнув согласно глазам, что линия согласно лицу.

За трубой стал виден шмякнутый доставочный трактор. Красный, дьявол выглядел держи общем фоне серо-бело-сизого пейзажа наравне свежая ссадина. Только возле отсюда следует заметно, что такое? дьявол ранее безвыгодный красный, а ржавый. Он стоял накренившись, соответственно гусеницы утонув во сугробах, да напоминал одинокий экипажем катер, что волею стихий посадило возьми мель. Окна его были выбиты, дверка висела получи одной петле, сверху крыше лежала снежная шапка, да длинным языком снежище взбирался в высоту согласно его наклоненному щиту.

Возле трактора сделали привал, как ни попало рассевшись нате обледеневших бревнах. Чебыкин достал термос от горячим чаем, а Бармин – холодные, окаменевшие баранки, твердые, по образу кольца якорной цепи.

Дальше просеки поуже далеко не было: лыжня уходила неуклонно подина еловые лапы. Прежде нежели вместиться подина сталактитовые своды ельника, Служкин оглянулся. По блестящей трубе газопровода бежал чревный блик. Это, оказывается, мятель разбуянился промежду туч да нате севере промыло полынью, во которой с чувством горело пронзительно-синее небесное дно. Сами тучи раз как-то яснее выявили домашние косматые объемы да разделились извилистыми руслами просини. Что-то ясное равным образом ледоходное сквозило во этом небесном кочевье.

Черный ельник тенью надвинулся со всех сторон. Снег никак не пролезал ниже чрез густые еловые лапы да громоздился нате деревьях огромными глыбами, хотя эпизодично они до этого времени но продавливали преграду равно хлопались в землю. Сугробов после этого отнюдь не было. Лыжня бойко петляла сообразно тонкому снеговому слою, в пожарном порядке исписанному темной клинописью опавших хвоинок.

Через некоторое пора ельник начал редеть. Вершины дальних деревьев рисовались ранее сверху фоне неба, засветившегося посреди стволами. Ели становились совершенно толще, кряжистее. Наконец показалась опушка, равным образом лесочек кончился, ровно бы на досаде топнув последними, самыми могучими деревьями.

Отцы, пораженные, остановились получи опушке. Отсюда открывалась все трог посредь двумя грядами пологих, заснеженных гор. Долина сияла нетронутыми снегами, равно как габала прожекторного рефлектора. Редкие рощицы получай склонах внизу срастались на сплошную полосу по извилистой речки, которая чисто бы состегивала, в духе шов, двойка крыла долины. Ветер расчистил небо, слепив остатки облаков на до некоторой степени грандиозных массивов. Их лепные, фигурные, вычурные башни висели во неимоверной толще химически-яркой синевы, которая, казалось, столбом уходит через Земли кверху вот вселенную. Солнце горело, чисто безграничный взрыв. От пространства, неожиданно открывшегося глазам, становилось жутко.

– Зашиб-бонско… – произнес Чебыкин.

– Как из самолета, – добавил Овечкин.

Тени облаков беззвучно скользили в области снежным полям.

– А ныне нам внизу ко речке, – сказал Служкин.

– Тут тогда шею сломаешь получай спуске… – ужаснулся Тютин.

Отцы выстроились надо склоном во ряд. Служкин сказал:

– Кто последний, выключая меня, оный чухан. Вперед!

Отцы пригнулись, оттолкнулись палками да душа в душу заскользили вниз. Сперва они летели целое рядом, памяти уменьшаясь, однако по прошествии времени режим их начал распускаться веером. Пять пышных кометных хвостов протянулись объединение склону, а после они начали рваться снежными фонтанами, в некоторых случаях лыжники катились не без; копыт. Водан лишь только Демон, скрючившись да растопорщившись, сподручно несся вперед, ко речке.

Служкин переступил получай его лыжню, присел получи и распишись корточки равно медленно, как бы во инвалидной коляске, поехал. Склон разворачивался прежде ним вроде свиток. Служкин ехал, вертлюг головой да рассматривал метеоритные кратеры на снегу. В одной воронке симпатия увидел зеленую варежку равно подцепил ее острием лыжной палки.

Отцы дожидались Служкина во зарослях получай берегу речки. Они стояли во облаке пара, мокрые, из красными лицами равно фиолетовыми руками, из открытыми ртами равно вытаращенными глазами.

– То-то, отцы! – имеет важное значение сказал им Служкин. – Это вас малограмотный пистоны бабахать!

– А пупок развяжется дальше, Витя Сергеевич? – поинтересовался Бармин.

– Дальше – посредством речку.

Служкин снял лыжи равным образом первым шагнул для лед.

Ветер сдул со льда снег, да сохранить равновесие возьми речке невыгодный дым никто. Пока шли повдоль другого берега, отыскивая место, пригодное на подъема, пусть даже Служкин грохнулся пару раз, а Тютин пластанулся так, что такое? лыжи изо его рук разлетелись, правильно бумеранги. Тютин ползал вслед ними в четвереньках. Лед почти ногами был зеленовато-голубым, во полупрозрачных разводьях, от гроздьями мелких алмазных пузырьков. Подо льдом мерцала да туманно шевелилась таинственная, темно-синяя, студеная жизнь.

Служкин вскарабкался согласно обрыву, цепляясь после ветки, равным образом на вслед пакши повыдергивал отцов ко себе, в духе репу с грядки. Дальше простерлась горбатая, каменистая, малоснежная равнина, усыпанная битым угловатым камнем да заросшая длинной желтой травой, которая космами торчала изо снега. За равниной стоял непроницаемый перелесок, а после ним – высокая насыпь. Отцы поднялись бери нее для две ржавым рельсам узкоколейки. Вдалеке возьми рельсах громоздилась небольшая двухосная теплушка.

– Да-а… – протянул Чебыкин, заглянув внутрь. – Все схвачено…

Туристы давным-давно облюбовали вагончик пользу кого ночлега. Перегородка изо обломков фанеры равным образом досок, сколоченных сикось-накось, делила вагончик пополам. Одна средина была спальней: тогда щели законопатили тряпками да рваным полиэтиленом. Другая средина служила трапезной. Здесь во потолке зияла прореха – дымоход, а по-под ней получай полу лежал кривой неколебимый вайя – очаг. На пирамидках изо камня лежал непреклонный розга – переклад пользу кого котелков. Вокруг валялись ящики разной степени сохранности – сиденья для того гостей.

– А несравнимо ведет узкоколейка? – спросил Бармин.

– Туда – возьми в возврасте лесоповал. А тама – во закинутый поселок.

Сняв рюкзаки да перевооружившись, отчичи и дедичи потом вслед Служкиным зашагали соответственно насыпи ко пещере.

Стена Шихана напоминала измятую равным образом выправленную бумагу. На ее выступах лежал снег, изредка бурели пятна выжженных холодом лишайников. В громаде Шихана, хмурно нависшей по-над долиной, было нечто всецело дочеловеческое, непостижимое ныне, равно огулом подлунная словно бы отшатнулся ото нее, образовав испариться нерушимой тишины равно сумрака. От этой тишины ихор стыла на жилах равным образом корчились хилые деревца получи склоне, пытающиеся убежать, хотя можно подумать колдовством прикованные ко этому месту. Шихан заслонял собой закатное солнце, равно по-над ним на едко-синем небе горел неисполнимый ореол.

– Шихан – сие отверстие пермского периода, – пояснил Служкин.

И сие ответ «риф» удивления достойно было слышать согласно отношению ко доисторическому монолиту, кой бери предельно бесконечный продолжительность пережил океан, его породивший, равным образом пока что стоит только единолично промежду континента равно посредь всё чуждого ему мира, освещаемого вовсе другими созвездиями.

Прямо по-под скальной стеной имелась утоптанная площадка, округленно стекавшая ко длинной да узкой горизонтальной щели, похожей нате приоткрытую рот утеса. Из этой не растрачивать глаз пахло теплым дыханием.

– Вот да пещера, – сказал Служкин равным образом бросил на ее устье шишку.

– Может, от нами пойдете? – уныло спросил у Служкина Тютин.

– Нет, отцы, – отрекся Служкин. – Я со временем сейчас был, равно нисколько немного погодя опасного нету. И вообще, никак не люблю моя персона пещеры. Ползаешь там, ползаешь, вроде свинья, во глине да темноте равным образом башкой в области во всех отношениях углам бренчишь. Если автор на школу вместе с фингалом приду, кто такой ми поверит, что-то ваш покорный слуга его безграмотный во пьяной драке подина Новый година получил? Лезьте давайте, а автор вам на вагончике подожду.

Первым решился Бармин. Он присел нате корточки, всматриваясь во темноту, равным образом рассудительно полез вперед, светя фонариком. Пятки его скрылись. Отцы ждали. Из пещеры донесся громкий вопль:

– У-у-ы-ы!… Скелеты, скелеты!…

Отцы объединение одному полезли за из-за Барминым. Последним обреченно уполз Тютин, какой до сим целую вечность равным образом прощально смотрел бери небо.

Служкин постоял немного, развернулся равным образом чтоб моя персона тебя больше не видел обратно. Вокруг него втихомолку густели вечерние краски. В них кажется бы добавили получи немножко больше, нежели нужно, синевы. Серая, оснеженная камень стала сизой. Перелески слились на зубчатые полосы. Солнце с красного сделалось лиловым. В ядовито-синем, противно озаренном небе проступила зеленая луна.

Служкин вернулся ко вагончику да занялся хозяйством. Он нарубил на «спальню» лапника да распотрошил рюкзаки. В единодержавно жилище спирт составил припасы: мешочек со своей кашей, торт Овечкина, напиток равным образом защитные очки Деменева, ватрушки Бармина, печеньице Чебыкина да пяточек тютинских банок тушенки. Бутылки вместе с водкой Служкин сунул во сугроб. Расщепив ящик, симпатия развел костер, набил снегом равно подвесил котелки, сел преддверие огнем равно стал дохлебывать с термоса тёплый кофе.

Отцы вернулись часа помощью полтора. Из лощин поднимался багровый дым, равным образом прадеды вышли с него наравне черти с преисподней – черные через грязи равным образом копоти, закапанные парафином свечей.

– Зыкая пещера! – восхищенно сказал Служкину Чебыкин.

– Здоровенная, как бы безграмотный знаю что, – добавил Овечкин.

– Еле вспять выбрались, – поделился Тютин.

Отцы столпились у костра, протягивая для огню ладони.

– А идеже кофе? Горячего хочу! – Чебыкин поискал глазами термос.

– Выпил ваш покорный слуга кофе, – сознался Служкин.

– Вы такая сволочь, Викторка Сергеевич…

– А да мы не без; тобой теперь не без; вами водки дерябнем, – возразил Служкин, составляя кружки равным образом отвинчивая не без; бутылки колпачок. – А дальше ваша милость пошуршите во усть-абакан вслед дровами. И поскорее, резину далеко не тяните.

Отцы заныли, да разобрали кружки, чокнулись равно выпили. Потом, охая, выбрались изо вагончика равным образом побрели сообразно рельсам во сторону заброшенного поселка. Скоро они скрылись вслед за поворотом, а Служкин остался мотать срок для ящике под маленьким костерком. Он курил, понемножку замахивал водку равным образом глядел по мнению сторонам.

А западное направление разгорелся всеми красками, аюшки? остались далеко не израсходованными из-за входящий год. Угольно-красное, дымное солнышко висело по-над горизонтом. Небо отцветало спектром: лимонно-желтая узкая место заката мягко переходила во неземную, изумрудную зелень, которая во зените менялась в мощную, яркую, насыщенную синеву. И ко востоку кучность этой синевы возрастала накануне глубокой черноты, на которой загорелись звезды, точно бы ото неимоверного давления на ней начался суд кристаллизации.

Земля но отражала небосвод наоборот: нате западе черный, прелый пан неровными зубцами вгрызался на мрачный накопитель светила, а подо сводом тьмы получи востоке перелесок мерцал предлогом голубой, осиянный внутри айсберг. Снега стали зеркальными да пурпурово полыхали.

Но самым загадочным было бесшумное движение, охватившее мир. Грузно да утомленно погружалось солнце. Удлиняясь, ужасающе ползли тени, ощупывая до собою отойди да змеино ныряя на плиссировка лощин. Сверху катился приливчик мрака, отмывая целое новые равным образом новые огни. Багровый дым, клубясь, устремился позже после солнцем мимо насыпи, равно казалось, что-то вагончик в свою очередь поехал черт знает куда подина ход земного шара, увозя Служкина, склонившегося по-над огнем.

Отцы вернулись изо звездной темноты от огромными охапками досок, выломанных изо заборов брошенного поселка. Костер быстрее разгорелся, равным образом прадеды расселись вокруг. Их лица, внове освещенные снизу, сделались похожими. Быстро закипел чайничанье да оживилась каша. Она родилась с горсти аспермический гречки, по образу Венера изо пены. Под крышкой котла симпатия возилась, устраиваясь поудобнее, равно всегда охала, жаловалась, нечто бурчала себя подо паяльник – симпатия была отроковица нервная равным образом впечатлительная.

– Да-а, победитель Сергеевич, – протянул Чебыкин, облизывая ложку. – У нас такого Нового возраст до этих пор отнюдь не было…

– Так Новый годок наскочить во сто присест лучше, нежели дома, – заметил Овечкин. – Наши-то, наверное, с трудом ото родителей смылись, без дальних слов нажрутся где-нибудь во подъезде, правда да поголовно праздник.

– Вы Новый годик всякий разок этак встречаете?

– Нет, на центральный раз, – ответил Служкин.

– Что? Вы тогда на начальный раз?! – поразился Тютин.

– В Новый годочек впервые. А просто-напросто эдак аз многогрешный тогда сто присест бывал.

– Здесь зыко, – согласился Чебыкин. – И автор этих строк бы семо по малой мере каждую неделю ходил.

– Я жуть люблю ступать возьми Шихан, – признался Служкин. – И безвыгодный про пещеры, а попросту так, чтобы итого этого… – Служкин обтекаемо махнул рукой. – В девятом классе автор этих строк хоть ши насчет сие сочинил…

– Прочитайте, – здесь а предложили отцы.

– Так фактически сие мягкий стих, невыгодный «Поляки»…

– Ну да что. Нам по части фиг.

– Как хотите, – сказал Служкин.


Снежная, таежная предприятие Валёжная.
Тихо-неприметная, сонно-предрассветная.
Небеса зеркальные, а сооружение хрустальные.
Из снегов серебряных
Подымалось черепашьим ходом
От мороза портвейн
Солнце надо тайгой.
Снегопады белые,
Что но ваша сестра наделали?
Мне колобродить по полночи
В тишине такой.
Над землею снежною невежественность безбрежная.
Тонкий месяцочек светится, а по-над ним Медведица.
Синевой охвачена, ветром разлохмачена.
Станция Валёжная,
Ты доля дорожная:
Приезжаешь – радуйся,
Уезжаешь – плачь.
Скоро паровик тронется,
Взмоет ветра конница,
И по-над косогорами
Понесется вскачь.

Отцы слушали необычно серьезные.

– А вы, оказывается, Витюля Сергеевич, талант, – любезно сообщил Чебыкин.

– Бог не без; тобой, – отрекся Служкин. – В этом стихе несть нисколько особенного. Хороший не бог знает какой стих. Я люблю его, в силу того что что-нибудь некто аляповатый равно искренний. А хорошие стишата может составлять кто хочешь человек, осведомленный расейский язык. Нет, отцы, ваш покорнейший слуга отнюдь не талант. Просто автор – творческая личность.

– Наверное, отчего вас равно ходите на походы, – есть выведение Бармин.

– Эх, блин, эдак на поездка захотелось… – вздохнул Чебыкин. – Витюня Сергеевич, вам уж придумали, куда как автор сих строк пойдем?

– Отстаньте ото меня, сызнова сто парение до самого весны. Сами вновь мильон раз в год по обещанию передумаете, а меня сделано лишь затеребили…

– Нет, моя персона безвыгодный передумаю, – пообещал Тютин.

– А ради тебя, Тютин, может быть, моя особа лично передумаю. Уж жуть до чего твоя милость побаливать горазд.

– Я безвыгодный ною! – воскликнул Тютин. – Я без затей смертный такой! Тоже творческий! Ну да предусмотрительный!

– И все-таки, Витюся Сергеевич, – малограмотный отставал Чебыкин, – куда?

– Есть хорошая речка, – сдавшись, рассказал Служкин. – Называется Ледяная. Первая класс сложности не без; одним порогом четвертой категории. Вот сверху Ледяную да пойдем.

Дощатые стены вагончика, озаренные качающимся костром, создавали чувствование уюта равно защищенности. Только на углах, колеблясь, дрожала сеть мрака. Служкин поглядел возьми часы, включил сборник равным образом сдвинул шкалу настройки, чтоб ни одна предприятие решетка неграмотный отвлекла отцов ото его речи.

– Отцы, – сказал Служкин. – До Нового годы остается полчаса. Прошедший годик был пестрый – благонравный равно плохой, безнадежный равно легкий. Давайте во оставшееся период помолчим равно вспомним то, зачем далее неграмотный будем ранее вспоминать, воеже завернуть на предстоящее без участия лишнего багажа.

Отцы замолчали, задумчиво смотря во огонь. Молчал да Служкин. Стояла новогодняя Никс вместе с открытыми, всепонимающими глазами – полульвица внутри северных снегов. Это было срок негатива, рано или поздно сорокаградусная почва светлее, похлеще равно чище черного неба. Приемник свистел, шипел, булькал, будто торопился произносить людям самую малость важное, нужное. Земля летела чрез таинственные радиопояса вселенной, равно зноба мироздания лизал ее круглые бока. Тонкие копья вечной тишины хрустальными остриями глядели на далекое, мозаично заиндевевшее небо. Искры бежали согласно невидимым дугам меридианов надо головой, а по поводу горизонта тянулся неясный дзиньканье качающихся полюсов. Дым с костра сливался из Млечным Путем, да казалось, что-то крепь дымит звездами.

– Время, – сказал Служкин да вновь шевельнул шкалу настройки.

Гулкая согласие во динамике замаялась, заныла, да сразу по образу камешек во яма ахнул коренной толчок колокола. Следом после ним перезвоном рассыпались остальные колокола, словно бы по мнению ступенькам, подскакивая, покатилось ведро. Вслед следовать последним звуком жуткое тишь стянуло нерв на узел, равно вот, каясь, чугунным лбом на ледяную плиту врезался важнейший кампан да начал бичевать поклоны так, в чем дело? шевельнулись волосы, равно в одни руки выходит очень его нечеловеческой мукой. Служкин встал, равным образом отчичи и дедичи поднялись нате ноги. Губы подрагивали, отсчитывая удары.

Дюжина.

– С Новым годом, – сказал Служкин.

– С новым счастьем, – не вместе отозвались отцы, сдвигая кружки.

И бряк сих кружек было трогательным провинциальным отголоском державного грома кремлевских курантов.

Фотография от ошибкой

Служкин зашел ради Татой во садик, только ее сделано забрала Надя. В раздевалке средь прочих мам равно детей Лена Анфимова одевала Андрюшу.

– С наступившим, Лен, – сказал Служкин. – Привет, Андрюха.

По инерции дьявол заглянул на шкафчик Таты равным образом увидел получай верхней полочке закутанный на газету пакет. Видимо, его забыла Надя. Служкин взял его да развернул. В пакете лежали три цветных фотографии от новогоднего утренника. Тата стояла перед в елку вместе с большим медведем на руках. Елка была украшена разнокалиберными шарами да большими звездами с фольги, а сверх гирлянд, мишуры, дождика – казенная, неживая, необдуманно погубленная елка. Медведя Служкин видел да раньше. Медведь сидел на группе возьми верхушке стеллажа. Играть от ним безграмотный разрешалось, из ним дозволено было только лишь фотографироваться. Тата некстати прижимала для себя медведя, можно подумать бы отпрянувшего ото нее, равным образом пугливо глядела во объектив. На ней было надето незнакомое, мешковатое гардероб Снежинки, которое вполне отнюдь не смотрелось из красными туфельками да бантом.

Служкин медленно рассматривал фотографию, следом подошел ко Андрюше равным образом присел. Лена во сие срок натягивала Андрюше валенок.

– Андрюха, а чье сие одежда бери Татке? – спросил Служкин.

– Это Машки Шветловой.

– А благодаря этому Тате надели сие платье?

– Вошпитательница шкажала, што у нее коштом плохой.

Служкин вышел получай паперть садика равно закурил. Был вечер. Небо следовать домами обескураженно розовело, равным образом во нем висела зеленоватая, что незрелое яблоко, луна. Детские домики, горки равным образом веранды для площадках середь высоких сугробов казались уютным, заповедным городом гномов. Вдали во сизой мгле звучно багровел рубинчик светофора.

Сзади бери паперть вышли Андрюша равно Лена, волочившая санки.

– Ты что, Витя, расстроился? – заметила Лена, вынула с кармана его пуховика фотографии равно посмотрела снова. – Платье, конечно. Плохо сидит – велико… – словно бы оправдываясь, сказала Лена.

Служкин пожал плечами да за неволю пояснил:

– Тата во красном костюме хотела взяться для утреннике, а неграмотный на платье.

– Ну сие а пустяковина – костюмчик… – примирительно сказала Лена.

– Мелочь, – согласился Служкин. – Но собственно мелочи глубже просто-напросто задевают. Так может статься поуже со всех сторон корой зарос, равным образом беспричинно – бац… По экий мелочи да чувствуешь, почто голышка твой – сие в качестве кого дух кроме оболочки. Просто, Лен, ошпаривает интуиция того, вроде мелюзга беззащитны равным образом во так а минута – такая несправедливость! – поуже отдельные ото нас существа…

– Они вместе с самого вводные положения с нас отдельные, – с убитым видом улыбнулась Лена. – Андрюша, садись на санки… Если бы ты, Витя, самолично родил безусловно возился из ребенком, убирал, кормил, пеленки стирал, так отнюдь не расстраивался бы этак по мнению мелочам, уймись относился.

– Я возился, стирал, – бесстрастно ответил Служкин.

– Все-таки малиновый костюмчик – далеко не для того Нового года. – Лена покладисто коснулась щипанцы Служкина. – Надо было, Витя, набить ей белое платье. Мало ли ась? ей хотелось. Балуешь твоя милость ее.

– Да пишущий эти строки безвыгодный балую… У меня осязание страшной вины прежде ней…

– Какой вины, твоя милость чего?

– Ну по образу какой?… Папаша пишущий эти строки никудышный, семьи понятно нет… Если Тата немедленно семейной любви безвыгодный увидит, возлюбленная на будущем себя всю судьбу покривит. А совершенно мои взаимоотношения из Надей всего равно держатся получай том, почто у нас дочь. Вырастет Тата равным образом поймет, который с подачи нее у родителей бытье малограмотный на ту сторону пошла, – равным образом вона ей полноте ютиться не без; этой виной, на которой она-то равным образом безграмотный виновата? Каково ей будет, если бы симпатия поймет, почто родилась нежданная, нежеланная, до залету, за нашей ошибке? Что возлюбленная об нас того же мнения хорошенького понемножку равно по части себя самой?… Извини, Лен, что-то моя особа тебе до сей времени сие говорю. Ты как-никак поймешь меня, да? Ведь будень твоей свадьбы равно праздник рождения Андрюши просто сопоставить…

Лена серьёзно молчала. Она была одета во длинную недорогую шубу, на валенки, для руках – расшитые бисером рукавички. В овале теплого толстого капора ее лицо, крохотку румяное через мороза, казалось иконописным ликом, хотя однако равняется оставалось живым – тонким, красивым, усталым русским лицом. Андрюша возился на санках, усаживаясь поудобнее.

– А тебе, Витя, отнюдь не желательно бы похерачить всё-таки сначала? – на ухо глядишь спросила Лена.

Служкин помолчал.

– Этот альтернатива не позволяется задавать, – сказал он. – И вникать об этом в свою очередь нельзя. Желать обначить всегда поначалу – сие приказывать исчезновения нашим детям.

– Ну… отнюдь не детям… пускай бы бы ошибки исправить…

– Мы никогда в жизни невыгодный ошибаемся, ежели рассчитываем возьми человеческое свинство, – сказал Служкин. – Ошибаемся, просто-напросто когда-никогда рассчитываем держи порядочность. Что получается «исправить домашние ошибки»? Изжить на себя веру на людей?… Самые старшие наши ошибки – сие самые старшие наши победы.

– Ты постоянно думал на таких широких масштабах… – усмехнулась Лена.

– Наоборот, – возразил Служкин. – Я думаю во самом узком масштабе – лишь только человек. Я, Лена, стараюсь варить только в отношении том, в чем дело? рядом, – во вкусе получается, конечно.

– Наверное, твоя милость прав, – кивнула Лена. – Я в свой черед чувствую, что такое? сие плохо – в некоторых случаях желаешь вернуться обратно… И всегда одинаково когда ужас чешется сынициировать безвыездно сначала.

«Эти бельма невыгодный против»

С утра отключили воду – всю: значит, необходимо было вышагивать держи ключик. Неумытый равно раздраженный, Служкин напялил куртка равным образом шкаренки равным образом потопал во подвал, во кладовку. Канистру некто есть сразу, а во поисках крышки ото нее пришлось повернуть другой стороной сполна негодное – мешки со старыми игрушками, связки макулатуры, узлы тряпья, конечности досок да фанеры, обломки лыж, какие-то чайники, коробки, пыльные бутылки, хоккейные каски, велосипедные рамы, рваные раскладушки равно общо неизвестно для того что такое? хранящиеся барахло может статься половинки корпуса ото стиральной аппаратура или — или упаковки минерального удобрения.

Пока Служкин рылся, хлопнула плита подвала, чьи-то закорки шаркнули по мнению стене, равно во дверях кладовки появился багровый через натуги Будкин, приволокший неудовлетворительно пластмассовых ящика вместе с банками.

– Здорово, Витус, – пропыхтел он. – За водным путем собрался?…

– За дерьмом, – безысходно ответил Служкин равным образом сел на санки покурить.

Будкин опустил ящики получи верстачок равно захехекал.

– Слушай, а дозволено ваш покорный слуга их у тебя поставлю? – спросил он.

– Ставь, – что совой об пень кивнул Служкин. – А со нежели они?

– С дерьмом, – сказал Будкин равно сел возьми канистру.

Служкин достал изо ящика длинную банку равно повертел накануне глазами.

– Слива на крепленом вине, – прочел он. – Попробуем?

– Это а держи продажу… – замялся Будкин.

– Продашь, денюжка выручишь – целое одинаково пропьешь.

Будкин меланхолично хехекнул, подумал, взял из верстака стамеску равным образом пробил на банке двум дырки. Банку некто протянул Служкину, а себя достал вторую равным образом открыл подобным а образом. Они начали пробовать.

– Чего давнёшенько на регулы невыгодный заходил? – спросил Служкин.

– Дела, – нечетко ответил Будкин равно закурил.

– Брехать – безвыгодный кувалдой махать… Из-за Нади?

– Н-ну… – сознался Будкин. – Достала возлюбленная меня.

– Мне-то зачем врешь? – Служкин приложился ко банке. – Я-то вижу.

– Чего твоя милость видишь?

– Что влюбилась симпатия во тебя.

Будкин околесица малограмотный говорил, раздраженно дымя сигаретой.

– Ну, продолжай, – подтолкнул его Служкин.

Будкин зажег вторую сигарету ото первой, хехекнул, помолчал равно вдруг коротко равным образом жестко сказал:

– Да.

– И что, крепко? – усмехнулся Служкин.

– Крепко, – кивнул Будкин. – Ты но знаешь, Витус, со мной такого ни в жизнь безграмотный бывало, а нечаянно случилось… Ну, автор этих строк да решил блюсти подальше. А аюшки? делать-то? Посоветуй. Ты но после этого командир.

– Командир пропил мундир… Кому советовать-то? Тебе? Так во сих делах аз многогрешный предварительно тобой попросту щенок. Вам самим выносить решение надо, а далеко не шалить на Штирлица не без; Мюллером, на правах детьми малым.

– Ну тогда, блин, держи ее возьми цепи! – рявкнул Будкин. – А вслед за себя аз многогрешный ручаюсь!

– Я невыгодный умею! – Служкин развел руками со банкой равно сигаретой.

– Что но ты, презентуешь ми ее? – растерялся Будкин.

– Она ми невыгодный принадлежит. Я ее свободы отнюдь не умаляю.

Будкин допил банку, повертел на руках да бросил во ведро.

– Нет, автор этих строк где-то далеко не могу, – подвел некто итог. – Друг все-таки…

– Вот как! – крякнул Служкин равно в свой черед допил банку. – Ехали-ехали, безусловно никуда безвыгодный приехали. Ты интересах себя реши, а вслед за меня неграмотный боись. Я-то нисколько далеко не теряю, у меня блистает своим отсутствием ничего. А Наде моя персона счастья желаю, аз многогрешный пизда ней виноват. Если стрела-змея ей такое блаженство выпадает – пускай достаточно такое.

– Как-то несуразно совершенно это, Витус… – Будкин обеими руками стал скрести голову. – Душа разрывается… Да да безграмотный верю моя особа тебе…

– Ну, хочешь, пойдем ко тебе, мы позвоню Наде равным образом скажу, сколько твоя милость ее любишь? – предложил Служкин. – Тогда твоя милость поверишь, что-нибудь ваш покорнейший слуга зла отнюдь не держу? Сидишь тута мрачнее привозной кучи…

– Пойдем, – убито согласился Будкин.

Они заперли подполье равно форвард для Будкину. Не разуваясь, ввалились на комнату. Будкин набрал пункт да протянул Служкину трубку.

– Алло? – произнесла Надя.

– Надя, сие я, – сказал Служкин. – Мы тутовник от Будкиным важно поговорили, равно аз многогрешный долженствует тебе сказать, аюшки? спирт тебя любит.

– Вы что, пьяные? – сердито спросила Надя.

– А что, тебя не надышаться на кого всего лишь спьяну можно?

– Передай ему, зачем спирт козел! – крикнула Надя равным образом бросила трубку.

Будкин стоял равным образом глядел в Служкина собачьими глазами.

– Она дала понять, что-то ужас рада, – пояснил Служкин, опуская трубку возьми рычаг. Он на короткий срок застыл, глядючи бог знает куда на пустоту. – Старая моя особа пышная сводня, – сказал он. – Витюха Сергеевич Случкин… Пойдем противоположно во подвал, вмажем до данный поры в области банке, а позже для ключик слетаем – тебе фактически равно как вплавь запастись надо?

Через час, красные, расхристанные, они вывалились с подвала, таща следовать на вывеску сообразно ступенькам санки. В санках громоздились двум канистры – пышнотелая пластиковая Служкина равно тощая алюминиевая Будкина. Канистры чем-то напоминали опальных боярыню Морозову да протопопа Аввакума. У дверей подъезда, расстелив в соответствии с снегу лохматый хвост, сидел Пуджик да смотрел сверху Служкина спокойными, что копейки, желтыми глазами. Пока Будкин, прикрывшись воротником, закуривал, Служкин, под встав нате четвереньки, гладил кота да бормотал:

– Не трусь, саламон ребенка отнюдь не обидит…

Взявшись почти локоть, в духе супружеская пара, Служкин равным образом Будкин неизменно двинулись вперед, а по-за санки оставляли вьющийся отметина для заметенном тротуаре.

– Споем? – предложил Будкин, рано или поздно они проходили мимо школы.

– Какое петь! Я же, блин, в хрен, педагог! – осадил его Служкин.

На позвоночнике скелета теплицы сидели Чебыкин да Градусов.

– Викта Сергеич! Здрасте! – заорал Чебыкин.

– Здрасте… – Служкин хладнокровно махнул рукой.

– Вы много пошли?

– В гласный дом, – ляпнул Служкин.

Чебыкин да Градусов превратились на изваяния как бы химер собора Парижской Богоматери, а дальше восхищенно заржали.

– Географ глобус пропил! – радостно завопил Градусов.

– Это Градусов, знакомься, – сказал Служкин Будкину.

– Пойдем ему на брусок дадим, – предложил Будкин.

– Да фиг от ним…

Будкин по сию пору эквивалентно оглянулся равно проницательно всмотрелся на Градусова.

– Вот твоя милость какой, полун`очный олень… – пробормотал он.

Они пересекли Новые Речники, пересекли Старые Речники равно выбрались получай утесистый бичевник затона.

– Эти шары напро-о-отив!… – восторженно пел алкоголик Будкин.

– Эти штифты далеко не про-о-отив!… – восхищенно пел дупель Служкин.

По тропинке, ведущей ко ключику, на обе стороны двигались многочисленные фигурки со санками равным образом бидонами.

– Блин, не хочется на очередюге дрогнуть нате таком ветродуе!… – поежился Служкин. – Давай самое лучшее во санках от много покатаемся?

Будкин посмотрел вниз, себя по-под ноги, равным образом хехекнул. Они выбросили канистры на сугробина да на пару взгромоздились нате санки, на честном слове уместившись. Отталкиваясь руками, они, по образу паук, подползли для обрыву, качнулись равно канули вниз. Свистнул ветер, сдвинув шапки получи затылок. На убитом склоне санки без лишних слов развили сверхзвуковую скорость. Корявая береза, росшая посередь склона, с оглядкой шагнула вправо, налево равно остановилась стоймя получай пути, всеобъемлюще расставив айда да растопырив тысячу кривых рук.

– Катапультируемся! – взвыл Будкин.

Они гуртом повалились набок, покатились вихрем равным образом вопящим комом шлепнулись об ствол. Служкин как немазаное колесо захохотал.

– Это был ранний появление во вселенная человека без участия скафандра! – сказал симпатия Будкину, тот или другой едва отклеился ото его спины равно шаг за шаг пополз наверх, для желтому небу. Он охал да потирал поясницу.

– Ну что, повторим? – бравурно спросил Служкин Будкина, от случая к случаю равным образом самовольно поднялся бери обрыв.

Будкин сидел во сугробе, держал на зубах перчатку да пальцем протирал пора держи запястье.

– Не-е… – помотал возлюбленный головой. – Мне хватит…

– Да ла-адно! – Служкин раком подхватил его около мышки равно приблизительно силком воткнул вспять во санки. Деловито плюхнувшись ему сверху колени, Служкин дернулся во всех отношениях телом, да санки скользнули подо уклон.

Они промчались по части крутояру так, почто береза, промелькнув мимо, только лишь рявкнула. Масса санок отлилась на такую инерцию, зачем они от разгона вылетели возьми камский забереги равно врылись носом. Тесно сцепившихся Будкина равно Служкина единым веточка унесло первым долгом в задах, они прорыли широкую борозду равным образом остановились, увязнув соответственно груди во снегу.

Они взбирались противоположно наверх, ногтями отцарапывая со штанов ледяную корку.

– Ну ну-кась снова разик поглиссируем… – ныл Служкин. – Ну последний… Бог троицу любит…

– Глиссируй один, – раздражительно отрезал Будкин.

Вздохнув, Служкин натянул шапку поглубже, оседлал санки единовластно равно кинулся вниз. Его орбита вильнула с стороны во сторону, выпрямилась да нацелилась на березу.

– Виту-у-ус!… – зычно завопил Будкин.

Но было поздно. Санки, что снаряд, врезались во комель. Служкина поставило на совершенный рост, шмякнуло об туловище да отбросило. Он пластом хлопнулся во занос равным образом остался неподвижен.

Будкин постоял, подергиваясь ото ужаса равным образом холода, и, малограмотный выдержав, неловко, как бы бабёшка при помощи плетень, полез вниз. Он добрался до самого Служкина да потолкал его во бок.

– Витус, твоя милость жив?… – недоуменно спросил он.

Служкин повернул для нему красное, мокрое рожа вместе с испуганными глазами равно озадаченно пробормотал:

– У меня во ноге самую малость хрустнуло…

– Где? – забеспокоился Будкин равным образом пощупал его ногу.

– Уй-я-а!… – взвыл Служкин.

– П-переломчик… – заикаясь, произнес Будкин.

Служкин перевел бурный лицезрение получай свою ногу.

– Не сверх меры ли бессчётно для того одного человека? – спросил он.

Посетители

На тех но санках Будкин отвез Служкина на больницу, равным образом со временем ему наложили гипс. С тех пор Служкин сидел дома, а во школе началась третья четверть.

Проснувшись, равно как обычно, за обеда, Служкин во мятой майке равно драном трико, босиком, небритый, непричесанный, валялся в диване да с скуки пихал костылем во пузо Пуджика, развалившегося в полу. В прихожей затрещал звонок. Служкин вскочил, подтянул рейтузы равно прытко попрыгал открывать. За дверью стояли занесенные снегом Марина Большакова да Люся Митрофанова. Служкин обомлел.

– Виктуся Сергеевич, нас Розуля Борисовна прислала! – затараторила Люська. – Она просила узнать, выйдете ли ваша сестра нате работу во феврале!…

– Нет, – сказал Служкин равно в тот же миг спохватился: – Да который но сие я!… Вы заходите, девочки, немедленно!… – Обретая напор, симпатия взял Машу следовать кишка шубки. – Заходите!… Это ваш покорный слуга растерялся – в таком случае отнюдь не было ни шиша, так луку мешок… Митрофанова, залетай!

Марианна вошла неуверенно, нехотя, а Люська испытующе озиралась.

– Раздевайтесь, будем чаепитие пить, – объявил Служкин.

Марианна хотела возразить, однако дьявол закричал: – Нет-нет! Вода дырочку найдет! – И проворно упрыгал получай костылях на кухню.

Девочки вошли во кухню, конфузливо оправляя кофточки да юбки. Люська за Машиного плеча зыркала по части сторонам, вертя головой.

– Вранье сверху третьей парте написано, почто у меня сверху кухне записи от лесбиянками висит, – сказал ей Служкин. – Рассаживайтесь.

Он неуместно поднял чайник, опершись получай посох всей тяжестью.

– Давайте ваш покорный слуга вас помогу, – вполголоса сказала Марианна и, безвыгодный смотря нате Служкина, обеими руками перехватила у него чайник.

– И неграмотный читала я, что-нибудь затем написано получи и распишись третьей парте! – возмутилась Люська, усаживаясь. – Больно надлежит еще…

Служкин облегченно свалился сверху табуретку, вытянул ногу во гипсовом сапоге да костылем неуловимо задвинул вслед холодильник стоящую сверху полу пустую банку из-под сливы во крепленом вине. Страдая, дьявол серия однова навещал погреб равно проделал во алкогольно-финансовых планах Будкина внушительные прорехи.

– Вы извините меня вслед за мои облик затрапезный, – вспомнил он.

– Ерунда, – улыбнулась Маша, также присаживаясь после стол.

– Ну, почто дальше во школе новенького? Рассказывайте, – велел Служкин.

Марина задумалась равным образом пожала плечами.

– Пока ваша милость болели, ваш сортир обокрали! – выпалила Люська да уставилась в Служкина так, примерно из ним через сего известия вынужден был произойти паралич.

– Что сперли? – поинтересовался Служкин.

– Глобус!

Служкин покачнулся, прижал пригоршня для сердцу, закрыл тараньки да втихомолку спросил:

– А карту Мадагаскара? А капля в каплю Лаперуза? А жемчужину моей коллекции – ломоть подлинного полевого шпата?

– Не-ет, – смущенно сказала Люська.

– Ну, тем временем ладно, – ожив, души успокоился Служкин.

– Витюся Сергеевич, – атас спросила Маша, – а на правах вам ногу сломали?

– Градусов говорит, почто вам в глазах двоится от берега упали, – добавила Люська. Она гатер напиток с блюдца, поднимая его ко губам равным образом дуя.

– Поклеп это, – отрекся Служкин. – Просто ваш покорнейший слуга ключи на флэту забыл.

– Ну да что?

– Как что? Дверь заперта, а завернуть надо. Ну, ваш покорнейший слуга вспомнил ребячество на Шао-Лине, решил дверца ногой выбить. Разбежался, прыгнул, согласен силы отнюдь не рассчитал. Дверь высадил, пролетел от всю квартиру, проломил стену да рухнул наземь вместе с четвертого этажа. Нога пополам.

Люська обожглась чаем.

– Врете вас все, – вместе с досадой сказала она, вытирая губы. – Непонятно даже, как бы вы, такой, учителем стали…

– А моя особа равно неграмотный учитель, – пожал плечами Служкин.

– А который ваша сестра до образованию?

– Сложно объяснить. Вообще-то мы окончил Подводно-партизанскую академию по мнению специальности «сатураторщик», хотя корочки чисто защищал по части теме «Педагогические проблемы дутья на маленькие отверстия».

Люська проглотила это, отнюдь не моргнув глазом. Мария опустила голову равным образом покусывала губы, ушки ее покраснели.

– Как но вам географию-то внушать попали? – удивилась Люська.

– Это предание романтическая… – вздохнул Служкин.

– Расскажите, – предложила Люська. – Вы сильно рассказываете.

– Язык Златоуста, безусловно мыслей негусто… – Служкин поскреб затылок. – Ну-у, у одного мой друга вениамин кровник учится во вашей параллели. Как-то пишущий эти строки рассматривал у него школьные фотографии равно увидел одну девочку. Тут а влюбился, конечно. Познакомиться – стесняюсь. Решил разместиться на ее группа учителем. Все меня отговаривали: мол, девчонка стремная, последнего разбора, – а ваш покорный слуга уперся. Пришел на вашу школу, спрашиваю: какие учителя во девятые классы требуются? Мне отвечают: в географию. Так автор этих строк да стал географом.

– А кто именно та девушка? – не без; подозрением спросила Люська.

– Ты.

– Так равно знала. – Люська фыркнула.

– Нам, наверное, пора… – либерально да смущенно предположила Маша.

– Куда? – испугавшись, спохватился Служкин. – Ну, пойдемте, например, во комнату, покажу вас чего-нибудь интересное…

– А у вы светофон есть? – спросила Люська, вытаращив глаза.

Они переместились на комнату, идеже Служкин усадил девочек сверху диван. Люська зараз поставила себя возьми колени телефонный кадры и, прижав плечом для уху трубку, принялась бурно хозяйствовать диск.

– А покажите свою жену, – со страхом попросила Маша.

Служкин подумал да вытащил с шкафа тяжеленный семейственный альбом. С ним на руках возлюбленный плюхнулся в диванчик подле со Машей.

– Алло, Ленка? – заорала Люська. – Знаешь, чей автор этих строк звоню?…

– Вообще-то семейные альбомы однообразны… – Служкин начал без участия интереса переворачивать толстые страницы. – Невеста с сдобного теста, ластик – держи свободе псих… Регистрация, цветы, кольца, тещин иудин поцелуй, прочий фигня… Ну, пьянка, естественно, сабантуй в качестве кого во пора застоя… Свидетели наставляют на добродетели… Тамада надо столами реет… Короче, по сию пору равно как надо. А попозже свадебное путешествие: новобрачная ровня на туче дыма да пара… Тут цезура – бац! – равным образом голышка родился. Голыш умереть и никак не встать всех видах, мать жены сюсюкает, молодое племя родители… В общем, взглядывать нечего.

– Ну покажите приманка студенческие фотографии, – предложила Маша. – Времен Подводно-партизанской академии.

– Танька, ты? – орунья во сие пора Люська. – А автор ото Виктора Сергеича звоню!… Он ногу сломал!… С Машкой!…

Служкин достал другой породы книга равно начал представлять некоторые люди фотографии – маленькие, черно-белые, мутные. Он указывал пальцем получи и распишись незнакомые Маше лица – молодые, смеющиеся – равно рассказывал для друзей, оживляясь равно улыбаясь воспоминаниям, а Мария безотказно вглядывалась во снимки, малость нагибаясь надо альбомом равным образом сдувая из мигалки падающую челку.

– Что-то, Витюха Сергеевич, ваша милость со всеми своими друзьями расстались, – напоследках сторожко заметила Маша.

– Ну да, – подумав, согласился Служкин равным образом закрыл альбом. – Видишь ли, Маша… По-моему, нужно меняться, с целью становиться человеком, да нужно присутствовать неизменным, с намерением быть им. Я вона каким был тогда, на университете, таким да остался сейчас… А друзья… Друзья переменились – с со временем, сообща от обстоятельствами… Одни бизнесом занялись, прочие – спились. Кое-кто во столицу подался, а кое-какие – аж после океан. А моя персона по прошествии университета на дом поехал. В Пермь, на глухую провинцию, сверху самый закраина географии. Ведь безвыездно я как бы ищем, да всё-таки кое-что находим.

– А ваша сестра нашли здесь, в чем дело? искали?

– Видишь ли, Маша, во нежели парадокс… Находишь исключительно тогда, в некоторых случаях далеко не знаешь, что ищешь. А понимаешь, что-нибудь нашел, чаще всего делов всего-навсего тогда, когда-никогда ранее потерял.

Факты равным образом выводы

Тата маленько простыла да сидела дома. Служкин получай кухне занимался четырьмя делами сразу: чистил картошку, жарил рыбу, следил следовать Пуджиком равным образом принимал посильное сочувствие во играх Таты. Пуджик задумчиво бродил в области краю раковины равным образом делал вид, что-нибудь его интересует чуть удивительно содержание мусорной банки, а решительно безвыгодный сотейник не без; минтаем. В сие минута во прихожей затрещал звонок.

Ругаясь, Служкин взгромоздился для костыль, сунул Пуджика лещадь мышку да сделай так открывать. На пороге стояла Сашенька Рунева.

– Витя-а… – не без; ужасом протянула она, увидев алебастр да костыль.

– Проходи, Сашенька, – велел Служкин равным образом упрыгал инверсно держи кухню.

Сашенька вошла на кухню равным образом трусливо присела у стола.

– А автор этих строк ото Будкина иду, – покаянно сказала она. – Будкин ми да сообщил, аюшки? твоя милость ногу сломал, во гипсе лежишь… Как сие случилось?

– Упал, – протокольно ответил Служкин.

– А моя персона думала, твоя милость более никак не хочешь замечать меня от тех пор, на правах узнал ради Колесникова… Не заходишь, невыгодный звонишь…

– Он что, всегда до этого времени благорастворенный цвет твоего сердца?

– Когда одиноко, бог хочется, чтоб примерно кто-нибудь неподалёку был… – безутешно пояснила Сашенька. – Я знаю, аюшки? симпатия дурак… Но дьявол издревле кругом вертится, говорит, аюшки? любит, зовет замуж, обещает развестись…

– Это отнюдь не причина, с тем из ним спать.

– Я полоз равным образом безвыгодный знаю, наравне эдак получилось… Сама себя противна… И отнюдь не нужно ми его, а отнюдь не могу остановиться…

– Лучше твоя милость его получи и распишись фиг пошли, – посоветовал Служкин.

– У меня безграмотный выйдет, – глухо призналась Сашенька. – Я сделано думала об этом. Да Колесников да малограмотный уйдет. Он сейчас у меня в качестве кого на родине себя чувствует, звонит равно говорит, почему бери пир приготовить…

– Н-да-а… Ловко твоя милость Будкина кинула.

– Не мошенник ваш покорнейший слуга его, зачем ты, Витенька!… – испугалась Саша. – Я его, может быть, инда хлеще люблю оттого, аюшки? сознаю, во вкусе плохо за отношению ко нему поступаю… Но нешто моя особа могла иначе? Ты но лично ми советовал взбудоражить любовника, воеже безграмотный мучиться.

– Я а да виноват, – мыкнул Служкин. – Когда моя особа тебе советовал, Сашенька, дорогая, прости великодушно вслед откровенность, моя персона имел во виду себя.

– Ви-итя!… – с мольбой произнесла Сашенька. – Разве у нас могут существовать взаимоотношения лучше, нежели сейчас? Ты муж самый неоцененный друг!…

Тут во комнате раздался рев, равным образом через малое время Тата вбежала во кухню от куклой. У куклы с плеч торчали ноги, а взамен ног были руки.

– Папа! Папа!… – захлебывалась Тата. – Это Будкин в канун сломал!…

– О господи! – воскликнул Служкин, взял куклу, борзо оборвал перепутанные дрова равно ввинтил их держи свое место. – На, держи, безвыгодный плачь. Будкин придет – ты да я вместе с ним ведь но самое сделаем.

Всхлипывая, Тата осмотрительно осмотрела куклу и, успокоенная, пошла во комнату.

– Кстати, – вспомнил Служкин, – а во вкусе твоя милость у Будкина побывала?

– Можно автор закурю? – спросила Сашенька, закурила равно задумчиво рассказала: – Знаешь, Витя, на правах раз в год по обещанию ахти неплохо пообщались… Он меня коньяком угощал, смеялся, аж ослаблять малограмотный хотел… Но был ёбаный момент… Как бы сие сказать… Он спросил, равно как у меня ситуация не без; Колесниковым, же спросил так, лже- сие его всего ничего интересует, якобы у него самого снедать отчего-то да поважнее… Мне показалось, что-нибудь возьми самом деле прибытие Колесникова во моей жизни его весть уязвило да возлюбленный ныне маскируется… Хотя раз как-то моя особа видела его от учительницей изо твоей школы… Как ее?…

– Кира, – безрадостно подсказал Служкин, чистя картофелину.

– Вот, от Кирой видела… И спирт лже- бы хочет на отместку выразить мне, в чем дело? взаимоотношения от Кирой ему важнее, нежели связи со мной. Что дьявол влюбился на нее. Но я-то знаю, аюшки? симпатия влюбиться в кого безграмотный умеет. Скажи мне, Витя, у Будкина от этой Кирой что-нибудь есть?

– Нету, – ухмыльнулся Служкин. – Хотя возможно, который некто вместе с ней спит.

– Значит, симпатия во всяком случае думает об мне, единожды медянка круглым счетом выделывается…

– Лучше бы, Сашенька, твоя милость весь безвыгодный размышляла об этом, когда у тебя плохо получается, – приятно посоветовал Служкин, серпантином срезая вместе с картофелины шелуху.

– Ну объясни ми тогда! – почитай от мольбой потребовала Саша.

– Как автор могу пояснить тебе, Сашенька, даже если твоя милость сносно отнюдь не хочешь знать? – вздохнул Служкин. – Я тебе сделано тысячу разок предлагал вульгаризировать ситуацию: твоя милость люби меня, а мы буду вздыхать объединение ком тебя, равно однако достаточно хорошо.

– Почему а автор этих строк неграмотный хочу знать? – слезливо сказала Сашенька. – Я хочу! Скажи ми правду – любую, ваш покорный слуга выдержу. Что в дальнейшем у Будкина со Кирой?

Служкин токмо махнул рукой.

– Я никак не могу тебе пересказать факты, – начал изнеможденно иллюстрировать он, – вследствие чего сколько твоя милость их превратно истолкуешь. Я тебе даю вмиг комментарий – верное, поелику что-то со стороны виднее. Но тебе его невыгодный надо. Тебе нужны факты. Замкнутый круг, Сашенька. Ты на своей душе что во комнате безо окон да дверей. Поэтому равно страсть твоя какая-то бессильная. Ты очнись. Свет безграмотный сходится клинообразный ни в чем.

Сашенька молчала, потупив голову.

– Н-ну, с-скотина!… – сразу закричал Служкин.

Пуджик флегматически сидел во раковине умывальника надо двумя рыбьими хвостами, по образу победник надо поверженными вражескими штандартами. Толстый, сытый, немигающий, возлюбленный бог напоминал полярную сову.

«В томик гробу твоя невеста…»

Надя равным образом Будкин ушли кататься возьми лыжах, а Служкин пек блины. Большие блины у него рвались равным образом комкались, равно дьявол пек маленькие блинчики, которые называл «пятаками». Уже целая холм томных «пятаков» лежала на большенный тарелке. По кухне плавал пальчики оближете сапфирный чад. Тата сидела возьми полу равно напяливала туфельки пустой номер красивой кукле Барби, которая растопырила возьми табуретке ноги, в качестве кого ножницы. Из подъезда донесся шум лыж соответственно перилам, равно на дверка протрезвонили.

– Надя! – закричала Тата, вскочила равно бросилась во прихожую.

Первым во квартиру вбежал Пуджик. Потом не без; лыжами вошла Надя – румяная равным образом счастливая, а дальше Будкин из бутылкой причина на кармане пуховика.

– Ну да, держи лыжах они катались, – от сомнением сказал Служкин Будкину. – До ларька да обратно.

– У тебя блины сгорят, – напомнила Надя.

Пока Надя равно Будкин переодевались равно связывали лыжи, Служкин допек «пятаки» равно вылил получи и распишись сковородку остатки теста с кастрюли. Получилось что-нибудь по-видимому Австралии со Большим Барьерным рифом на придачу.

Яркий перед изумления дефект горел по-над Речниками. В синей дымке с блинов сияние его приобретал оранжевый оттенок. На столе на блюде, закатив глаза, лежали потные, сомлевшие, янтарные «пятаки». В сковородке широкой рукой лучилось расплавленное масло. Варенье на вазочке через невообразимой заедки отсюда следует хоть лиловым. Чай приобрел густо-багровый, сироповый цвет. Даже есть на который посмотреть сметана стеснительно порозовела. Все расселись вкруг стола. Будкин, причмокивая, моментально схватил единодержавно «пятак», положил его получай широкий, что лопата, метла да убрал на рот, равно как во печь. Хмыкнув, некто приценивающе пошевелил пальцем груду блинчиков.

– Чего таких мелких напек? – спросил он.

– Поварешку бездействие из чего можно заключить мыть. Пипеткой воспользовался.

– Не лазь руками, – пресекла Будкина Надя, накладывая блинчики на блюдечко Тате. – Еще никак не известно, идеже твоя милость ими ковырялся…

Пуджик, дожидаясь подачки, истомился тянуться посреди ножек стола равно табуреток, будто во лесу, прыгнул Наде нате колени да приёмом сунул усы на ее тарелку со «пятаками».

Надя стукнула его в области лбу:

– Брысь! Я тебе пизда уходом полкило куриных шей скормила!

– Куриные шеи? – задумчиво переспросил Служкин. – У нас на школе во столовке постоянно чорба из куриными шеями. Я диву даюсь, отонудуже столько шей берется? То ли курицы в духе жирафы, ведь ли многоголовые, в качестве кого Горыныч… А может, нас после этого змеями кормят?… Пуджик-то что, совокупно из вами держи лыжах ходил?

– Нет, дьявол предварительно подъездом откуда-то с сугроба вылез.

– Не с сугроба, а с окна подвала, – поправил Надю Будкин.

– В подвале был в силах бы равно мышей нажраться, – заметил Служкин. – Я слышал, некто по осени вместе с черным котом с третьего подъезда пластался?

– Было дело, – весомо подтвердил Будкин.

– То-то автор заметил, который время вспять до сей времени молодое поколение коты черные были, а пока что серые пошли… Твой грех, Пуджик? Ты в эту пору на нашем подвале самый крутой?… Видел моя особа два дня тому назад изо окна, в качестве кого дьявол со своими мужиками на подпол на родине наперекор ходил. Бились, наверное, со местными. – Служкин ногой повалил Пуджика держи настил да повозил его по части линолеуму туда-сюда.

– Надя, смотри, Пуджик умер!… – испугалась Тата.

– Не, теплый. – Служкин сызнова потрогал его ногой.

– Он нехолодный с солнца, – безрадостно сказал Будкин.

– На, ешь, – смилостивилась Надя равно кинула Пуджику «пятак».

Пуджик моментально ожил равным образом бросился ко подачке.

– Кстати, – против всякого чаяния хехекнул Будкин. – Опять крохотку безграмотный забыл… Летом до сего поры хотел подарить, ей-ей засунул на бельище равно разыскать малограмотный мог, лишь только былое выкопал… – Он встал, ушел на прихожую равным образом вытащил изо кармана пуховика кулечек. Из кулечка дьявол вынул красную детскую панамку да протянул Тате. – На, мелкая, носи. Я ее во Астрахани бери аттракционе выиграл, а несравнимо возлюбленная мне?

– Примерь-ка, Тата, – попросила Надя.

Тата строго взяла панамку, расправила, осмотрела, слезла из табуретки да стала просовывать циркули на двум взрослые дырки ради косичек.

– Это а панама! – ахнула Надя. – Она нате голову надевается!…

Тата до данный поры единожды въедчиво осмотрела панаму да порядочно возразила:

– Нормальные красные трусы!

Служкин, Будкин равно Надя покатились с хохота.

– Слышь, Будкин, – вытирая вместе с губ сметану, сказал Служкин, – мы вспомнил историю оборона трусы, во вкусе твоя милость Колесникова хотел расстрелять…

Будкин блаженно захехекал.

– Что, по-настоящему? – удивилась Надя.

– Еще на правах по-настоящему, – заверил Служкин. – Могу растрезвонить эту историю, всего-навсего симпатия длинная равно как собака.

– Валяй, – велел Будкин, а Надя хмыкнула.

– Было сие полет триста назад, – начал Служкин. – Родители наши отправились загорать нате юг, а нас из Будкиным забубенили на пионерный лагерь. В общем, они отдельный годок что-то около поступали, да автор сих строк со Будкиным уж привыкли восставать ото сна июльским ни свет ни заря по-под звуки горна равно в области лопухи во зубовный пасте. Мне позднее треснуло дюжина лет, а Будкину, соответственно, одиннадцать. Мы были во одном отряде «Чайка», Колесникову а исполнилось четырнадцать, равно симпатия угодил во самый старший фаланга «Буревестник». И вновь желательно добавить, почто во те далекие годы Будкин неграмотный был таким разжиревшим равно самодовольным мастодонтом, равно как сейчас, а навыворот – мелким, щуплым тушканчиком вместе с большими равным образом грустными глазами да цельный во кудрях. Еще дьявол был архи тихим, застенчивым да задумчивым, а совсем отнюдь не шумным, наглым равно тупым.

Вожатой во нашем отряде «Чайка» была студентка пединститута в области имени Мара Николаевна. Девица планирование двадцати от комсомольско-панельными склонностями, по образу аз многогрешный не откладывая понимаю. Ну, так поглощать турпоходы, стройотряды, рододендрин получи и распишись сопках равно рельсы во тайге, костры после всякие, пора-по-бабам бери гитаре, равным образом целое пользу кого того, дабы где-нибудь из-за буреломом ее прищемил мокрый путешественник во болотниках иначе сальный геолог со скальным молотком. И дружила наша Мария от физруком, престарелым козлом, кой во придачу для этому работал тоже сторожем, конюхом, электриком равным образом вместе по всем статьям получи и распишись свете. Вот во Марью-то Будкин равным образом влюбился.

Он за единый вздох стал членом трех тысяч идиотских кружков, ходил для однако заседания совета отряда да совета дружины, малевал убогие стенгазеты равно потом полдника таскал на столовку, идеже проводились репетиции самодеятельности, чтобы Марьи ее гитару. Из-за сего ваш покорнейший слуга мороз по спине продирает осерчал возьми Марью. Хрена ли? Я собираюсь важным да интересным делом заняться: ну, там, уйти восвояси бери пристань, в надежде пронестись получай речном трамвайчике, alias полить ручьем подсматривать на девчоночный туалет, или — или приходить ради территорию лагеря во кинутый дом, где, до слухам, на прошлую смену беглые зэки пионера в галстуке повесили, – а каста влюбленная бочка бродит из-за Марьей, во вкусе сорокаградусная спех вслед алкоголиком, равным образом никуда со мной малограмотный хочет.

Конфликт но среди нами равным образом Колесом начался вместе с того, в чем дело? некогда да мы вместе с тобой ждали Марью от какого-то собрания да с неча свершать качались получай качелях. Тут мимо нас Колесников пылит. Его, видно, старшаки лишь сколько надрючили, вона некто да решил нате нас отыграться. Подруливает равным образом дайте куражиться: салабоны, мол, сопляки, шкеты. Сразу, понятно, народ наросла: ждут, от случая к случаю размахиваться начнем. Я-то что, светлый ум человек, сижу, поплевываю, а Будкин завелся. Поспорил симпатия вместе с Колесом, кто такой изо них сверху качелях «солнышко» прокрутит. Колесо посчитал, что-то таким образом возлюбленный во всех отношениях покажет, который Чапай, а кто именно белогвардейцы, да невыгодный знал, дурак, что такое? Будкин во этом деле – безмерный мастер. Скок они обана получи и распишись качели да начинать двигаться изо стороны на сторону. Раскачались полоз наполовину, даже если больше, всего галстуки пионерские трещат. И тутовник у Колеса педачокс выступать начала. Он решил произвести вид, ась? сорвался, а возьми самом деле – спрыгнуть. Ну равным образом стартовал. А следует пояснить, аюшки? во нашу столовку не без; пристани совершенно продукты питания физрук возил возьми лошади, равным образом огульно число каста растопка кобыла беспризорная шлялась объединение лагерю равно гадила повсюду. И гляди летел Колесо объединение небу, летел, планировал для земле ей-ей равно завяз во куче навоза. Лежит во нем пластом равным образом дымится, как бы составленный «мессершмит».

У нас у всех со смеху крохотку пупы никак не развязались. Будкин со качелей рухнул. Мария туточки бери крылечко вышла равно неспешно малограмотный родила. Колесников подымается огулом американский рубль равно плачет с злости. Мария его двумя пальцами из-за плечо взяла, носище зажала равно повела от полный содружество на баню – а самоё ржет, загибается.

После сего Колесо бери Марью равно озлобилось.

Прошло дня два. Сидим ты да я когда-то вместе с Будкиным во палате, во дурака играем. Момент напряженный: Будкин во беспристрастный крата остается. Значит, следовать ему на палату для девочкам равно уведомлять свежую новость, в чем дело? симпатия – чухан. А ландстинг наша возьми первом этаже была. Тут на окне Колесников да засветился. «Хочешь, – говорит, – Шуткин, Марьин корень, для Марью расскажу что-то? Когда, – говорит, – Марья-то меня на баню водила, впоследствии качелей, мылись-то ты да я вместе. И Мария равным образом голая была, ну-кася непосредственно все безо трусов. И моя особа ее щупал повсюду равно дергал, идеже хотелося. Слово пацана!»

Будкин с таких известий мел стал, в качестве кого холодильник, да одеревенел. Я говорю: докажи. Колесо словно по волшебству выхватывает какую-то тряпицу да себя возьми башку напяливает. Мы глядим – ей-ей чтоб нам сдохнуть! – сие да нечего сказать трусняк Марьины с купальника! «Тогда равным образом снял у нее», – хвалится Колесо. В в таком случае срок да мы из тобой со Будкиным во сих делах, разумеется, никак не смыслили ни бельмеса. Нам равно на голову малограмотный могло прийти, сколько подобного существовать малограмотный может. А шелковица да доказательства налицо: термы была, плавки вот. Мы от Будкиным молчим. Ну, покривлялось Колесо из трусами получи макушке – результат ноль. Будкин уже, почитай, получи и распишись томишко свете, а я-то Колесу для фиг нужен? Снял Колесо трусики со башки да ушел.

Я говорю Будкину: врет симпатия все, безвыгодный верь. Будкин нуль безграмотный ответил. Остался во незаинтересованный единожды дураком, сделай так во палату ко девочкам, сказал им, что такое? возлюбленный – чухан, обыденно беспричинно сказал, кроме чувства. Только да мы со тобой вернулись ко себе, вновь лицо колесниковская на расстояние въезжает. «Хотите, по новой получай трусики поглядеть? Идите, – говорит, – держи площадку, идеже линейки проводят, аз многогрешный их в дальнейшем держи флагшток повесил. Вечером в линейке их огулом ассоциация увидит».

Двинулись пишущий сии строки туда. Точно. Полощутся стыдливые около облаками, всего-навсего серпа равным образом молота бери них малограмотный хватает. Попробовали автор сих строк сунуться в соответствии с шесту равно отстранить их – неграмотный получается. Тут равно печь возьми перекурка трубит. Война, на правах говорится, войной, а банкет в соответствии с расписанию.

После обеда спокойный час. По правде говоря, автор этих строк ради трусы-то равно забыл сверху с брюшком желудок. Ну равным образом что, который круглый ассоциация их увидит? Мария но на них рассекала в пляже, огулом отряд их да приблизительно видел. Пусть висят, малограмотный жалко. Я равным образом вздремнул. Глаза раскупориваю – Будкина нет. И вона что такое? возлюбленный сделал.

Он сделай так ко домику дирекции равно чрез форточку влез на комнату физрука, у которого, вроде у сторожа, имелась одностволка. Пользоваться ружьем Будкин умел: у него благодетель охотник, на флэту совершенно стены на оленьих рогах, месяцы получи и распишись четвереньках ползают. Взял Будкин ружье, эврика коробку патронов, вылез навыворот равным образом пошагал вследствие полный лагерь. Самое интересное, что-то симпатия малограмотный прятался, а шишка на ровном месте ажно отнюдь не спросил: с чего сие открыватель Будкин изо отряда «Чайка» ходит за территории во вкусе басмач Абдулла? Уж малограмотный комсомольца ли Колесникова с отряда «Буревестник» спирт решил лукнуть во распыл?

Поднял Будкин Колесо от постельки равным образом подина дулом привел бери площадку. Колесо через страху со всех сторон описалось да обкакалось равным образом моментально раскололось. Не ходило оно от Марьей ни на какую баню равным образом отнюдь не пойдет, неграмотный просите, а трусишки у Марьи несложно стырило. Эта тумба свое китайка постирала равно сверху батарее сушила, а Колесников зашел для ней на комнату словно наравне вслед книжкой, так точно равно тяпнул.

Тогда Будкин велел Колесу восходить возьми флагшток равно лишать трусы. Колесо равно туточки раскисло. Трусы повесил неизвестно кто Сифон с второго отряда – содержание крайне ловкое равно с никак не отличающееся ни умом, ни обликом с примата.

«Раз через тебя заключая никакого толку нет, таково мы тебя пристрелю, вследствие этого ась? твоя милость паскуда», – сказал Колесу Будкин, разломил трехстволка равным образом вставил патрон. Колесо в духе увидел это, таково вместе с визгом во кусты ломанулся равно улетел, как гладильщик из десятого этажа.

Будкин же, оставшись один, решил сгрудить на одной ноге верхушку шеста от трусами. Встал держи племя да начал командир следовать патроном лупить соответственно флагштоку. Тут сверху канонаду со воем равно слетелись вожатые.

Три дня Будкин лещадь стражей просидел, доколь его маменька не без; югов педали на обратную сторону крутила. Будкина с лагеря выперли. Хорошо еще, ась? дохлятина Колесникова никак не послужил отягчающим обстоятельством.

Надя опасливо качала головой равно смеялась. Будкин слушал благосклонно, хехекал равным образом пил вино.

– Ты в чем дело? же, его нате самом деле хотел застрелить? – спросила Надя.

– И застрелил бы, – подтвердил Будкин. – Такое средства было. Только симпатия побежал, а во спину команда: пли! некрасиво.

Служкин равно Будкин, разгоряченные детскими воспоминаниями равно вином, затеяли спор.

– Я звал тебя, Витус, эпизодически ради ружьем пошел! – оправдывался Будкин. – Только твоя милость спал!…

– Хотел – разбудил бы! – Служкин на негодовании пусть даже стукнул гипсом об пол. – Ты меня во всякое время кидаешь да накалываешь!

– Когда сие мы тебя кидал да накалывал?!

– Да всю дорогу! Помнишь, например, я ходили возьми рельсы лещадь поездом копейка плющить? Я брал торжественный рубль, а твоя милость – простой, а следом твоя милость мои взял себе, а родной подсунул мне!

– Так они еще вничью далеко не отличались дружок ото друга!

– И весь равно!… А рано или поздно моя персона есть стрелы не без; бомбочками сверху конце да отдал их тебе нате хранение, твоя милость их взял ей-ей поменял Насосу нате солдатиков-викингов, а ми сказал, аюшки? стрелы у тебя благодетель отнял! Я безвыездно знаю, постоянно помню! И мои желтого Чапая твоя милость стырил, а ми подсунул своего от отломанной саблей – скажешь, неграмотный было такого?

– Ну было, неужли равным образом что? Когда получи санках вслед помойную машину цеплялись, твоя милость а раздолбал мои санки во лепешку – мы а малограмотный пикнул!

– Так моя персона безграмотный специально, а твоя милость специально!

Надя хохотала, слушая текущий спор, равно Тата как и смеялась. Ей было радостно, который мамулечка этак довольна, который папа римский со Будкиным приблизительно забавно ругаются.

Вечером, при случае Будкин ушел домой, Надя стала чистить посуду, а Служкин уложил Тату во слой да достал книжку Пушкина, с намерением ценить ей сказку. Он выбрал «Спящую красавицу». Надя управилась не без; посудой, а Служкин совершенно вновь читал.

– Закругляйтесь, – велела Надя. – Я почивать хочу. Мне сверкание мешает.

– А твоя милость гаси его, – предложил Служкин. – Я после этого назубок помню.

– Глупости какие… – пробурчала Надя равно погасила свет.

Она легла, а Служкин, сидя получи и распишись полу близко кроватки, читал дальше.

Королевич Елисейка искал свою царевну. Он расспрашивал в отношении ней гелиос – припек малограмотный знало. Он расспрашивал месяцок – равно месяцок как и неграмотный знал. Он спросил у ветра.

– Постой, – читал во темноте Служкин, –


Отвечает буран буйный.
Там после речкой тихоструйной
Есть высокая гора,
В ней глубокая нора;
В праздник норе, в тьме печальной,
Гроб качается чистый как слеза
На цепях средь столбов.
Не похоже ничьих следов
Вкруг того пустого места,
В томик гробу твоя невеста.

Служкин остановился. Тата спала равным образом дышала ровно. Надя закуталась на одеяло, отвернулась ко стенке равно плакала.

Служкин сел нате кроватища равно погладил ее.

– Ну, Наденька, малограмотный плачь, – попросил он. – Ну перетерпи… Я однако как и разрываюсь ото любви…

– К кому? – глухо в духе в танке да гнусаво спросила Надя. – К себе?

– Почему а – для себе?… К тебе… К Таточке… К Будкину… К Пушкину.

Бетономешалка

В середине февраля Будкин возил Служкина держи освидетельствование во травмопункт. Он пожелтел с выкуренных сигарет, сей поры ждал Служкина ведь ото хирурга, ведь не без; рентгена, околачиваясь за коридорам больницы во толпе перепуганных детей, побитых старух да похмельных мужиков. Наконец спирт дождался, ругаясь, погрузил Служкина на машину равным образом повез домой.

Погода стояла снежная, студеная да пасмурная. Дорога объединение ступицу колес была завалена серо-бурой валом снега, смешанного из грязью. Перелопачиваемая автомобилями, каста кушанье ездила так себе в области черному, обледенелому асфальту. На автобусных остановках мерзли толпы, равным образом вслед сотню метров накануне них повдоль обочины меланхолично торчали, протянув руки, голосующие.

Будкин врасплох затормозил. Девушка во парке перебралась вследствие занос со прослойками сажи равным образом открыла переднюю дверцу.

– Привет, – сказала она. – До города тож домой?

– А пупок развяжется хочешь, – ответил Будкин. – С коллегой поздоровайся.

Девушка оглянулась. Это была госпожа Валерьевна.

– А, сие ты… – нерадиво сказала она, увидев Служкина.

– Только первоначально пишущий сии строки его на хазу забросим, – предупредил Будкин.

У подъезда дьявол выволок Служкина с машины, повесил себя бери шею равно попер к истоку по части лестнице. Кириена сзаду несла будкинскую шапку.

– Я позвоню, а ваша милость доколе кофей попейте, – предложил Будкин, сбрасывая Служкина на прихожей, равным образом прошел на комнату для телефону.

– Проходи сверху кухню, – грустно сказал Служкин Кире. – Кофе там. Можешь безвыгодный разуваться. У меня миздрюшка никак не разувается…

– Алё, Дашенька? – раздался баритон Будкина. – Босса позови.

– Что-то твоя милость настоящее квёлый, – расстегивая парку да усаживаясь на кухне сверху табуретку, заметила Кира. – Без обычных своих подначек…

– Подначки на заначке, – холодно отшутился Служкин, включительно чайник.

– Ничего у тебя дома, уютно.

– А в чем дело? твоя милость хотела? Чтобы у меня в окне мира была да получи мокрых бетонных стенах гвоздем было выцарапано «Долой самодержавие!»?

– Разогреваешься, – хмыкнула Кира. – Как нога?

– В больнице сказали, зачем лихо держи передовую.

– Как как например твоя милость ее сломал-то? – Кируся глянула получи и распишись гипс.

– Пьяный катался со горки для санках равным образом врезался на березу.

Кирена надменно сморщилась.

– В общем, ми нравится, – подумав, сказала она, – зачем твоя милость безвыгодный строишь изо себя супермена. Однако ерничество твое унизительно.

– Я никак не ерничаю. Спроси у Будкина: что-то около равным образом было.

– Что-то у тебя по образу ни история, в такой мере анекдот, да хоть где твоя милость придурком выглядишь.

Служкин закурил да придвинул швабрики Кире.

– Любой прикол – сие драма. Или аж трагедия. Только рассказанная мужественным человеком.

– Ну-у, твоя милость себя там ценишь!… – сказала Кира. – А впрочем, чему тогда удивляться? Твое ерничество равным образом соглашаться ото твоей гордыни.

– Вот хоть как? – неестественно изумился Служкин.

– Ну да, – бестревожно подтвердила Кира, стряхивая пепел. – С одной стороны, твоя милость сим самоуничижением маскируешь гордыню, как бы лимонщик маскируется дырявыми башмаками. А не без; другой породы стороны, тем самым твоя милость равным образом выдаешь себя от головой.

– Каким сие образом?

– Своей уверенностью на том, ась? тебя со всей серьезностью десятая спица безграмотный воспримет ради балбеса, каким твоя милость себя выставляешь.

– Я невыгодный выставляю, – возразил Служкин. – Я рассказываю правду. Только занимательно рассказываю.

– Для тебя принципы правды да неправды неприемлемы, в духе чтобы романа. Твои маски приближенно срослись от тобой, что такое? поуже составляют единое целое. Даже слово-то сие – «маски» – отнюдь не подходит. Тут сделано неграмотный маска, а какая-то пластическая действие для душе. Одно непонятно: интересах зачем тебе сие нужно? Не вижу цели, которой дозволительно добиться, производя дурацкое впечатление.

– Могу тебе наречь миллиончик таких целей. Начиная не без; того, ась? хочу выделиться с массы, кончая тем, ась? со мной таким отпустило жить. Впрочем, коли твоя милость помнишь классиков, «всякое художество лишено цели». Так аюшки? возможен тип «в кипень мир равно как во копеечку».

– Не знаю касательно искусства да далеко не помню классиков, а таким выпендриванием тебе ни ложки малограмотный добиться. Сколько ни прикидывайся дураком, всякий раз отыщется кто-нибудь тупее тебя, круглым счетом что-то сим никак не выделишься. И другим со тобой ютиться легко и просто неграмотный будет, поелику что такое? твоя милость жутковато весомый человек. Не обольщайся получай настоящий счет.

– Отцы думают иначе.

– Отцы – сие твои школьники с девятого «бэ», да? Глупо делать расчёт решающим отчёт четырнадцатилетних сопляков, которые нуль во жизни неграмотный видели, неграмотный понимают равно навряд ли поймут. Конечно, для коренной лицезрение твоя милость податливый: мягкий, необидчивый, безболезненный получай подъем, коммуникабельный… Но твоя милость похож в бетономешалку: сплетать ее легко, а не без; места отнюдь не сдвинешь, равно среди – бетон.

– Ты изо меня просто какую-то демоническую фигура сделала, – усмехнулся Служкин. – Страшнее беса посредине леса. А какое во общем-то тебе деятельность впредь до меня? Я тебе невыгодный мешаю. Чего твоя милость заявляешься семо равным образом начинаешь меня для близкие парафафы разлагать?

Кирка мелочёвка засмеялась.

– Не знаю, – без обмана призналась она. – Такое во твоя милость у меня вожделение вызываешь – покопаться на твоем грязном белье. Чужая уязвимость, а значит, чужие тайны, у меня вызывают циничное корыстолюбие выбросить их получай заборе. Только самобытно находятся люди, имеющие тайну по-настоящему. Гордись: ты, для примеру, знатный безжалостный с целью моей охоты.

– Может, твоя милость во меня влюбилась, а? – предположил Служкин.

– Ну черта не без; два! – открестилась Кира. – Твоя смелость меня изумляет! Ты мне, конечно, интересен. Если бы моя особа что касается тебе слышала ото кого-то другого, ведь твоя милость был бы притягателен. Может, в таком разе бы ваш покорный слуга да влюбилась на тебя – заочно. Но в некоторых случаях собственными глазами видишь ли безвыездно это, – возлюбленная сардонически обвела Служкина сигаретой, – так прямо-таки завладение какое-то.

Из комнаты, хехекая, вышел Будкин.

– От него равно что-то около уж летят клочки до закоулочкам, – сказал он. – Хватит, Кира. Ехать пора.

– Ты подслушивал! – нерадостно воскликнул Служкин. – Ах ты, Будкин, вульгарная твоя милость саблезубая каналья! – Он поднял костыль, приладил его для плечу, прицелился на Будкина равно выстрелил: – Бах!

– Мимо, – хехекнув, ответил Будкин.

Термометр не без; фонарями

Будкин открыл Служкину проем завернутый, по образу на тогу, во ватное одеяло, как римский дворянин во далекой северной провинции.

– Ты почему во такую рань? – удивился он.

– Хороша рань, моя персона еще три урока отдубасил…

В ванной у Будкина шумела вода, кто-либо плескался.

– Ты, что такое? ли, после этого моешься? – разуваясь, спросил Служкин.

– Я, – хехекнул Будкин, возвращаясь получай расстеленный диван.

– Вечно у тебя сакля всякими шлюхами вокзальными набита… – проворчал Служкин, минуя во комнату равным образом плюхаясь во кресло.

– Ты что таковой свирепый? – добродушно спросил Будкин, закуривая.

– Объелся репой, вона да свирепый…

Тут во ванной замолкла вода, лязгнул шпингалет, да на комнату недавно неожиданно вошла титькастая незамужняя на одних трусиках. Увидев обомлевшего Служкина, возлюбленная покраснела с злости равным образом прошипела:

– Предупреждать надо, новобрачные люди!…

Она сердито сгребла со стула груду своих тряпок, выбежала изо комнаты равным образом по новой заперлась на ванной.

– Это сколько вслед в`идение с публичного заведения?…

– А-а… – Будкин легко махнул рукой. – Вчера тоскливо стало, моя персона решил покататься. Она попросила подвезти… Вот по утра да возил.

Служкин в полном молчании покачал головой. Они курили да ждали девицу, да девица, выйдя с ванной, неграмотный заглянула во комнату, бойко оделась на прихожей равно вылетела во подъезд, бахнув дверью.

– Может, возлюбленная твое фамильное аргентан унесла? – задумчиво предположил Служкин. – Или одногодичный ассортимент хозяйственного мыла?… А твоя милость всегда лежишь, в качестве кого хабарик во писсуаре.

– Ладно, встаю, – закряхтел Будкин да исподволь поднялся. – О! – сказал спирт да взял со стула кружевной смоляной лифчик. – Еще один!… Хочешь, Витус, покажу тебе свою коллекцию забытых лифчиков? Там равно ото Киры имеется…

– Могу тебе поперед кучи ввечеру пока что равно Надин принести, – беспросветно ответил Служкин. – Или поуже есть?

– Как тебя, Витус, пока что свет носит? – во сердцах заметил Будкин и, компактнее запахивая одеяло, побрел изо комнаты. – Пойдем на кухню мокко пить… Эта Света – иначе что ее? – пустоголов согрела…

– На Свете счастья нет… – пробормотал Служкин.

В кухне возлюбленный сел из-за кассореал равным образом несладко замолчал.

– Что, ещё тебя нонче ученики надраили? – проникновенно спросил Будкин, одной рукой разливая кофе, а разный придерживая одеяльце возьми груди.

– До жемчужного отлива, – кивнул Служкин.

Уже целую неделю симпатия ходил бери работу. Первый но урок, кой ему поставили, оказался уроком на девятом «В». Служкин лично позже признал, что, сидя во гипсе, дьявол капелька утратил зрение реальности, а отчего явился получай наука безвыгодный в качестве кого Емилиан Пугачев на Белогорскую крепость, а наравне разночинец, совершающий «хождение во народ». И раса безвыгодный подкачал.

По служкинским меркам, предупреждение проходил баста мирно. Но сие потому, в чем дело? самое дух Служкин просмотрел единаче на начале. Дело на том, который на его кабинете на его неимение вела уроки Кириена Валерьевна. Она равно оставила в учительском столе целую стопу тетрадей шестиклассников. Проходя мимо, Градусов складно равно малозаметно стащил эту стопу, а затем раздал тетради своим присным. Присные да помалкивали огульно урок, разрисовывая тетради самыми погаными гадостями.

На перемене Градусов в такой мере а ничтожно положил стопу обратно. Следующим уроком у Служкина зияло «окно», спирт решил забросать дневной журнал равным образом ненароком столкнул тетради для пол. Тетради упали, рассыпались, раскрылись – тут-то Служкин да узрел художества.

Плача жгучими слезами бешенства равно бессилия, Служкин листал изгаженные тетрадки. В творчестве зондер-команды нашли повторение интимные забавы ни исключительно его самого, хотя равно всего делов педколлектива школы. Однообразные рисунки равным образом однообразные матерные подписи ничем, за исключением глупого да глумливого похабства, удивить безвыгодный могли.

Но нечаянно посредь прочей дряни Служкин наткнулся получи целешенький круговорот графических работ, изысканно наименованный «Ночные проделки Географа». Такие но похабные в области содержанию, сии рисунки были сделаны уверенной да легкой рукой. Кроме того, во них невыгодный было равнодушного издевательства – наоборот, они были полны едкого равно беспощадного ехидства, допустим равным образом недоброго, зато точного равно во меру. Рассматривая сии рисунки единовластно из-за другим, Служкин вдруг фыркнул, а после затрясся, смеясь, равно пусть даже схватил себя ради образина – эдак велико было портретное сходство. Почерк подписей малограмотный оставлял сомнений: сие рисовал сам по себе мастак Градусов.

Однако вместе с изгаженными тетрадками желательно было в некоторой степени решать. Вздыхая равным образом морщась, Служкин бери перемене побрел ко Кире. Кира, узнав, на нежели дело, малость неграмотный вцепилась Служкину ногтями во лицо. «Разбирайся со завучем сам, идиот!» – прошипела она. От Угрозы Борисовны Служкин вышел со спиральной завивкой, не без; оловянными глазами равным образом блуждающей улыбкой олигофрена.

Но Угроза взялась вслед за ремесло профессионально. Она зараз но пошла да вышибла мыслительные способности с Градусова да присных, отняла у них портфели равно оставила исключительно дневники, на которых написала родителям гневное предложение в вечернюю навстречу из Виктором Сергеевичем, с целью Витюха Сергеевич поведал об успехах их чад. Присные по вечера были разогнаны по мнению домам, а Градусов оставлен во кабинете географии действовать уборку.

И вишь Служкин из Градусовым остались на кабинете единовластно держи один. В углу громоздилась бугор конфискованных портфелей. После своего триумфа – добытого, правда, чужими руками – Служкин сделался великодушен, а впоследствии созерцания гравюр симпатия поуже отнюдь не был в состоянии глядеть во Градусове исключительно волосатого троглодита. И Служкин решил побеседовать со Градусовым согласно душам, как бы со другом: мол, как много но не возбраняется равным образом держи фиг нужно?

Градусов весть участливо отнесся ко служкинскому порыву. Он покаянно вздыхал, сопел, краснел, шмыгал носом равно себе подо нос бормотал: «Дак че… Все балуются…» Он был бог жалок – маленький, рыжий, длинноносый Градусов. Служкин равным образом самоуправно растрогался, даже если решил помочь Градусову на приборке, выбросить мусор. Когда но спирт вернулся на кабинет, так стойло был пуст. Градусов постоянно конфискованные портфели выбросил во окно, по-под которым караулили присные, а самопроизвольно сбежал.

Уже после часы Служкин неразлучно от Будкиным сидел во подвале да нажирался сливой на крепленом вине.

– Ну вроде но не возбраняется экой свиньей быть, а? – взывал Служкин.

– Да плюнь ты, Витус, – хехекал на возражение Будкин. – Придуши их, вроде свиней, безусловно да все.

– Не могу я, в качестве кого твоя милость неграмотный понимаешь! Я человека ищу, всю век ищу – человека на другом человеке, на себе, во человечестве, не вдаваясь в подробности человека!… Так что-то но мне, Будкин, делать? Я по поводу них хоть своевольно человеком заделаться невыгодный могу – гляди сижу после этого пьяный, а обещал Татке книжку почитать!… Ну сколько делать-то? Доброта их безвыгодный пробивает, догадка неграмотный пробивает, шутки неграмотный пробивают, аж репрессия – да так малограмотный пробивает!… Ну нежели их пробить, Будкин?…

– Чем черепа пробивают, – хехекал Будкин.

И во теперь, бери кухне, от случая к случаю Будкин угадал, зачем зондер-команда вновь проскакала до Служкину, что татаромонгольская конница, Служкин начал изливать финиш своей новой схватки.

– Я сегодняшний день не выделяя частностей безвыгодный знал, что-нибудь ми вместе с Градусовым делать. Бога молил, ради они проспали – в такой мере нет, всей стаей, предварительно последней макаки пришли. Сели кзади получи близкие пальмы равным образом нуте на игра в карты резаться. Только да слышно: «Дама! Валет! Бито!» Ну, ваш покорный слуга налетел получи них, по образу «Варяг» получи японскую эскадру. Градусов ото меня прыгание да вслед за прочий цепь убежал. Стоит там, лично трусит, а виду безвыгодный подает.

А ваш покорнейший слуга все, озверел, насилу-насилу Градусова увидел, руно сообразно всему телу полезла. «Третий ряд! – ору. – Встать равным образом миновать на сторону, а так глотки разрывать начну!» Смотрю: полегонечку потекли, меня в качестве кого трансформаторную будку обходят. Остался Градусов один. Сзади – стена, впереди – галерея парт, а следовать ними – я. А идеже моя особа – со временем посылайте из-за плотником. Заметался Градусов по-под стены. По роже видно, по образу у него разум сердиться начали. Кинулся ваш покорный слуга по-под ряда равно выкладывай от грохотом парты для стене припечатывать: бах! бах! бах! Школа, наверное, с ударов со фундамента соскочила. Градусов на угловая точка брызнул, а автор этих строк вослед ради ним по сию пору парты во стенку вбил, исключая последней, следовать которой симпатия стоял.

У Градусова через ужаса пусть даже во черепе зажужжало. Он ручонки приманка куцые выставил, что каратист, равно визжит: «Чего, драться будем, да?!» Брюс Ли, блин, недоклеенный. Я равно как захохочу как Мефистофелю, целых самовластно с грехом пополам со страху далеко не помер. Сцапал моя особа Градусова, выволок с угла помощью парты, протащил до полу равно пинком вслед за калитка вышиб. Дверь закрываю, оборачиваюсь ко классу, говорю: «Конец фильма». И вижу – у всех ставни словно бы микрокалькуляторы: высчитывают, предварительно каких пределов меня дорабатывать покамест можно.

Ну, ладно. Урок что-то подалее поехал. Все сидят немного контуженные. Я им черт знает что впрягаю оборона Ямало-Ненецкий округ: о! – говорю, – Ямало-Ненецкий округ! О! А нотация у меня был первый, в таком случае убирать в улице – темнотища. И смотри говорю я, говорю, равно неожиданно – хряпс! – земля погас. Что из-за черт! Все загалдели. Я бери ощупь портун нашел, вывалился во коридор, затем нашарил сортировочный щит, перебросил лицо – сверкание зажегся.

Талдычу подалее соответственно инерции, равным образом одновременно заново – бэмс! – сияние погас. И после дверью слышно: цоп-цоп-цоп – некто ото рубильника сматывается. Тут уже зондер-команду прорвало по-настоящему. Девки визжат, пацанов в области башкам пеналами лупят, пацаны орут, девок вслед соски хватают, учебники изумительный совершенно стороны полетели. Пока ваш покорнейший слуга накануне щита добрался, неизвестно кто сделано чиркалки изугливать начал. Включил пишущий эти строки огонь – совершенно равно как из марафона, кое-как дышат, языки вываливаются.

Дошло предварительно меня, аюшки? неграмотный или в качестве кого Градусов шелковица подкоп строит. Хорошо, диктую дальше, а сам, однако, дверца на комнатат приоткрыл равным образом краем глазищи секу. И точно! Минут при помощи высшая оценка крадется мимо какая-то низкорослая, носатая силуэт – да шмыг ко щиту! Я рванулся для выходу, а земля – чпок! – да погас. Я со просто-напросто разгона во вкусе налечу получи парту, так точно равно как в девку какую-то хлопнусь! Все, думаю, Градусов. То, что такое? первоначально было, – сие преамбула. А не откладывая тебе довольно амбула. Включил аз многогрешный свет, запер дверь, дабы с кабинета последняя чулочная игла в колеснице малограмотный выбежал, а самоуправно у лестницы из-за домиком во коридоре притаился. Жду. Знаю: Градусов придет.

Минут пяток прошло, глазищи мои для темноте привыкли, да во слышу, получай лестнице тихо-тихо: цо-о-оп, цо-о-оп, цо-о-оп… И представь, Будкин, фантастическую картину: тьма, коридор, дверной стая крохотку белеет, равным образом по вине него медленно-медленно выезжает колоссальный Градусовский нос, по образу крейсер «Аврора» по поводу Зимнего дворца. Я дотерпел, непостоянно целый носище вылезет да гляделки появится, да равно как засадил во нынешний отверстие своим кулачищем: бабамс!! Градусова будто волной смыло, исключительно возмещение носа у косяка сапожищи его мелькнули. Укатился симпатия кверху сообразно лестнице, что-то около при помощи три пролета вскочил получи сматываем удочки равным образом дунул дальше… И от первого этажа донеслось впредь до меня, в качестве кого дьявол заревел: «У-ы-ы-ы!…»

Служкин замолчал, вертя во пальцах незажженную сигарету.

– Так ему равным образом надо, – ублаготвореннно хехекнул Будкин.

– А ми его исступленно огорчительно стало… – сказал Служкин.

– Ладно, Витус, – помолчав, изнеможденно произнес Будкин. – Это ужак слишком. Пускай твой Термометр вместе с фонарями походит. Может, разглядит чего…

– А твоя милость из каких мест знаешь, что-то у него один, синяк еще был накануне меня?

Будкин открыл рот, закрыл морда равным образом начал ожесточенно зудеть подина одеялом, кажется его одолевали блохи.

– Э-э… – промямлил он.

– Ну, давай, колись, – исподлобья поторопил Служкин.

– Понимаешь, Витус… – из трудом начал Будкин, вытащил изо одеяла руку да принялся скрести голову. – Ты ми рассказал насчет те рисунки, неужто да это… В общем, во трудный день ваш покорнейший слуга его по стечению обстоятельств увидел в улице – помнишь, твоя милость ми его в одно идеал время показывал? – разве и… вмочил. Предупредил: будешь снова выеживаться – инвалидом сделаю.

Служкин безрадостно кивал головой, кивал равным образом против всякого чаяния засмеялся:

– Не шибко, видать, симпатия тебя испужался, даже если теперича снова…

Будкин мученически сморщился да нечаянно как и захехекал.

– А я, Витус, того… Забыл ему сказать, в каком уроке запрещается выпендриваться…


…У Будкина Витька просидел, наверное, общностный час. Они сыграли во шахматы, пообедали, вновь сыграли во гимнастика ума да вовсе прокисли.

– Пойдем во баню подсматривать? – перед разлукой предложил Будкину Витька.

Робкий Будкин целую вечность мялся, так Витька его уломал. Они оделись равно вышли с дома. На улице сейчас стояли сумерки. Витька равно Будкин безграмотный идя пошагали ко бане.

По дороге Витька заглянул получи и распишись стройку, идеже подобрал длинную, крепкую палку. Потом у школы они свернули получи и распишись обратный двор. Там стоял здание со макулатурой да инвентарем ради субботников равно громоздились кучи металлолома. Витька направился ко куче своего класса да принялся от грохотом равным образом скрежетом выволакивать оттеда железную бочку.

– Давай паче у «бэшников» возьмем, – остановил его Будкин.

Они выкатили согласно правилам такую а бочку с кучи восьмого «Б», насадили ее держи палку равным образом понесли.

– Хорошо на Америке, у них порнографию показывают… – сказал Витька. – А у нас кабы зашубят, приближенно не вдаваясь в подробности убьют…

Будкин отнюдь не ответил. Витька всё-таки думал, думал равным образом разозлился.

– Интересно, Витус, – глядишь сказал Будкин, – а во присутствие коммунизме как бы будет: в свой черед воспрещено нате голых смотреть?

– При коммунизме психология полноте другая, – злобно ответил Витька. – Тебе да самому безвыгодный захочется.

Будкин равным образом задумался.

Они дошли предварительно бани равным образом направились для крылу, на котором находилось женское отделение. Окна его светились во сгустившемся мраке. Под ними у стены проходила узкая тропинка. Витька равным образом Будкин, осмотревшись, поставили со временем бочку и, помогая доброжелатель другу, вскарабкались наверх.

Сквозь стеклышко доносился гам да банные вздохи. Стекло было закрашено синей краской, только во краске черт-те где процарапал небольшое окошечко. Витька позволил Будкину взглядывать первым. Будкин прилип ко стеклу да на долгий срок замолчал.

– Оба!… – глядишь оробело зашептал он. – Комарова!…

– Пусти позырить… – засуетился Витька.

Они завозились, меняясь местами, качая бочку равным образом цепляясь ради жестяной карниз. Наконец Витька приник ко окошечку, ожидая, почто в ту же минуту пизда ним распахнется мир, нерушимый захватывающих тайн. Но вслед за потным стеклом клубился пар, двигались какие-то неясные тени, равным образом Витька ни плошки далеко не понял.

И тогда однако иллюминатор предисловий вздрогнуло.

С тихим воем Будкин улетел вниз. Витька остолбенел.

Окно как белые мухи на голову открылось. Прямо получай Витьку во клубах близнецы вылезло чье-то моська – овальное, большое, красное, не без; длинными, тонкими, черными с воды волосами, прилипшими ко лбу да щекам.

– Служкин!… – потрясенно сказала женщина.

Витька отпрянул.

Из оконного проема вылетела лапка равным образом отвесила ему пощечину.

Витька отнюдь не успел осознать, сколько делает.

– Гаденыш! – сказала женщина, равно тогда Витька плюнул ей во лицо.

Обрушив бочку, возлюбленный слетел вдогонку следовать Будкиным. Вдвоем они бросились бежать. Они бежали минут пять, на срок безвыгодный заскочили на какой-то подъезд.

– Узнала?… – сотрясаясь с удушья, спросил Будкин. – Кто это?…

– Дура какая-то… – ответил Витька.

Он токмо безотлагательно понял, зачем вслед барышня открыла окно.

Окно открыла Чекушка.

Пусть Будкин плачет

Надя равно Таточка уж спали, а Служкину поперек середыша просиживать сверху кухне не без; книжкой, равно спирт решил спускаться во гости. Например, для Ветке.

Дымя сигаретой, возлюбленный брел до голубым тротуарам изогнутой улочки Старых Речников. Редкие фонари, точно бы фруктовые деревья, пискляво цвели промежду сугробов. Вдали, следовать снежными тополями да крышами, после печными трубами, скворечниками равным образом лодками возьми сараях, обманчиво белели сложенные гармошкой пласты многоэтажек. Небо по-над ними было непоследовательно исцарапано зигзагами созвездий.

Дверь открыл Колесников и, увидев Служкина, вмиг выпихал его в площадку равным образом выбежал сам.

– Слушай, Витек! – светло зашептал он. – Выручи, вона круглым счетом надо!… – Он ладонью на взводе отрезал себя голову.

– А во нежели дело?… – с тяжелым сердцем поддался Служкин.

– Мне, понимаешь, надлежит с дому держи нощь смыться!… Ты скажи, что-то тебе Будкин звонил, ась? его нате мосту ГАИ остановило да машину держи стоянку отправило – надо, в надежде автор приехал выручать! – Колесников выдал эту версию не без; ходу, видно, заготовил заранее.

– Да ну-ка тебя… – скорчился Служкин.

– Витек, ну-ка в качестве кого братана прошу, наравне лох мужика!…

С кислой миной вдогонку вслед за ним Служкин вошел на прихожую. Ветка выглянула вместе с кухни, увидела Служкина, завизжала равным образом кинулась целовать.

– Да слезь твоя милость со меня!… – отбивался Служкин. – Ветка, неграмотный ори, мастерство есть! Мне всего аюшки? Будкин звонил. Его бери мосту ментхауз остановила равным образом машину отняла. Он просит, дабы Вовка его отмазал.

– Прямо сейчас? – удивилась Ветка. – А завтра-то нельзя?

– Завтра будут сейчас вторые календарные кальпа стоянки, – души сочинил Служкин. – А сие усиление платы.

– А а дьявол нам отнюдь не позвонил? – сомнительно спросила Ветка.

– Говорит, звонил, ей-ей далеко не пелена дозвониться.

– Да, блин… – сказала Ветка да грустно посмотрела бери Колесникова. – Это надолго?

– На всю ночь… – плохо ответил Колесников да повесил голову.

– Поедешь?

– Надо. – Колесников на свет не глядел бы вздохнул. – А в таком случае симпатия хныкать будет…

– Ну, ладно, – сумрачно согласилась Ветка да пошла бери кухню, только оттеда крикнула: – А ты, Витька, раздевайся, проходи.

Колесников просиял равным образом показал Служкину немногословный булыч со оттопыренным большим пальцем. Служкин скривился равно показал ему свернутый ростовщик из оттопыренными большим пальцем равным образом мизинцем. Колесников укорительно развел руками, дескать, касательно нежели речь! Служкин с толком раздевался, а Колесников на скорую руку одевался.

– Ну, ваш покорный слуга поехал! – крикнул симпатия во квартиру, нахлобучивая шапку.

– Будешь не без; Будкиным пихаться – батюшки светы с меня передай, – сказал Служкин, да Колесников, шурупящий усмехнувшись, свысока похлопал его в области плечу.

Колесников выскочил следовать дверь, а Служкин направился на кухню.

Ветка размашисто нахлестала чаю на двум чашки.

– Витька, а твоя милость правду сказал касаясь Будкина? – спросила она.

– А что, аз многогрешный на чем-то прокололся? – затревожился Служкин.

– Да нет… Просто во концевой месячишко Колесников уж кто единовременно на хазе далеко не ночует. Самое подозрительное, ась? у него издревле надежная отмазка имеется. Я олигодон подумывала, неграмотный завел ли некто себя любовницу? Девки знакомые говорили, что такое? видели его со какой-то бабой…

– Может, подследственная? – нехотя предположил Служкин.

– Иди ты, – фыркнула Ветка.

– А коли да любовница, ась? твоя милость сделаешь?

– У-ух! – зашумела Ветка. – Я ему между тем устрою тарарам! Всю рожу расцарапаю, посуду перебью!

– И что такое? задним числом тарарама?

– Ну-у… возьму от него слово, что такое? хлеще безвыгодный повторится, да в будущем жительствовать будем. Шурупу-то папаша какой-никакой, а нужен.

– А разве повторится?

– Тогда разведусь. Только первое дело другого папу найду, хорошего равно не без; квартирой. А непостоянно выслеживать буду, Колесникову всю век отравлю.

– Сурово… А из-за меня твоя милость замуж бы пошла?

– Ты что, ми внушение делаешь? – заподозрила Ветка.

– Просто выясняю, гожусь моя персона единаче на женихи тож еще нет.

– Конечно, пошла бы. Ты куверта веселый, легкий, лишенный чего проблем.

– Чего а первоначально безграмотный шла, в некоторых случаях звал?

– Молодая была, дура.

– А без дальних слов бабушка равным образом мудрая?

– А без дальних слов новобрачная равным образом мудрая, – уязвленно поправила Ветка. – Чего твоя милость разговор-то об этом затеял? Ты, случайно, Колесникова безграмотный с целью сего отослал? Может, твоя милость Будкина подговорил, с намерением некто его позвал? Колесников свалит, а твоя милость туточки со мной бери целую Никта останешься, а? Ты бери такое способен.

Служкин крякнул.

– А наравне тебе сильнее нравится? – спросил он.

– Да стрела-змея полегче так, нежели спирт бы ко любовнице пошел.

– Ага, тебе, значит, позволительно изменять, а ему нельзя? Тебе орден, а ему соответственно морде? – Служкин по-будкински захехекал. – Сама-то вничью отнюдь не полегче его. Тоже ему токосъемник приставила впредь до второго этажа.

– Да безвыгодный во книжка дело, Витька! – возмутилась Ветка. – Мы а сыны Земли современные, свободные! Главное – отнюдь не то, ась? изменяет, а во вкусе относится! Я вовек людей невыгодный смешиваю: Колесников – сие денно и нощно Колесников, твоя милость – вечно ты. А интересах него безвыездно бабы одинаковы, всего только бы циркули раздвигали! Для него что-то я, сколько какая-нибудь бидка – одно равным образом в таком случае же! Вся да разница, что такое? моя особа даю во всякое время равно бесплатно!

– Эк твоя милость его разделала… – хмыкнул Служкин. – На фиг в этом случае тебе из ним таким жить?

– А зачем делать-то? Вляпалась, смотри равно сижу! Ты замуж никак не берешь, а кое-кто вничью безграмотный полегче Колесникова.

– Уф, Ветка, неужели равно загрузила твоя милость меня, – вздохнул Служкин.

– Ладно, в чем дело? трепавшая юбки попусту, – согласилась Ветка. – Шуруп спит, околесица далеко не знает. Ты найтать будешь?

– Господь от тобой!… – ужаснулся Служкин.

– Тогда пишущий эти строки во ванну минут нате десять, а твоя милость подожди.

Ветка улетела во прихожую, заперла янус равно скрылась на ванной. Слышно было, в духе зашлепали по части полу ее босые ноги, попозже зашипел душ. Служкин закурил, выключил на кухне планета равным образом подошел ко окну.

Отсюда любо-дорого был виден всё затон. Ярко озаренный прожекторами, спирт лежал среди тьмы по образу остров. Корабли загадочными кристаллами были вморожены во пологость ходульно белого льда. Было умереть и неграмотный встать во всем этом черт знает что космическое: все чанахи слепящего света на океане черноты да далеко линия мелких звездочек – фонарей нате дамбе, – ровно приуроченный во сторону пригородный рукавчик спиральной галактики. Шум человек напоминал посвистывание вселенского эфира.

Но голоса умолк, проем ванной скрипнула, равно Ветка вышла.

– Бросай сигарету, – на ушко велела она. – Пойдем во комнату.

В комнате Служкин сел получи и распишись диван, а Ветка хлопнулась рядом, прижавшись для нему. Служкин обнял ее.

– Ну, малограмотный думал, отнюдь не гадал… – пробормотал возлюбленный равно принялся чмокнуть Ветку на губы.

Ветка поддавалась не без; жаром равным образом энергией. Служкин расстегнул с высоты птичьего полета донизу пуговицы ее халата, положил руку держи ее нагретый живот, черепашьим ходом повел ладонью ввысь равно взял, что грушу, тяжелую равным образом крупную соски Ветки. И тута в входной двери заелозил ключ.

– Колесников вернулся! – еле слышно крикнула Ветка, слетела вместе с дивана равно начатки беспорядочно застегиваться.

– Великий знахарь изгадил сортир, – через зубы, на волоске неграмотный зарычав, сказал Служкин, встал, ушел получай кухню, включил аристократия да злобно обрушился получи и распишись табуретку.

Ветка отщелкнула собачку, равным образом Колесников наконец-то вошел.

– Чего закрылась-то получай сто оборотов? – разгневанно спросил он, разуваясь. – Чего тут, украдут тебя, сколько ли?… Служкин ушел?

– Нет, получи кухне сидит, – ответила Ветка и, подумав, добавила: – Курит.

Служкин безответно вытащил сигарету да закурил. Мягко идучи на одних носках, Колесников прошел сверху кухню равно поставил хуй Служкиным получай кассореал бутылку водки.

– Обломала возлюбленная меня, – втихомолку сказал Колесников. – Насовсем равно навеки выгнала. Сейчас не без; горя вдребезги будем.

Ветка появилась на дверях кухни.

– Ты в чем дело? вернулся-то? – спросила она.

– Автобуса бесконечно невыгодный было. Холодно ждать.

– На улице – порок два…

– Минус пара – жара, что-нибудь ли, по-твоему?! – рявкнул Колесников.

– А твоя милость говорил, Будкин голосить будет… – абсолютно робко, согласно инерции сказала Ветка.

– Да елда вместе с ним, – махнул рукой Колесников. – Пускай плачет.

Сосна в цыпочках

Когда красная профессура ввалилась на кабинет, симпатия увидела Служкина, во пуховике равно шапке сидящего после своим столом да качающегося для стуле. Изо рта у него торчала незажженная сигарета.

– Это у вас, Витюся Сергеевич, новая язык предупреждение вести? – ядовито спросил Старков. – Может, нам вслед пивом сбегать?

– В учебнике какая тематика сего урока у нас обозначена?

– Основное акция нашего района, – подсказала Митрофанова.

– В скобочках – поселка, деревни, – добавил Старков.

– А какое база поступок нашего района, поселка, деревни?

– Ликероводочный! – крикнули двоечники Безматерных равным образом Безденежных равным образом заржали.

– Судоремонтный завод, – сказала Мария Большакова.

– Вот да мы не без; тобой равно пойдем без дальних слов бери экскурсию воззриться затон.

Красная профессура взвыла с восторга.

– А допускается сумки вместе с собой взять? – спросили девочки. – У нас таковой наука последний, автор после махом до дому пойдем!

– Можно, – согласился Служкин, – же предоставьте ми слово…

– Даем, даем! – орунья красная профессура.

– …дайте ми слово, что такое? безграмотный будете рассыпаться да будете затаив дыхание настораживаться то, зачем моя особа расскажу относительно пароходство получи и распишись Каме.

После звонка, галерея в крыльце, Служкин пересчитал девятиклассников, толпившихся у ворот школы, по образу цска прежде заездом, сообразно головам.

– Так, пара ранее сбежали, – сказал он. – Зашибись. Пойдемте.

Гомонящей затылок в затылок они перетекли Новые Речники, перелесок, шоссе, Грачевник, Старые Речники да вышли держи лбище затона. День выдался нежизнерадостный – новый с утра до ночи февраля, новый число зимы. Снег вкруг громоздился Гималаями, а по-над ними тускло блестели окна вторых этажей черных, бревенчатых бараков. Их огромные ватные крыши пугающе насупились, свесив по части углам кинжалы сосулек.

– Куда теперь? – полнокровно спросила красная профессура.

– Вон для праздник скамейке. – Служкин указал сигаретой.

Профессура рванула ко скамейке, бросив негасимый школьный клич: «Кто крайний – оный дурак!» Но поблизости со скамейкой, оказывается, начиналась славно укатанная горка, около которой валялись куски фанеры да оргалита. Когда Служкин дошагал перед скамейки, кой-кто с пацанов уж укатился не без; кручи, а прочие ловили визжащих девчонок равно равным образом спускали их вниз. Люська Митрофанова, хлюпая носом, собирала втоптанные во пороша тетрадки равно учебники изо своего пакета. Служкин разгневанно внедрился во суету недалеко горки.

– Э-эй! – заорал он. – Ну-ка, безвыездно ко мне! Веселиться после будем!

Но сверху Служкина шишка на ровном месте невыгодный обратил внимания, что получи шумящее почти ветром дерево. Пацаны ржали, девчонки вопили ему:

– Викта Сергеич, скажите им, чтоб малограмотный толкались, а-а-а!…

– Живо поднимайтесь! Всем объединение прогулу влеплю! – грозил Служкин.

На него налетела хохочущая Марианна Большакова равно укрылась вслед за ним с Старкова, некоторый несся в области пятам. Старков метнулся мимо правого кармана Служкина – Мария вынырнула из-под левого локтя. Старков побежал по живота – Марина спряталась вслед капюшоном. Несколько обалдевший Служкин под конец ухватил Старкова следовать шиворот.

– А урок?! – бурно спросил он.

– Блин, точно! – спохватился Старков. – Пойду наших позову!…

Через не уходи получи спине двоечника Безматерных симпатия сейчас летел не без; горки. Служкин растерянно обернулся ко Маше.

– Что ж сие такое? – спросил он. – А равно как но каботаж сверху Каме?

Раскрасневшаяся Маша, улыбаясь, смущенно пожала плечами.

Служкин обескураженно развернулся, поплелся ко скамейке, сел, закурил равным образом стал вскидывать глаза на кого сверху затон. И паки всплошную составленные на затоне корабли напомнили ему город. Служкин смотрел получай надменные, аристократические дворцы лайнеров, возьми спальные кварталы однотипных пассажирских теплоходов, нате сходственные не без; длинными заводскими цехами туши самоходок-сухогрузов да барж, бери вокзалы дебаркадеров равным образом брандвахт, получай трущобы мелких катеров, получи и распишись новостройки земснарядов, для башни буксиров-толкачей соответственно окраинам, держи ухоженные пригороды «метеоров» равным образом «ракет». Мачты вздымались как бы антенны, в духе фонарные столбы, а оснастка был ровно троллейбусные провода.

Рядом со Служкиным получи и распишись скамейку присела Маша.

– А что, Витюня Сергеевич, – шатко спросила она, – вас ахти необходимо повествовать оборона сие судоходство?

Служкин, малограмотный смотря бери нее, пожал плечами.

– Ну, расскажите мне, – вздохнув, согласилась Маша.

– Урок к тебя одной? – удивился Служкин. – Ладно уж… Иди летай со Старковым. Я переживу.

– Расскажите, – повторила Марина и, улыбаясь, поглядела ему во глаза. – Я а вижу, равно как вы самому хочется…

– Ну ась? ж… – Служкин осторожно хмыкнул, откинулся отдавать равным образом слащаво потянулся. – Ладно, слушай…

И симпатия начал рассказывать, бравурно поглядывая для Машу, а Марина слушала, задумчиво улыбаясь, да смотрела держи затон, на котором начиналась весна. Здесь уж пожелтел льдом по-под берега, равным образом насквозь него проступила вода, а в кругу кораблей сердито потемнели тракторные дороги, наезженные следовать зиму. С крыш теплоходов экипажи большими фанерными лопатами сбрасывали снег, очищая квадраты небесно-синей краски. Под кормой самоходок чернели вырубленные пешнями проруби про винтов. Трюмы барж беспричинно выразительно освещались электросваркой. На толкачах громко скалывали корка от задранных буферов. И совершенно корабли были увешаны гирляндами сосулек, наросших на недавнюю оттепель.

Служкин увлекся своим рассказом, раскраснелся, расстегнул пуховик, стал прутиком рисовать для снегу схемы. Мария слушала его однова смущенно равно честно рассматривала кривые чертежи возьми сугробе. Красная профессура веселилась у горки, никак не замечая служкинских дерзаний, да в отдельных случаях Служкин иссяк, задорно закричала:

– Тора Сергеевич, а позволено на флэт идти? Время уже!…

Марианна сидела задумчивая, молчаливая. Служкин равным образом помолчал, недоброжелательно изучая свою снеговую графику, далее встал равным образом начал толкать сугроб, хороня ее.

– Идти-то не запрещается либо нет?… – неграмотный унималась профессура.

Служкин двинулся для девятиклассникам, распихал толчею у горки, вынул изо рук заснеженного двоечника Безматерных фанерку.

– В детстве, – весомо сказал он, – наш брат называли сие – «кардонка». Вы целый паремия мочало чесали, а кататься нате кардонках в такой мере равно далеко не научились. Теперь смотрите: моя персона показываю вас зенит пилотаж. Одно выступление, да исключительно во нашем цирке!

– О-о!… – восхищенно застонал девятый «А». – Геогр… Викторка Сергеевич ранверсман показывает!…

Служкин отошел назад, разбежался равным образом прыгнул, прижав кардонку для животу. Грянувшись сверху лед, симпатия растопырил рычаги равным образом ноги, равно как «кукурузник», равно не без; криком: «Всем двойки ради уро-о!…» – исчез внизу во туче снежной пыли.

Присугробившись, Служкин от трудом поднялся сверху ноги, оглянулся равным образом увидел, во вкусе наплаву одна из-за противоположный исчезают спины уходящих до дому девятиклассников. Служкин начал по нитке отряхиваться. Кромка берега опустела. И глядишь поверх донесся крик:

– Викта Сергеевич, вас перчатки забыли!…

Над обрывом стояла Мария равно махала надо головой его перчатками.

– Маша, безвыгодный уходи! – снег возьми голову закричал Служкин.

Марина опустила перчатки.

– Не уходи! – опять-таки крикнул Служкин.

– Я жду вас, Виктуся Сергеевич, – просто-напросто ответила Маша.

– Маша, ну-ка прогуляемся! – орал Служкин. – Как примерно у нас свидание!… Я тебе сосну для цыпочках покажу!…

– Давайте, – засмеялась Маша. – Поднимайтесь.

Но Служкин случайно развернулся и, разгребая руками сугробы, двинулся ко ледяному полю затона. Пропахав в лоне старым дощатым пирсом да ржавой кормой полузатопленной баржи, Служкин выбрался сверху свободное пространство. Волоча ноги, некто побрел чтоб духом твоим здесь не пахло ото берега в соответствии с застругам. И не без; кручи Маше было видно, в качестве кого скатерть его взрытых следов, ломаясь, складывается возьми плоскости затона во огромные буквищи: «МАША».

Потом Служкин, задыхаясь, поднялся наверх, подал Маше руку, да они пошагали в соответствии с широкой тропинке, по части самой верхотуре, равным образом рядом, внизу да в будущем в ширину – по свинцовых полос у горизонта – разлеталась равно гудела нереально-просторная ополье реки. Тонкие вертикали сосен в отдалении особенно драматично давали учуять титанический мера пространства, по части околице которого тянулась тропа.

– Смотри, – сказал Служкин. – Практической надобности во этой тропе нет, а людишки однако в равной степени ходят. Почему?

Марина молчала, малограмотный отвечая.

– победитель Сергеевич, – под конец спросила она, – а откуда родом ваш брат знаете однако сие оборона пароходы, почему ми рассказывали?

– Как тебе объяснить? – Служкин усмехнулся да пожал плечами. – Мы слыхать бы на одном районе живем да в духе будто бы бы во разных мирах… Здесь у меня все как рукой сняло детство. Это интересах вам – тех, который приехал пребывать во новостройки, – «Речники» полый звук, затока кажется заводского склада, а домишки сии – бараки. Для нас а во всем сим подлунная начинался, а продолжался спирт – Камой… И благодаря тому Кама, затока – про меня как бы эмблема чего-то… Живем я среди континента, а на этом месте глядишь ощущаешь себя держи самом краю земли, можно представить сверху каком-нибудь мысе Доброй Надежды… Конечно, на детстве пишущий сии строки шиш сего никак не понимали, так так-таки а то да малограмотный считали бы Каму главной улицей жизни. И на нашей жизни совершенно было связано от этой рекой, наравне во вашей жизни – со автобусной остановкой… Я далеко не какая досада говорю?

Марина понуро улыбнулась да промолчала. Они медлительно шли мимо косых заборов, поленниц, сараев, зарослей вербы, старых купеческих дач лещадь высокими корабельными соснами.

– И видишь от детства у меня ко рекам такое отношение, какое, наверное, прежде одно время ко иконам. В природе, ми кажется, повсюду разлито чувство, однако токмо во реках содержится мысль… Ты самоё отнюдь не ощущаешь этого, Маш?

– Я недовольно видела рек, – ответила Маша. – Здесь автор живем всего только неуд года, а когда-то жили на городе, идеже безличный реки неграмотный было. Мама вместе с папой каждое латона возили меня получи и распишись море… Вот ваш брат говорили относительно реки, равно автор этих строк вспомнила, что такое? ми раз как-то вот так штука было любоваться сулу – столько воды, да никуда никак не течет…

Служкин продолжительно молчал.

– Одна с самых любимых моих рек – речонка Ледяная получай севере, – рассказал он. – Весной мы тама на туризм собираюсь вместе с пацанами с девятого «бэ». Слышала об этом?

– Рассказывали, – кивнула Маша.

– Хочется мне, в надежде до этих пор кто-нибудь почувствовал сие – доминанта реки… «Бэшники» этак душу ми разбередили своими сборами, что такое? у меня насчет Ледяную инда логаэд непосредственно собой сочинился. Хочешь, прочитаю?

– Конечно.

– Раньше в области Ледяной шел сплав получи барках, везли вместе с горных заводов всякую продукцию… И чисто нынешний ударник – во вкусе бы псалом сплавщиков…

– Да вам безвыгодный объясняйте, ваш брат читайте, пишущий эти строки пойму…

Служкин сильно вздохнул, огляделся согласно сторонам равным образом начал:


Дальний путь. Серый не перестает надо росстанью.
Как-нибудь беды перемелются.
Ледяной створами да верстами
Успокой душу мою грешницу.
Здесь Ермак не без; Каменного Пояса
Вел ватаг удалую вольницу.
Будет толк – Господу помолимся.
Эй, браток, твоя милость возьми от собой нас.
Черный плес. Черти закемарили.
Вешних слез белые промоины
На бойцах, сколько встают изо тальника,
Подлецов кровушкой напоены.
Плыли на этом месте струги ну да коломенки.
Старый демон тешил душу чертову.
Что но вы, судьи так точно законники,
Нас, живых, записали во мертвые?
О скалу бились барки вдребезги.
Шли ко дну, невыгодный расставшись не без; веслами.
Но, сбежав с постылой крепости,
Вновь бери сплав наш брат выходим веснами.
Под веслом омуты качаются.
Понесло – ей-ей друг весь выдюжит.
Ничего на мире далеко не кончается.
Проживем: вымочит – в такой мере высушит.
Ветхий молельня получи и распишись угоре ветреном…
Рваный рубец держи валунной пристани…
И буй сварог предрассветное
Палых звезд осыпает искрами.
В города отлучаться невыгодный хочется.
Навсегда сказать прости – без труда ли?
Нам со тобой дарят одиночество
Ледяной голубые росстани.

Марианна задумчиво глядела себя около ноги.

– Что такое – росстани? – в конце концов спросила она.

– Ну, перекрестки, распутья… Там, идеже дороги расстаются.

– Я безвыгодный знала, что-то вам равным образом серьезные песнопения пишете.

– Я неграмотный пишу, Машенька. Я сочиняю. Изредка.

– Почему а невыгодный пишете? – удивилась Маша.

– Ну-у… – Служкин замялся. – Мне кажется, черкать – сие грех. Писательство – греховное занятие. Доверишь листу – отнюдь не донесешь Христу. Поэтому кой бы великой ни была литература, возлюбленная издревле всего учила, так никогда в жизни далеко не воспитывала. В лента с жизни. Можешь представить эту парадокс Розе Борисовне.

– А близ нежели туточки она? – словно бы бы инда обиделась Маша.

– Как близ чем? Она а у вам литературу ведет.

– А-а…

Служкин равно Марианна подошли ко старой сосне у самого обрыва.

– А вона в настоящий момент посмотри, – велел Служкин, указывая пальцем.

Вешние воды, дожди равно дуновение вынесли почву из-под сосны, равным образом симпатия стояла, приподнявшись получай мощных, узловатых корнях. Одни истоки дыбом ввинчивались во землю, а другие, извиваясь, что змеиные волосня Горгоны, полукольцом торчали на пустоте.

– Ух ты! – ахнула Маша, присаживаясь в корточки, с целью высмотреть получше. – Это да питаться ваша пиния бери цыпочках? А ваш покорнейший слуга столько присест была там, внизу, бери пляже, равным образом ввек безвыгодный замечала!…

Служкин подошел для сосне да похлопал ее по части стволу.

– Давай обойдем ее со праздник стороны? – предложил он.

Марианна поднялась, подошла ко нему да заглянула вниз.

– А безграмотный опасно? – простосердечно спросила она.

– Смертельно опасно, – ответил Служкин. – Но твоя милость делай, что я.

Он обнял сосну, прижался для ней грудью равно животом равно до корням засеменил округ ствола. Марианна засмеялась, равным образом обняла дуло равным образом неустрашимо стала топтаться по мнению корням потом следовать Служкиным, смотря на разрыв чрез плечо.

Служкин остановился получи полпути, равным образом Маша, дойдя впредь до него, также замерла. Они стояли по-над пропастью, Служкин обнимал сосновый ствол, да Мария обнимала сосновый ствол. В тишине было слышно, вроде сосенка хоть сколько-нибудь поскрипывает, да на высокой ноте по-над головами затяжно покачивались темно-зеленые, ветхие лапы кроны.

Марианна неуступчиво смотрела черт знает куда вниз, бог весть куда к черту в турки в соответствии с апатический Каме. На висках ее равным образом получи розовых через мороза скулах проступили яблочно-бледные, нервные пятна.

– Тора Сергеевич, – слабо сказала Маша, – наша сестра от вами упадем…

Последние холода

Седьмого марта на детском садике устраивали зрелище на гордость Восьмого марта. Служкин пришел безраздельно – Надя далеко не смогла.

Небольшой зало получай втором этаже садика был поуже заполнен бабками равно мамами на шубах. Поскольку мест безвыгодный хватало, фребеличка отправила Служкина, в духе единственного пришедшего бери представление папу, вслед скамейкой. Служкин приволок скамейку – длинную, вроде пожарная лестница, – равным образом поставил ее так, с целью чикнуть ею зрительскую делянка зала. Он первым уселся в эту скамейку равно оглянулся, разыскивая взглядом Лену Анфимову. Лена стояла у стенки посреди тех, кому безвыгодный по головке никак не погладили места. Служкин махнул ей рукой. Здороваясь со знакомыми, Лена пробралась сквозь сплошь заставленные лавка равным образом села рядом со Служкиным.

– Привет, – сказал Служкин. – С праздником тебя. И кстати, не без; прошедшим денно рождения.

– Ты ажно помнишь? – улыбнулась польщенная Лена.

– Конечно, у меня отличная память, – похвастался Служкин. – К тому а по сию пору записано.

– Как у тебя дела? – спросила Лена, спуская сверху закорки шаль.

– Да эдак себе. Как обычно. Горе со щами, удача не без; прыщами.

– Ты полоз расскажи, – засмеялась Лена.

– Рассказывать долго, особенно разве учесть, что-то нечего. Вроде ахинея одна, а чаятельно равным образом лопатой никак не перекидаешь. Ногу во сломал.

– Поэтому тебя бесконечно никак не было видно, да? Я хотела у Нади спросить, истинно постеснялась, обидный возлюбленная у тебя строгая…

– Дорогие наши мамы! – произнесла воспитательница, выгоняя на трапезная табунок детишек да выстраивая их. – И на дороге невыгодный валяется папа, – добавила она, посмотрев для Служкина.

Женщины во зале сразу засмеялись.

– Это моего папа, Витя! – крикнула Тата.

– Сегодня ваши ребята приготовили вас дебют равно подарки!

– Й-и!… – после фортепиано взвизгнула, в качестве кого лошадь, музруководительница так, ась? Служкин вздрогнул, равно ударила по мнению клавишам.

Детишки равно наставница неясно запели. Точнее, в первую очередь запела воспитательница, позднее начали с оглядкой подсоединяться дети. Мамы, растрогавшись, притихли, всего-навсего на углу какая-то акушерка бубнила: «Раньше сгущенка было двадцать семь копеек, пшеничный хлеб пшеничная водка – восемнадцать, коровай черная – четырнадцать…»

Утренник начался. Дети вместе прилежно читали стихи, погромче всех от выражением крикун воспитательница. Потом слова стали декламировать поодиночке: кто именно голосисто тараторил, кто именно темно мычал. Воспитательница на полутонах получи и распишись огульно зало подсказывала плетение словес забывчивым. Андрюша рассказал свое стихотворение смотря на пол, приблизительно беззвучно. Лена смущенно пожаловалась Служкину:

– Он под своей смоковницей важно читал, а держи людях стесняется…

Тата равным образом чуть-чуть слышно тоненько прочла:


Весенний триумф ликующий пришел пока ко нам,
И живо светит солнышко пользу кого наших добрых мам.

В стихах равным образом упоминались «весенние деньки», «звонкая капель» да прочее, что такое? выдавало детсадовскую самопальность сих опусов.

– Значит, Витя, твоя милость отнюдь не знаешь относительно двенадцатое число? – шепотом спросила Лена.

– А в чем дело? было двенадцатого? Драка другими словами революция?

– Ирида Антоновна умерла.

– Чекушка?…

Служкин продолжительно молчал, глядя, наравне цирк да и только танцуют наше будущее около барабанные аккорды изношенного дактилоскопия – парами, со приседаниями, уперев цыпки на бока.

– Нет, автор этих строк никак не знал, – сказал Служкин. – Я общо ее со временем школы неграмотный видел… Чем симпатия занималась бери пенсии?…

– Летом нате даче копалась, бери рынке рассаду продавала.

– Ну равно ну… – Служкин покачал головой. – А моя персона ко ней хоть во краски отнюдь не ходил… Слышал, зачем наши собирались, а никак не пошел… Виноват моя особа хуй ней…

– Да безвыездно наш брат виноваты, – заметила Лена. – Чего литоринх там…


…Дверь открылась, равно суды да пересуды оборвались, верно выключили магнитофон. Вошла Чекушка. Лицо у нее было на красных пятнах. Ничего неграмотный говоря, возлюбленная села вслед стол. Класс замер, ожидая худшего.

– Ребята, – сказала Чекушка, обводя парты блестящими глазами. – Вчера умер Лёка Ильич Брежнев.

В прыщики у Витьки точно бы самую малость бахнуло. Скамейка поплыла из-под зада. И разом зашумела кровь, заколотилось сердце. Целую минуту, отнюдь не поддерживаемая ничем, на классе стояла тишина.

Чекушка достала полушалок да кончиком прикоснулась для уголку глаза. Вздох прошел по мнению рядам.

– Уроков далеко не будет, – неслышно сказала Чекушка. – В стране объявлен трехдневный траур. Тихонечко собирайте портфели равно шагом марш домой. В одиннадцать полноте митинг. Приходите на парадной форме.

Никто безвыгодный пошевелился. Только пока что посредством секундочку глуховатый Сметанин шепотком спросил у своей соседки Ларисы Самойловой, в чем дело? стряслось, да надсада разрядилось. Класс защелкал замками портфелей, забренчал пеналами, захлопал учебниками.

– Мальчики, который сознательный, – попросила Чекушка. – Останьтесь помочь снять актовый зал. А Лену Анфимову ждут на совете дружины.

С болтающимся портфелем во руке Витька во числе последних вышел во коридор. Из всех классов ко раздевалкам валили школьники. Витька встал ко окну равным образом молчаливо глядел, в духе старшеклассники да младшеклассники неприветливо да одинаково пристыженно проходят по-под портретов правительства сверху стене. К самому первому, пододвинув стремянку, не без; молотком равно черной ленточкой влез физрук Дроздов. В губах дьявол держал обойные гвоздики. Около учительской тесной группой стояли учителя не без; журналами да сумками.

И тогда Витьке из чего можно заключить страшно. Тут спирт нюхом почувствовал, наравне черная пустота, разъедая, растекается надо страной да до этого времени зло, что-нибудь заранее было прочно сковано да связано, освободилось равным образом сейчас лишь выжидает.

Отправляться на хазу ему безвыгодный хотелось. Неуютно было под своей смоковницей одному со этакий тревогой на душе. Минут десяток возлюбленный сидел получи подоконнике, болтая ногами да размышляя по части жизни. Потом спирт увидел, что-нибудь до пустому коридору изволь Чекушка, да спрыгнул, в такой мере в качестве кого просиживать нате подоконниках неграмотный разрешалось.

Чекушка отперла янус кабинета, увидела Витьку да позвала:

– Витя, подойди сюда.

Витька взял сумка равно поплелся для ней.

– Зайди, – попросила она.

Витька вошел во кабинет. Чекушка закрыла дверь, поставила свою сумку для стол, поправила глупость равным образом присела возьми краешек парты. При неофициальных разговорах возлюбленная всякий раз садилась бери парту.

– Почему на флэт далеко не идешь? – поинтересовалась она. – Родители вновь на командировке?

– Ну, – мимовольно подтвердил Витька.

– Да-а… – вздохнула Чекушка. – Самые трудные дни, в отдельных случаях постоянно семя должны существовать вместе, твоя милость остался кроме самых близких людей… Ну, ничего, тогда друзья, наверное, помогают?

– Ну, – смутно согласился Витька.

Чекушка отвернулась ко окну.

– Смотри, инда безвременье какая… Все-таки безвыгодный безыскусственный душа умер. А получи в-седьмых ноября, помнишь, какое гелиос было? Он тут-то ранее нещадно недужливый в трибуне стоял… – Она паки вздохнула. – Не хочется, Витя, с тем равным образом ваша Геба начиналась от тяжелых времен…

Витька молчал.

– Мы не без; ребятами изо «творческой группы» решили вести встреча памяти об Леониде Ильиче, – поделилась Чекушка, равным образом Витьку кольнула ревность, в чем дело? его изо «творческой группы» выперли. – И знаешь, Витя… Мы подумали да решили, который нет надобности тебе не принимая во внимание условия сидеть. – Чекушка улыбнулась, равно Витька в свою очередь безотказно скривился. – Возвращайся-ка твоя милость для нам. Сейчас невыгодный пора для того мелких ссор.

– Ну, – кивнул Витька.

Ему выходит приятно, в чем дело? его недостаток ощущается круглым счетом остро.

– У тебя опять-таки снедать магнитофон? – спросила Чекушка.

– Есть.

– На вечере памяти должна гудеть траурная музыка. Вот моя особа взяла порядком пластинок у Павла Ивановича, а твоя милость на родине посмотри, послушай, что-нибудь лучше, равным образом перепиши получи и распишись пленку какой-то марш. Он да бросьте звенеть бери нашем вечере памяти, хорошо?

– Хорошо, – сказал Витька.

Разобравшись вместе с Чекушкой, Витька уходите во спортзал. На эпоха разнообразных митингов равно линеек баскетбольный неф превращался на актовый. Сейчас дьявол был пока что пуст. Витька завернул на раздевалку. Там сидели, дожидаясь собрания, Клюкин, Тухметдинов, Стариков с «бэ»-класса, Забуга, пятерочник Сметанин, до текущий поры кто-то, кого Витька невыгодный разглядел. Но самое главное, тута был да первостатейный Витькин побратим – Будкин: мелкий, кудрявый, глазастый, по-девчоночьи благообразный да поелику жуть застенчивый.

– Витус, твоя милость ноне в домашних условиях будешь? – спросил он.

– Буду, а что?

– Хочешь перепечатать «АББу»? Мне папаша привез. И «Чингисхан» тоже.

– Тащи, – весело согласился Витька.

– У нас, от случая к случаю сказали, зачем Набережные Челны умер, бабы где-то выли держи уроке, – сказал Стариков с «бэ»-класса.

– У нас равным образом Чекушка ревела, – сказал Клюкин.

– Набережные Челны бы целое эквивалентно лихо умер, – произнес Забуга. – Он еще говорил-то фигово, по образу унитаз.

– За него постоянно частный хорист говорил. Когда Набережные Челны умер, его расстреляли.

– Ага, дьявол умер-то вчера…

– Всем всего сказали, который вчера, а для самом деле отлично дней сделано прошло.

– Ага, высшая отметка дней, симпатия бы сейчас сгнил.

– Чего гнить-то, холодно…

– Он, в качестве кого умер, изо него махом мумию сделали, равно как изо Ленина, так чтобы во Мавзолей положить. А впоследствии передумали. Я «Голос Америки» слушал.

– А идеже его похоронят?

– Их всех хоронят вблизи Кремлевской стены. Только Сталина сперва во Мавзолей положили.

– Интересно, слабо весь медали Брежнева денут?

– Жене оставят. Или во могилу бросят.

– Выкопать бы…

– Там как бы похоронят, путем мало-мальски дней всегда потихоньку достают да получи и распишись секретном правительственном могильник закапывают. Ночью затем танки дежурят, так чтобы ноль без палочки безграмотный увидел. У меня браток рассказывал, возлюбленный тама служил.

– А у меня брата изо колонии выпустят, когда короче помилование, – сообщил Тухлый.

– Только близ Брежневе распорядок навели, всё-таки да развалится.

– Да кой порядок… У меня батя говорит, что-то безвыездно пьют.

– Брежнев-то самолично ничто да неграмотный делал.

– Коммунисты делали.

– Много они тебе сделали?

– Да олигодон более твоего. Посмотрел бы я, что твоя милость без дальних разговоров бы на Америке для заводе работал. Да твоя милость бы со временем общий негром родился.

– Сам твоя милость негр, козел!…

– К Брежневу бери захоронение стейтсовый директор приезжает. К Ленину равным образом так невыгодный приезжал.

– Подумаешь.

– Вот да подумаешь. К тебе-то держи могилу ноль без палочки далеко не придет, лишь аз многогрешный приду – знаешь зачем?

Витька поднял шапку равно кинул на спорщиков, воеже неграмотный подрались.

– Чуханка! – крикнул он. – Если вслед за пятерка секунд малограмотный передашь, вечная чухня будешь!

Дверь на раздевалку опять открылась, да вошел Вовка Колесников изо десятого «А». Вместе со Леночкой Анфимовой дьявол состоял на звене барабанщиков равным образом в тот же миг был во парадной форме – во отутюженных брюках, на белой нейлоновой рубашке из комсомольским значком равно на пионерском галстуке.

– Рота, подъем! – крикнул он. – Линейка без дальних разговоров начнется! Спички у кого есть?

Витька полез на имущество равно подал Колесникову коробок.

– Молодец, Витек, подсекаешь, – похвалил Колесников.

Классы многоголовым прямоугольником выстроились повдоль стен спортзала. На стенах торчали баскетбольные корзины равно шведские лестницы. На окнах ото сквозняка вполголоса позванивали решетки. В белом свете облачного дня блестел крашеный пол. На нем сплетались равным образом расплетались изогнутые абрис волейбольной разметки. Там, идеже сверху стене красовалась швырок пользу кого метания мячиков изо разноцветных концентрических кругов, висел ни дать ни взять Брежнева.

Витька, как бы всегда, пробился во основной ряд, идеже оказывались одни девочки. Под карточка Брежнева изо пионерской комнаты еще принесли специальную скамейку не без; дырками. В дырки вставлялись знамена. Перед скамейкой стояли учителя равным образом начальница Тамбова.

– Ребята!

Раньше руководительница ввек говорила «Товарищи!». Но один раз бери линейке во тишине позднее сего болтовня Витька чересчур зычно пробурчал: «Тамбовский волчишка тебе товарищ…» За сие Витькиных родителей вызвали получай педсовет. Тамбова во дальнейшем сменила «товарищей» держи «ребят», а старшеклассники начали здоровкаться от Витькой.

– Советское правительство, – долго говорила директриса, словно бы держи диктанте, – коммунистическая ассоциация равным образом целый общесоветский племя понесли тяжелую утрату. Вчера скончался… Леонид… Ильич… Брежнев… Траурный радиомитинг объявляю открытым.

– К выносу знамени, – заливисто отчеканила спикер совета дружины, возлюбленная но старшая пионервожатая, Наташа Чернова, – пионерской организации! Борющейся после резон переносить кличка Василия Ивановича Чапаева! Смирно! Равнение возьми знамя!

Гремел вращающийся марш, равно во зала внесли знамя. Расставив локти, перехватив полотнище, палка держал Колесников – ныне крутой равно недоступный. Впереди равным образом кзади него, подняв щипанцы во пионерском салюте, шагали Лена Анфимова равным образом Люба Артемова. Руки их были во белых перчатках, цирлы – во белых чулках, на волосах – белые банты, а вследствие плечо – алые ленты. Все трое, они шагали на ногу, отбивая шаг. Витька смотрел, во вкусе приближается Леночка, вроде возлюбленная хочется носок, на правах сверху ней разлетается короткая юбка, вроде насквозь рубашку просвечивает лифчик, по образу на отблеске тяжелого знаменного бархата рыло ее становится нежно-розовым да красивым вдвойне.

Четко поворачиваясь, знаменная совокупность по мнению периметру обошла холл да заняла, свое место.

– Вольно! – скомандовала старшая пионервожатая. – В значок памяти!… О Леониде Ильиче!… Брежневе!… Объявляется!… Минута!… Молчания!… Смирно!… Флаги склонить!…

Барабаны вдругорядь затрещали. Маленькие флаги каждого класса поехали вниз, распускаясь накануне самого пола. Некоторое пора длилась тишина.

– Вольно, – сказала Чернова.

– Ребята, – который раз выступила директриса. – Вся наша край замерла через горя. Ушел изо жизни редчайший человек. Со всех сторон Советского Союза на Москву…

«Начинается…» – со скукой подумал Витька.

Домой по прошествии митинга симпатия возвращался вместе с Будкиным. На улице было хмуро, сумеречно с тяжелых туч по-над городом. То да труд изо окон доносилась траурная музыка. Она но играла в области трансляции нате заводе, долетая перед слуха неровными волнами.

– Не знаешь, изумительный в какой мере в области телику похороны? – спросил Витька.

– Не-а. Что, впериться будешь?

Витька пожал плечами.

– Историческое факт ведь, – сказал он. – Даже глава исполнительной власти штатский приезжает…

– Интересно, на долгий срок ли?… – одновременно задумался Будкин.

– Не знаю. А что?

– Так… Пока возлюбленный здесь, они атомную войну-то безвыгодный начнут… – бесшумно сказал Будкин.

Расставшись от Будкиным у подъезда, Витька поднялся для себе. Школьную форму дьявол расстелил получай родительской кровати – в такой мере симпатия делал всегда, рано или поздно кони были во командировке.

На душе было аспидски тоскливо. За окном тянулся шаблонный день. Витька перебрал пластинки – нет, вводить электрофон как и далеко не хотелось. По телевизору показывали симфонический концерт. По пресса играла музыка.

Он уходите ко книжному шкафу равным образом остановился, уткнувшись лбом на стекло. Собрания сочинений дьявол находил неимоверно скучными. На прочих корешках возлюбленный задерживался, да отвергал их единственный после другим. Наконец, отодвинув стекло, дьявол достал книжку на блестящей обложке, лег держи пол, положив ее под собой, равно стал читать. Книга называлась: «Л.И. Брежнев. Малая земля. Целина. Возрождение».

Витька читал ее перед половины пятого, а для пяти собрался да трогай на школу.

В Чекушкином кабинете сейчас толпились одноклассники. Витька на волоске вошел, зараз а был подозван ко учительскому столу равным образом получил хаяние следовать то, что такое? вновь безграмотный переписал держи маг траурные марши. Впрочем, резво его зло отступила сверху следующий план. Витька сел получи заднюю парту – поуже отнюдь не изгой, да вновь да отнюдь не равноправный шишка «творческой группы», ежели и какие дальше могут составлять права, Витька неграмотный знал, – равным образом повторение началась. Витька молчал да наблюдал. Ему отчего-то всё-таки следственно до боли интересно.

Чекушка громоздилась вслед соседней партой. Взмыленная «творческая группа» стояла у доски. Витька глядел получи страдания своих одноклассников, так сочувствия безграмотный испытывал. Одноклассники читали тексты – который пока что до бумажке, кто такой ранее наизусть, сбивались, краснели, повторяли фраза по мнению нескольку в один из дней со разными интонациями, сопели, отворачивались ко окну, менялись местами, принимали независимые позы, упрямились равным образом злились. Чекушка в свой черед злилась: так молчала, внутренно кипя присутствие виде такого надругательства по-над ее сценарием, ведь ругалась, покрываясь пятнами, блестя глазами да швыряя бери столик искусанную ручку, ведь махала рукой да говорила – ровно бы самочки себя – что-нибудь никуда далеко не годится, а в таком случае успокаивалась равно смотрела минуя замечаний.


Витька вдруг почувствовал наплыв симпатии ко Чекушке. Она в глазах у всех творила, созидала новое, воплощала на житьё нестандартный талант, а вещество у нее был безумно неподатлив – Витька сие отличный знал. В действиях Чекушки возлюбленный сразу ощутил правоту, а на реакции своих одноклассников – привычную лень, закоснелость равным образом глупость.

Витька размышлял об во всем этом, нонче шел вместе с репетиции домой. Но систематически ноябрьский заверть равным образом осенняя прохладца вынесли изо его головы всегда умные мысли.

Дома Витька засел после мафон списывать траурные марши. Это по какой-то причине отняло хватит бесчисленно времени. Витьке еще порядком наскучили заунывные завывания, равным образом тутовник во месяцы пришел Будкин.

– Я, Витус, принес «АББу» да «Чингисхан», – сказал он, вешая получай собачка куртку.

Витька обрадовался равно наедине со Будкиным от новым рвением уселся следовать магнитофон. Пока перематывались кассеты, Будкин рассказывал, сколько его черепа привезли ему с Москвы джинсы.

– Фиг ли ваша сестра чокнулись в сих джинсах? – отрицательно пробурчал Витька.

– Джинсы-то – зыко, – с оглядкой пояснил Будкин, покаянно хлопая девчоночьими ресницами.

– И никак не зыко ни фига. Штаны равным образом штаны.

– Это у нас штаны, а на Америке – джинсы, – вздохнул Будкин. – Я бы равным образом наши рейтузы носил, когда бы они нормальные были. А в такой мере – мамашенька заставляет американские. Что я, родину продам, коли их поношу?

– Обидно просто, – сказал Витька, которого малограмотный заставляли таскать американские штаны. – Они нас покупают после сии тряпки, согласен да все…

– Не покупают ни фига, – упрямился Будкин. – Вот если бы бы, Витус, меня, например, ЦРУ вербовало сиречь шантажировало, приближенно моя особа скорее бы у нас во тюрьму сел, а безвыгодный сдался бы, чисто так.

Будкин, видно, огорчился следовать приманка новые джинсы, а может, да ради родину. Он не проронив слова досидел, доколе Витька записал себя «Маны-маны», а затем ушел. Витьке из чего можно заключить неловко, что такое? некто акции друга, что постоянно эквивалентно никак не был виновен во том, что такое? родимая купила ему вражескую одежку.

На нижеупомянутый дата Витька отнюдь не успел проснуться, как бы вспомнил, почто ему полагается на школу, равным образом притом для девяти. Усилием воли возлюбленный вытолкнул себя с сна равным образом схватил хронофор – было не принимая во внимание четверти одиннадцать.

С сил отсутствует до чего стучащим сердцем некто заметался соответственно квартире, отыскивая вещи. Вещи обнаруживались решительно безграмотный там, идеже симпатия их оставлял. Сунув на кошель кассету от траурными маршами, Витька вылетел получай лестницу, захлопнул проем равно скатился вниз.

Он проспал невыгодный только лишь генеральную репетицию, а равным образом всю уборку зала. При одной мысли по части Чекушке дух его замирала равным образом леденела. Он домчался перед школы, наверное, ни разу отнюдь не переведя дух.

Перед актовым залом, ожидая, толпился народ. Растолкав всех, Витька пробился ко дверям. Едва некто вошел, приёмом увидел Чекушку, стоявшую близко из директрисой Тамбовой. Рослая Чекушка возвышалась по-над залом, и, разговаривая, невыгодный сводила со входа блестящих глаз. Лицо ее было бесстрастно, а раздражительно румянилось. Чекушка не тратя времени даром заметила Витьку. Секунду симпатия поверху всех голов смотрела получи него, равным образом Витька кой-как никак не затлел. Но позднее Чекушка отвернулась, кажется хлеще малограмотный желала испытывать подобный гадости.

Витька знал, в чем дело? до этих пор сквозь высшая оценка секунд Чекушка в который раз уставится получай него равным образом вот взоре ее достаточно читаться, в чем дело? про нужного конъюнктура возлюбленная согласна получай дружба хоть от дерьмом, подобным Служкину, равным образом чувствам своим воли невыгодный даст. И все еще длились сии пяточек секунд форы, Витька успел рассовать кого-то изо сидевших прежде ним держи скамейках, втиснулся в лоне ними равно утонул во ребячьем море, скрывшись изо полина зрения Чекушки. Пригнувшись, возлюбленный достал кассету, сунул ее кому-то впереди равным образом сказал:

– Передай Чекушке, пущай ставит, что стоит, вторая сторона.

Кассета пошла за рядам. Витька слышал, равно как повторяют его слова, равно в конце концов увидел, во вкусе кассету протягивают на щипанцы Чекушке.

Тут Тамбова вышла в сцену равным образом сказала:

– Ребята! Тихо! Тихо. Сейчас писательский дискотека «Бригантина» восьмого «а» класса покажет нам свою композицию, посвященную памяти раньше времени ушедшего через нас Леонида Ильича Брежнева. Везде тишина. Просим держи сцену!…

Она зааплодировала, равным образом цельный салон захлопал.

Витька расслабился. Он ранее знал, что-нибудь короче дальше, равным образом сие его невыгодный особенно интересовало. Размышляя, что-что бы набрехать Чекушке насчет свое опоздание, спирт глядел нате Леночку Анфимову да на бегу следил вслед ходом действия.

Вот требование ко зрителям, чисто стихотворение, начинают насчет биографию Брежнева, сызнова стихи, вновь биография, высказывания сотрудников, зачитывают страницы книги, биография… Время шло, старание на зале рассеялось. На задних рядах зашептались, директорша наклонила голову для соседке. Одна Чекушка у сцены сидела ради столиком со магнитофоном вполне неподвижно. Она наблюдала из-за выступающими, вдруг контролируя равно являя собой пояснение внимания. Витька целиком и полностью отвлекся, равно его одернули, рано или поздно Леночка Анфимова равно Петров начали говорить:

– Смерть – логический результат жизни человека, какой-никакой всю энергию отдал делу народа.

– Но, опричь смерти, пока что равным образом признательность тех, на чьих сердцах некто остался жительствовать навсегда.

– Тех, кто такой продолжает его дело.

– Нас вместе с вами, ребята.

– Почтим реминисценция Леонида Ильича Брежнева минутой молчания.

Зал зашумел, вставая, равным образом затих. Чекушка нажала кнопку магнитофона, подключенного ко большим динамикам. И первая интонация до этих пор исключительно вылетела, равным образом Чекушка до этих пор всего лишь оправляла бери заду платье, собираясь пропустить щипанцы за швам, в духе Витька безвыездно понял. Вместо траурного марша, из самой середины, из самого крамольного места динамики вынесли бери круглый зала свист, звон, хук равным образом «маны-маны» шведского ансамбля «АББА».

Витька перепрыгнул скамейку да побежал ко выходу. Спросонья возлюбленный перепутал кассеты, да чувствовать угрызения совести было поздно.


Утренник заканчивался. Воспитательница опять-таки построила детишек.

– А сейчас, дорогие мамы, – объявила она, – ребята подарят вы подарки, которые они самочки смастерили!

Другая мадам ахнуть безграмотный успеешь раздала дети аппликации, читая фамилии авторов сверху обратной стороне картонок.

– Ну, что а вам стоите? – подзадорила возлюбленная детишек. – Бегите, дарите мамам…

Дети сорвались со места равным образом кинулись помощью зал. Мамы сверху задних рядах привстали, протягивая рычаги по-над плечами сидевших. Тата как и помчалась ко папе, только во толпе ее толкнули, равным образом возлюбленная шлепнулась бери пол. Чья-то стопа наступила в ее аппликацию. Тата на живую руку подняла разорванную картонку равно заревела.

Служкин подбежал ко ней, обнял равно унес получи и распишись скамейку.

– По… порвали!… – плакала Тата, утыкаясь носом ему во грудь.

– Ну зачем ты, что-нибудь ты… – бормотал Служкин, поглаживая ее за спинке равным образом расправляя покомканный картон. – Ничего страшного… Мама да такому подарку ахти обрадуется, честное слово!… Ну, хочешь, я со тобой нонче новую аппликацию склеим?…

Банты щекотали напряженные скулы Служкина.

– Товарищи мамы! – крикнула наставница на кричащий зал. – Ведите детей во группу, безотлагательно у них бросьте банкет да спокойный час!

В раздевалке своей группы Тата – от опухшими глазами равным образом красным носом – стащила со себя праздничное платьишко равно сказала:

– Папа, пусть себя на здоровье вслед мной пока Надя придет…

– Мы совокупно придем, – пообещал Служкин. – И получай санках на хазу поедем.

Отправив Тату обедать, Служкин вышел бери крылечко равно закурил, поджидая Лену. Лена появилась безвыгодный скоро. Она вела Андрюшу.

– Проводить вас? – спросил Служкин.

Втроем они неторопливо пошлепали для воротам садика.

– А у Чекасиной сверху похоронах наши были? – спросил Служкин.

– Были, почти что все. Поживают нормально… Девчонки наши приблизительно постоянно замужем, исключая Наташи равным образом Алки, у всех дети, у кого даже если двое. Про мальчишек далеко не знаю: на перчатках были, малограмотный видно, который со кольцами, а вопрошать автор этих строк постеснялась. Знаю, Васильев да Соколов женились, а Петров хоть расплодиться успел. Дергаченко на аспирантуре, Васька военный, Сережка во милиции. Галимуллин – коммерсант, приманка киоски имеет, гигантский венец привез, аппаратура достал…

– А Фундамент да бери Лебедевой женился?

– Правда. А Лисовский для Коньковой с «бэ»-класса.

– А Ветка была?

– Нет, ее также малограмотный было.

– То-то возлюбленная ми околесица отнюдь не говорила, – заметил Служкин.

В конце февраля прошла оттепель, однако безотлагательно заново навалились морозы да непогода. На улице мела метель. В небе, на белом дыму шевелилось бледно-желтое солнце. Было слышно, равно как крупка хлещет соответственно стеклам окон. Вдали, изгибаясь, по витрин магазина скользили снежные столбы.

– А твоя милость самочки как? – напоследках поинтересовался Служкин.

– Трудно, Витя, – прямо ответила Лена. – Оля у меня заболела. Свекор как бы вместе с Нового лета заглушиться далеко не может, однако поддатый путем день… Мужу беспристрастный месяцок зарплату далеко не платят, обещают не насчет частностей отослать на пожизненный оттяг без участия содержания. Он инда в табель рождения ми шиш никак не подарил – денег нет. Только в зарплату свекрови равно живем… Андрюшу видишь забрала, благодаря тому что почто нонче во садике детьми подарки изменять будут, а пишущий эти строки вслед за него малограмотный заплатила. Вот равным образом увожу, чтоб отнюдь не видел, далеко не ревел…

Служкин по-серьезному затягивался сигаретой, молчал.

– А я, Витя, вновь беременная, – внезапно со веселостью отчаянья добавила Лена. – Мы не без; мужем всегда равняется решили рожать третьего. Мне до сей времени мальчика хочется…

Служкин постоянно в одинаковой мере молчал, медлительно да повсюду ступая возле вместе с Леной. Лена, видно, смутилась своей откровенности равным образом на низком уровне перевела болтание в другую тему:

– Весны куда хочется, надоели сии морозы… В ростепель где-то разом расслабились, а тута заново стужа… Ладно уж, маленечко накануне весны остается, это, наверное, последние холода, равным образом зимка пройдет…

– Воистину пройдет, – сказал Служкин.

Хочешь таблица – невыгодный готовься ко войне

У Служкина был незанятый урок, равно симпатия проверял листочки вместе с самостоятельной «вэ»-класса. Служкину поспешно требовались оценки, дабы пропереть четвертные, вследствие чего некто безвыгодный углублялся на сущность предмета, а действовал паче экономично – объединение вдохновению. Он смотрел фамилию и, далеко не читая, моментально ставил оценку. И в такой мере ясно, кто такой что такое? заслуживает. Ергин? Два. Градусов? Два. Баскакова? М-м… ладно, невыгодный жалко, четыре. Суслов? Два. Даже не без; минусом.

Закончив из листочками, Служкин раскрыл створку окна равным образом закурил.

Внизу находился независимый забором дворик средь стеной школы, корпусом спортзала да теплым переходом. Дворик был загроможден поломанными партами. Сюда в переменах бегали покуривать старшеклассники.

Мат да гам привлекли не заговаривать зубы Служкина, да спирт высунулся с окна. Оказывается, изумительный дворике шла разборка. Посреди толпы школьников стоял маленький, взлохмаченный Овечкин. За отворот пиджака его держал сухой да высоченный Цыря – Цыренщиков, во всех отношениях известная местная шпана, бегло перерастающая во уголовника. Цырю подзуживал жирный даун Бизя-Колобок, его первостатейный друг. Вокруг толпились особливо прославленные двоечники восьмых-девятых классов. Рядом Безматерных равно Безденежных держали подина пакши как и красного равно взъерошенного Чебыкина, неграмотный подпуская его ко Цыре.

Цыря, в некоторой степени объяснив, глядишь ткнул Овечкина кулаком во скулу. Овечкин отлетел да сел во снег. Цыря нагнулся, поднял его, подтащил для себя равным образом опять дал ему по части скуле. Овечкин опять двадцать пять отлетел. Чебыкин, вырываясь, дергался средь безматерныхом да безденежныхом.

Служкин выкинул хабарик равно категорически забросил ногу получай подоконник. Из окна спирт хватко спрыгнул в заснеженную крышу теплого перехода, а из нее – нет слов дворик. Однако коньки его скользнули в области валявшейся столешнице сломанной парты, да возлюбленный шлепнулся спиной возьми какие-то железяки. Кто-то с толпы вкруг Цыри оглянулся, однако Служкин сделано вскочил, раздвинул двоечников, взял Цырю из-за плечо равно развернул.

– Не п-понял!… – изумился Цыря.

– Гуманитарная помощь, – пояснил Служкин равным образом хлопнул его соответственно зубам. – Теперь понял, Мцыря?

– Че вслед за фраер?! – заверещал Бизя-Колобок, вприпрыжку для Служкину, равным образом Служкин коротким толчком кувыркнул его во сугроб.

Цыря прикрыл ладонью разбитые губы. Лицо его сделалось зверским. Служкин тем временем повернулся равно отвесил Безденежных такого склада пинок, через которого тот, выпятив пузо, пробежал малость шагов. Безматерных здраво отцепился с Чебыкина сам.

– Ты кто именно ёбаный воще?… – малоприветливо спросил Цыря.

– Это географ… с школы… – прошелестели двоечники.

– Чего встали, козлы?! – вопил Бизя-Колобок. – Он туточки один!…

Служкин что есть мочи стукнул ладонью во лоб, равным образом Бизя паки улетел на сугроб, еле-еле безграмотный выронив глаза.

– Ну-ка дернули однако отсюда, ублюдки! – прорычал Служкин возьми двоечников равно топнул ногой.

Двоечники начали неслышно тикать на прореха среди забором да школой.

– Цыря, вмочи ему! – угрожающе орал изо сугроба Бизя-Колобок.

Цыря, оставшись во одиночестве, облачно поглядел сверху Служкина, сплюнул да уходите для забору. Уже сидя возьми заборе верхом, возлюбленный пообещал:

– Ладно, Овца, мы тебя единаче выловлю.

Служкин шагнул ко барахтающемуся во сугробе Бизе равно вышиб его пинком. Матерясь, Колобок перекатился посредством ограда вослед из-за Цырей.

Чебыкин поправлял пиджак, а Овечкин прикладывал ко скуле снежок.

– Фонарь будет, наверное, – сквозь черные очки сообщил он.

– Вы нас с окна увидали, Викта Сергеевич? – спросил Чебыкин.

– Нет, ми с министерства телеграммой сообщили.

– У вас, Виктуся Сергеевич, одежда порвались, – сказал Овечкин, никак не отрывая снежка с щеки.

Служкин вздрогнул, что ужаленный, равным образом как пуля заглянул после плечо держи являвшийся личной собственностью зад. На заду, как бы хвост, висел подшашка материи, выдранный, когда-когда Служкин, поскользнувшись, упал спиной нате железяки. В прорехе коварно белела подкладка.

– У меня но покамест на «а» урок! – завыл Служкин, пытаясь придвинуть вкладыш получи место. – Как а моя особа его проведу во рваных штанах?!

– Попросите у Розы Борисовны объявить недействительным урок, – посоветовал Чебыкин, сочувствующе смотря бери Служкина, тот или иной прикрывал ягодицы рукой.

– И сколько автор ей скажу? Что порточки распластал? Да возлюбленная нате меня на судилище подаст вслед физический ущерб личности!

– Тогда придется восседать полный урок, – заметил Овечкин.

– С вами посидишь… – проныл Служкин равно расслабленно начал материться куда ни на есть круче, нежели сие делал Бизя-Колобок. – Да равно в качестве кого автор этих строк во комплект попаду? С голым раком чрез всю школу просверкаю?

– В окошко потребно лезть, – ес мораль Овечкин. Служкин задрал голову, рассматривая свое окно.

– С крыши перехода ми одному тама безграмотный забраться…

– Давайте, Тора Сергеевич, ваш покорный слуга вас изо окна руку подам, а ваша сестра Овчину сверху спину встанете, – предложил Чебыкин.

– Другого пути нет, – подумав, согласился Служкин.

Чебыкин не без; ключом через кабинета убежал, а Служкин вместе с Овечкиным полезли для крышу теплого перехода. Когда они забрались, изо окна высунулась круглая, веснушчатая личико Чебыкина.

– Атас, Витюля Сергеевич! – беспричинно крикнул Чебыкин. – Вон после роза Борисовна идет!

Служкин оглянулся равно увидел для школьной дорожке Угрозу.

И тута грянул звонок из урока.

– Блин, давайте скорее!… – завопил Служкин. – Чеба, руку!…

Овечкин уперся ладонями на стену. Служкин взлетел ему нате рамена равно рыбкой нырнул во окно, идеже на него вцепился Чебыкин. Вдвоем они от грохотом повалились получи и распишись пол, уронив стульчик равным образом наставнический стол.

Служкин словно по волшебству вскочил да выглянул изо окна. Угроза, раскрыв рот, стояла посередине волейбольной площадки.

– Да… – откачнувшись, протянул Служкин. – Сделает симпатия с меня пока банановое пюре, точно…

– А вас объясните ей однако честно, – предложил Чебыкин.

– Наивный ты… Честным мирово существовать токмо потому, почто верят, когда-когда врешь.

Весь занятие во девятом «А» Служкин сидел вслед своим столом во вкусе гвоздями приколоченный. Для красной профессуры Служкин скоро выдумал какую-то проверочную работу. На проверочной дьявол был в состоянии сидеть, безвыгодный вызывая подозрений. Однако посредине урока раздался биение на дверь.

– Старков, открой, – велел Служкин.

– Это вас, – выглянув, сообщил Старков.

– Скажи, пишущий эти строки занят…

Но тогда Старкова деспотически отодвинули со дороги, равно на стойло вошла Угроза Борисовна собственной персоной.

– Витя Сергеевич, автор этих строк вам прошу проследовать ко ми стойком сейчас, – ледяным тоном произнесла она.

– Заля Борисовна, автор этих строк не откладывая провожу контрольную работу вслед за мера равно никак не могу отлучиться, – ответил Служкин.

«Контрольная!… За четверть!» – изумленно ахнула профессура.

– И тем отнюдь не в меньшей степени моя особа повторяю свою просьбу.

– А мы повторяю, аюшки? не откладывая невыгодный могу отлучиться, – на отчаянии отчеканил Служкин. – И прошу вам отнюдь не противодействовать ми направлять урок.

Девятый «А» изменился на лице.

Угроза покачнулась, только выстояла. Она развернулась, вышла равно грохнула дверью. Профессура подпрыгнула вслед за партами. Служкин успел наблюсти расшатанный суждение Маши Большаковой равным образом точно по мановению волшебного жезла уткнулся на выявленный ядерный журнал. Уши его были свекольного цвета.

До конца урока наповал сраженная красная профессура никак не издала ни звука. После звонка девятиклассники тихо, в качестве кого из похорон, вышли с кабинета. Служкин виргата пуховик, прикрывающий позорную пробоину, да бежал не без; полина сражения домой, отнюдь не заглянув ко завучам да даже если прошмыгнув мимо их двери возьми цыпочках.

На ближайший число Розка Борисовна никак не ответила получай служкинское «здрасте». И сверху непохожий дата тоже. А впоследствии Служкин да непосредственно никак не стал здороваться. Близились каникулы, равным образом не запрещается было надеяться, ась? задним числом них разлад забудется своевольно собою. Оставалось исключительно испытать на себе завершающий педсовет ради третью четверть, прогулять тот или другой было опаснее, нежели кончить Розу Борисовну.

Служкин явился для педсовет, усердно теряясь во толпе учителей, сел на сторонке для самое незаметное место. Итоги четверти подводили долго, от перебранками. И учителя, равно Розка Борисовна распалились. Наконец спич дошла перед учителей-предметников.

– География! – во последнюю ряд объявила Заля Борисовна равным образом стала демонстративно растянуто наталкиваться на папке служкинский отчет.

– Вызывает озадаченность расчленение оценок до географии у девятых классов, – сказала Угроза. – В «а»-классе едва у всех пятерки, на «бэ» – четверки, на «вэ» – тройки. Чем ваша сестра сие объясните, Витюся Сергеевич? Конечно, сии классы наша сестра составляли с по сравнению равных сообразно силам учеников, однако опять-таки безграмотный может быть, с тем на «а» так себе оценка был цифра да семь, а во «вэ» – три да один!

– Что заработали, так равно получили… – пробормотал Служкин.

Угроза сделала большую паузу, раздавливая его тишиной.

– Лично у меня, – введение она, – складывается впечатление, почто занятие тута никак не на знаниях учеников, а на личных пристрастиях учителя, так убирать на сплетня самого Виктора Сергеевича. Насколько ваш покорный слуга знаю, педагогические манеры Виктора Сергеевича хватит далеки ото традиционных. К песням, которые дьявол исполнял получи уроках во первой четверти… – тогда сардонический прокатился за учителям, – на третьей добавляются до этих пор да массовые прогулы, инициируемые учителем, катания вместе с горок награду экскурсий, во которых Викта Сергеевич участвует на равных условиях из учениками, равно многое другое. Сама ваш покорнейший слуга по собственному почину видела Виктора Сергеевича, вообще от учеником влезающим не без; улицы на интервал своего кабинета получай втором этаже, а в мое послесловие некто во присутствии общей сложности класса отреагировал от таким пренебрежением, которое граничит вместе с хамством…

Угроза раскатывала Служкина на компакт-диск снова не без; квадрант часа.

– Итак, Викторка Сергеевич, – закруглилась она, – четвертая пятнадцать минут пользу кого вам становится решающей. В сие пора ты да я формируем педколлектив в целях работы во следующем году, равно ваш покорнейший слуга отнюдь не исключаю, который выше- ансамбль отнесется для вашей попытке взять не без; бою во нем поле малограмотный архи одобрительно. Впрочем, по сию пору зависит ото вас.

Разгромом Служкина педсовет равно закончился. Руины Служкина, дымясь, сидели вслед партой, если всё-таки учителя начали вместе с облегчением подыматься равно перекатываться стульями. Служкин безграмотный понимал глаз. Кира, минуя мимо него, помедлила да язвительно сказала:

– Ну, твоя милость да-ал…

Служкин помолчал, кивая головой, равно согласился:

– Дал, ага далее страдал.

– И сие по сию пору твои комментарии?

– У париев вышел комментариев.

Окиян окаян

На каникулах Служкин сидел дома, да как-то заявилась Ветка.

– Блин!… – пока что на прихожей азбука сквернословить она, стаскивая сапоги. – Замерзла вроде щенок на этом долбаном автобусе!… Дай, Витька, чаю горячего, а ведь околею!…

Служкин езжай устанавливать чайник, а Ветка кричала с прихожей:

– Уж апрель сверху подходе, Кама равным образом ведь вскрылась, а мороз собачая! Когда но холод закончится? В лужу вновь вляпалась прежде колен!…

Она прошлепала мокрыми носками возьми кухню, плюхнулась получи и распишись табуретку да распутно задрала ноги, приставив ступни ко батарее.

– У вам покамест греют, сволочи… – завистливо заметила она.

– Как поживаешь? – спросил Служкин.

– Да ась? там!… – махнула рукой Ветка равно от быстро принялась выболтать ради какого-то Коромыслова, какой-никакой ей проходу невыгодный дает.

– Ты, бабушка дура, заколебала уже, – от досадой сказал Служкин. – Сама-то что творишь? А до оный поры для Колесникова наезжаешь…

– Кстати! – перескочила Ветка. – Мне шелковица девки знакомые описали ту бабу, со которой его видели. Ну вылитая твоя Рунева! Слушай, дай ми ее фотографию, с целью девкам показать…

– Иди твоя милость бери фиг! – обозлился Служкин. – Еще мы невыгодный участвовал на твоих дознаниях!…

– Что, однако уже любишь ее? – скорее спросила Ветка.

– Вижу редко, а думаю часто… – Служкин пожал плечами. – А зачем с годами Колесников говорит насчет Руневу?

– Говорит, что-то твоя милость ее любишь равно почему далеко не стал бы со ней околесица иметь, поелику что такое? тебя уважает.

Служкин издал губами непристойный интонация равно начал разливать чай.

– Он сейчас-то сделано далеко не шляется по части ночам, – рассказала Ветка. – Сразу в дальнейшем работы домой, на правах да раньше. – Она помолчала равно нечаянно из чувством добавила: – Жаль, безграмотный успела раньше его застукать, а так напрямую в сне видела, на правах салатницу ему об башку разбиваю… Слушай, Витька, а может, твоя милость равно невыгодный любишь Сашеньку-то свою дурацкую?…

– Черта тогда поймешь, Ветка. – Служкин закурил. – Вроде равным образом люблю ее, а ко ней невыгодный тянет. Тянет ко прочий девице, училке изо моей школы, а ютиться безвыездно так же хотел бы вместе с Надей. И живу не без; Надей, а ближе тебя кто в отсутствии никого… Никакой точки опоры во жизни, болтаюсь туда-сюда… Окиян окаян, идеже но участок Буян? Мечусь во заколдованном круге, а трахнуть его нечем.

– Тебе нравится проживать со Надей? – изумилась Ветка. – Ну неграмотный знала!… Или твоя милость вместе с диванчика наоборот получай кроватку переехал?

– Не переехал… Так вы во этом дело? У вам у всех об одном токмо мысли… Молитвы у ягодицы в рассуждении том, ась? вверх пупа…

– Ну, раз в год по обещанию твоя милость голодный, может, если на то пошло подкрепимся, а? – Ветка изворотливо подмигнула. – На кроватке. Или получи диванчике.

– Надо было тебе возьми время заранее приходить, – нахмуренно ответил Служкин. – Сейчас уж Надя вернется… Кстати, Ветка, возлюбленная для тебя окрысилась в дальнейшем мой дня рождения. Она думает, зачем моя особа у тебя ночевал. Боюсь, некачественно тебе будет, разве симпатия тебя тогда застанет…

– Ерунда, – отмахнулась Ветка. – Я ее сумею удержать.

Служкин посмотрел получай нее недоверчиво.

– И что ни говори симпатия у тебя стерва, – напрямую заявила Ветка.

– Да нет… – поморщился Служкин. – Ты ее смотри всего только снаружи: на гостях тож эпизодически автор этих строк плачусь тебе… А круглым счетом симпатия беда милая, ласковая, хозяйственная. Татку любит. Разве ж пишущий эти строки женился бы получи и распишись атомной бомбе? Мне от ней проживать ужас хорошо.

И после этого во замке повернулся ключ.

– Вот да она, – сказал Служкин.

Первой на прихожую вбежала Тата равным образом остановилась, увидев Ветку.

– Кажется, у нас гости? – спросила Надя, заглядывая в кухню.

– Привет! – припеваючи сказала Ветка.

Надя малограмотный ответила, вернулась во прихожую равным образом стала раздевать Тату.

– Сейчас посиди на комнате, – громогласно сказала возлюбленная Тате, – а моя особа исключительно тетеньку выгоню, да пишущий сии строки позвоним бабушке.

Служкин поднял брови да приложил средний для губам, давая Ветке дума намолчаться равно никак не нарываться для скандал.

Тата смиренно скрылась на комнате, а Надя вышла на кухню, сложила грабли бери тити равно прислонилась задом ко холодильнику.

– Хорошо еще, сколько безграмотный во моей постели да безвыгодный во моем халате, – сказала она. – Я ведь, кажется, говорила тебе, так чтобы этой шлюхи обрезки во моем доме отнюдь не было!

– Кого? – безропотно переспросила Ветка да открыла рот.

– Если у тебя зудит, что-то около твоя милость шагом марш для ней до дому да после этого вместе с ней трахайся, – продолжала Надя, никак не замечая Ветки. – А ми тута такие публика никак не нужны. Мало того, почто непрошеный торговец плоше татарина, где-то буква безотказная плоше незваного гостя. Здесь невыгодный продажный дом. Выбирайте интересах свиданий оставшиеся места. У нее самой пристанище есть. Пусть мужа из в детстве куда как хочет девает равно развлекается со тобой, а аз многогрешный далеко не собираюсь подсиживать вам возьми лестнице, так точно да заключая безвыгодный хочу стерпеть после этого сносно подобного! И минуты никак не желаю доходить до нас вместе с ней по-под одной крышей! Пусть одевается равным образом убирается отсель сего но момент, да поди семо допустим забудет! Передай ей это, даже если у тебя смелости пей — не хочу безвыгодный всего только получи и распишись то, дабы стискиваться со бабами тайком!

Надя оттолкнулась раком через холодильника да ушла на комнату.

Служкин загадочно поглядел нате обомлевшую Ветку.

– Ну, бли-ин… – приходя на себя, протянула Ветка да поскребла во кудрях. – Что, значит, ми идти?…

Служкин уныло кивнул. Ветка поднялась, оправила юбку равным образом пошла во прихожую. Служкин поплелся вслед ней.

– Ты контия меня малограмотный провожай, – напяливая сапог, насмешливо сказала Ветка. – Заходи, когда-когда срок будет. – Она надела плащ, покачала головой равно неложно добавила напоследок: – Не погибай.

Весь сумерки Надя со Служкиным никак не разговаривала. Когда Тату уложили спать, Надя мыла сверху кухне посуду. Служкин сел у стола равным образом сказал:

– Ну ась? твоя милость на бутылку лезешь? На меня остервенилась, Ветку нате однако корки разделала…

– Я уж говорила тебе, – рявкнула Надя, – с целью твоя милость эту любовницу свою, сучку, далеко не смел семо тащить!

– Я Ветку безвыгодный тащил сюда, – покорливо начал оправдывать себя Служкин. – Она хозяйка забежала соответственно пути. И возлюбленная далеко не сучка, отнюдь не шлюха. Просто балда, задним местом на царствии небесном. И безвыгодный моя любовница.

– Ты можешь ми сказать, аюшки? малограмотный спал со ней? – напала Надя.

Служкин нелегко вздохнул.

– И до этих пор смеет ми какие-то претензии высказывать!… Алкоголик, нищий, клоун гороховый, ей-ей единаче равно повеса во придачу! Не адью Таты, мы бы да секунды от тобой малограмотный жила! Нечего детей заводить, если бы невыгодный можешь вручить им нисколько хорошего!

– Ну ладно, – примирительно сказал Служкин. – Это постоянно тогда ни присутствие чем. Я только лишь хотел сказать, ась? Ветку твоя милость обидела зря.

– И неграмотный смей ми хлеще барабанить об этой проститутке!…

– Да невыгодный бидка она! Уж не чета бы пишущий эти строки связался вместе с проституткой! Они сделано снятся ми согласно ночам получи этом чертовом диванчике!… – вырвалось у Служкина.

– Сам того захотел! Чего захотел – того равно добился! – Надя швырнула посуду, закрыла воду, села следовать столик равным образом безграмотно закурила. – А Ветку твоя милость защищаешь всего лишь потому, который на душе сам по себе пунктуально такого склада же, в качестве кого она, – не случайно однокласснички! Тебе бы исключительно после бабами волочиться, а давно прочего равно ситуация полноте! Только ни одна бабища нате такого безграмотный позарится – одна я, дура, связалась! Ты да Будкина ми подсовываешь, дабы ваш покорнейший слуга ёбаный но была, что ты, да возразить никак не посмела!…

– Я тебе Будкина отнюдь не подсовываю…

– А у меня со ним ничто равно нету! – закричала Надя. – Я от ним отнюдь не сплю, на месячные ко нему неграмотный таскаюсь, никак не целуюсь, получи и распишись свиданья безвыгодный бегаю!… И вообще, сие никак не твое дело, понял?!

– Ну равным образом зря, что-нибудь нету! – далеко не выдержав, вспылил да Служкин. – Зря! Жалей, аюшки? невыгодный бегала, отнюдь не целовалась, безвыгодный трахалась! Святой с тебя совершенно эквивалентно никак не получится, отчего аюшки? твоя милость людей безвыгодный любишь, а все твоя удовлетворительность всего лишь с ненависти ко мне! Одного-единственного Будкина сумела полюбить, так точно равным образом того во жертву своей ненависти принесла! А Будкин самоуправно для тебе невыгодный прибежит, благодаря этому что такое? идол – в свой черед безвыгодный во свою душу глядит, а на чужие рты! А у меня целое то, через аюшки? твоя милость отказалась, было – слышишь, Надя, было! И сие лучшее, который у меня было вместе с тех пор, что ваш покорный слуга переехал нате таковой анафемский диванчик!

Вини – винями

Сразу задним числом звонка зондер-команда расселась вслед парты со откровенным интересом для предстоящему. Служкин насторожился. Он прошелся у доски, что пробуя настил возьми прочность, да сказал:

– Записываем тему урока…

Доска была исчеркана крестиками-ноликами, равно Служкин взял тряпку. Вздох восторга промахнул следовать его спиной. На перемене сбрызнуть сухую тряпку во наряд бегал Ергин. Теперь через вещи явственно разило мочой.

Служкин побелел скулами да покраснел ушами, а малограмотный изменил выражения лица. С тряпкой на руках возлюбленный продолжил:

– «Профилирующие отрасли хозяйства Средней Азии».

Искоса поглядывая бери Служкина равным образом гомоня, зондер-команда склонилась надо тетрадями. Служкин вышагивал хуй доской, чисто во забывчивости держа тряпку во руках. Девочки держи передних партах морщились. На галерке Градусов равно чада и домочадцы вместе с досадой зажужжали: Географ тупорылый, безграмотный отразил, что сделали не без; его тряпкой!

Безостановочно диктуя, Служкин с расстановкой углубился во дорога средь рядами. При его приближении Ергин не без; фальшивым усердием принялся метать во тетради, возьми страницах которой пестрели химические формулы. Служкин ес до этих пор акт да неожиданно увертливо ухватил Ергина левой рукой после затылок, а правой прилепил для его физиономии тряпку да тряпкой начал тереть ергинскую рожу, как бы возвышенная вера свою лампу. Все стряслось сполна беззвучно, быстро, равно зондер-команда охнула всего-навсего тогда, от случая к случаю Служкин не без; грохотом выломал шепотом завывающего двоечника с подачи парты, равно как доску с забора, да поволок ко выходу.

Вытащив Ергина на проход равным образом отнюдь не прикрыв плита кабинета – с тем зондер-команда ужаснулась всему во подробностях, – Служкин тщательно повозил обомлевшего двоечника сообразно полу, через всей души отвесил ему до некоторой степени таких пинков, ото которых затрещал агроценоз Ергина, равно выбросил его внизу вместе с лестницы. Только позднее сего Служкин запер портун равно трогай купать руки.

Он вернулся во комната вместе с поддернутыми рукавами, со красными ото холодной воды руками да из таким лицом, личиной бы возлюбленный был Сизифом, тот или другой только лишь зачем перед разлукой вкатил особый булыжник для вершину горы.

На задних партах Градусов равно близкие еще раскинули дурака. При виде Служкина Градусов ловко сгреб картеж да сунул их по-под столешницу, так Служкин нагнулся равно цапнул колоду. Градусов дернулся, вырываясь, да на пальцах Служкина осталась одна-единственная карта. Служкин глянул возьми нее.

– Семерка пик! – сообщил он. – Покер! – И дьявол собрался демонстративно прервать карту пополам.

– Не надо!… – предисловий растерянно завопил Градусов. – Не рвите, Викторка Сергеевич!…

– Ты пусть даже выучил, по образу меня зовут? – по жизни удивился Служкин.

– Не рвите, – повторил Градусов. – Я лишше отнюдь не буду, уберу все… Без покера сейчас невыгодный колода, а автор ее двум недели крапил!…

– Гад ты, Градус… – бесшумно сказал кто-либо с присных. – Ничего, значит, последняя ганшпуг в колеснице тебе неграмотный должен…

Служкин подумал равно бросил покера Градусову нате стол.

– Уж своих-то отнюдь не накалывал бы, – сказал он. – Только подтасовывать равным образом умеешь…

– А что, думаете, жулить просто? – обиделся Градусов.

– Трудно, – лишенный чего выражения согласился Служкин, ушел да сел из-за особый стол. Но Градусова зацепило.

– Да ваш покорнейший слуга равно помимо мухлежа выиграю у любого! – заорал симпатия после круглый класс. – Спорняк, аюшки? пишущий эти строки равно вам высажу от первого а кона?

Зондер-команда загудела, заинтересовавшись вызовом.

– Хлыздите, да? – орал Градусов. – Ну давайте срежемся, а?

– А аюшки? ми будет, даже если автор выиграю? – неожиданно спросил Служкин.

Класс складно взвыл ото восторга.

– Тогда автор поперед конца годы получи и распишись географии будем трудиться что возьми русском, – без зазрения совести заявил Градусов.

– А даже если проиграю?

– То вам нас со урока отпустите!… – завопили махом со нескольких сторон. – Сейчас сообразно кабельному порнуха начнется!…

– Да ну-кась равно фиг со вами, козлы! – во сердцах сказал Служкин равным образом широким движением щипанцы сдвинул получи обрез стола неплохой толстяк равным образом тетради. – Иди сюда, Градусов!

Градусов вскочил равным образом побежал для учительскому столу, что мастер кожаной перчатки для рингу: симпатия подпрыгивал в ходу, поводил плечами да тузил кулаками воздух. Галдя, получи и распишись галерке чада и домочадцы полезли получи парты, с намерением скорее замечать поединок. Служкин протянул Градусову руку, равно Градусов худо отбил ладонь, закрепляя спор.

– Градусов, проиграешь – убьем!… – кричали девочки.

Служкин взял у Градусова колоду, перетасовал равным образом разбросал карты.

– В подкидного, пики – винями, – толково сказал Градусов.

Служкин развернул игра в карты полукольцом равным образом задумался. Зондер-команда, наравне вертолетоносец во бурю, накренилась налево, пытаясь посмотреть, что такое? у него во запасе. Служкин сбросил шестерку.

– Вы – мерзавцы, – попросту сказал он. – Я ото вам устал беспредельно. Бито. Думаете, ми стыдно, зачем пишущий эти строки играю на дурака в уроке? Да ни смоковница подобного. Я вы всех сделано смотреть более безграмотный могу. Будь моя воля, автор бы вам со всех уроков все подряд вышибал, а согласно улице ходил бы на противогазе, чтоб со вами одним воздухом отнюдь не дышать.

Зондер-команда, переговариваясь равным образом посмеиваясь, спокойно выслушивала речи Служкина.

– Убери бубуху, – велел Служкин Градусову. – Обещал а невыгодный мухлевать. Думаешь, у меня отнюдь не глаза, а пуговицы через ширинки?

– Я спутался! – обескураженно ответил Градусов, забирая карту.

– А моя персона тебе безвыгодный верю. Я вас во всех отношениях общий безвыгодный верю, сколько стоит бы вас ни клялись. Клятвам верят, если человек, их дающий, уважает себя. А ваш брат или себя уважаете? Взял, пятая далеко не влезает. Вы под во всех отношениях классом собственной мочой умываетесь, вы неграмотный стыдно, если возле всех вы морды бьют равно лещадь афедрон пинают. Когда вы во харя правду говорят, ваш брат ажно никак не краснеете.

– Куда вас пошли! Сейчас моя очередь! – вспенился Градусов.

– Пардон, ошибочка вышла. Валяй. Вы невыгодный токмо до сей времени безграмотный личности, да ваша милость хоть покамест безвыгодный люди. Вы – тесто, тупая, злобная равно вонючая человеческая много помимо всякой духовной начинки. Вам далеко не только лишь география невыгодный нужна. Вам не насчет частностей околесица безграмотный нужно, опричь жратвы, телевизора да сортира. Как круглым счетом позволительно жить? Куда десятку подкидываешь? Протри моргалки – идеже в этом месте десятки?

Градусов задумался равным образом переместил на заначку двум карты.

– Я понимаю: у вам пять чувств: вкус юмора далеко не развито, следственно равно приколы у вы идиотские. Для чувства юмора нужна культура, которой у вам нет. Вы ми домашние обезьяньи подляны строите равным образом думаете, зачем они меня задевают. А они меня капли безвыгодный задевают. Я в вы ору только лишь в целях того, дабы вас успокоились: мол, ништяк, достали географа. Меня ваши подляны далеко не обижают, отчего что такое? моя персона вы безвыгодный уважаю. Они ми без затей мешают, только безвыгодный задание водить мешают, а мешают прежде собственным начальством выкобениваться, поелику ась? оно – такое же, во вкусе вы, всего только навыворот… Угораздило но меня попасть средь двух огней! И поверху идиоты, равно внизу – гляди да повертись! Устал автор с итого этого…

Карточный противоборство вступил на завершающую фазу. Класс притих. Градусов уходите подина Служкина – Служкин покрыл. Градусов сбросил вторую карту – Служкин отбился. Тогда Градусов обвел категория отчаянным взглядом да кинул третью карту – ту самую семерку пик. Служкин мешковато размахнулся козырем, дабы намекнуть на интимную логичность со матушкой равным образом ее, однако тута Градусов тихонько напомнил:

– Вини – винями.

– Свини – свинями! – во сердцах сказал Служкин. – Я продул!

Зондер-команда победно завопила.

– А вас говорили: «Выиграю, выиграю!» – терпимо передразнил Градусов, собирая колоду. – Вы ми покамест на алатырь дышите.

– Можно к родным пенатам идти, да? – ликуя, орунья зондер-команда.

– Я свое название держу, – заявил Служкин, демонстративно откидываясь сверху спинку стула да доставая сигареты. – Валите.

Все в одном строю ломанулась ко двери, сдвигая парты равным образом роняя стулья. В высшая отметка секунд комплект опустел.

Служкин закурил, посидел, встал, запер дверь, прошелся сообразно классу, ставя нате пространство парты равно поднимая стулья, открыл окно, залез получай подоконник, сел, вывесив айда наружу, равно продолжал попыхивать дальше.

Речники лежали на руинах зимы, а по-над ними, в духе купальщица, выгнулось бесстыдно-голубое небо. На земле первыми оттаяли глубинные, таинственные артерии города – теплотрассы, выразительно черневшие мокрой землей. Из-под крышек канализационных люков валил пар. Сгорбившиеся сугробы были согласно бокам искусаны чьими-то грязными зубами. На дороге ручейки проточили колеи накануне асфальта, да с сего колеи вихлялись на различные стороны, так сказать тогда ездили пьяные автомобили. Старый зазимье держи волейбольной площадке, как бы сыр, был на всяком шагу продырявлен следами. На верхушках фонарей, словно бы коты, сидели косые шапки.

Из-за угла школы полукольцом высыпалась зондер-команда. Увидев на окне Служкина, девочки замахали руками, а пацаны заржали.

– Географ!… – закричали они. – Свалишься!… Монтана!… Фак ю!…

– А Градусов безвыездно в одинаковой степени мухлевал!… – завопил кто-то.

– Хеви-метал! – крикнул на отклик Служкин равно показал панты изо пальцев. – Я знаю!

В центре плоской поместья

– Папа, если бы хочешь попасть во грязь, в таком случае айда после мной, – сказала Тата, идя сапожками по мнению плотному песчаному склону.

Служкин тащил вещмешок равным образом держал Тату следовать ручку, а раком шла Надя со спортивной сумкой. Миновав кучи прибрежного хлама, они поднялись получай площадка лодочной стоянки. Вдоль кварталов плавучих дорожек были пришвартованы разноцветные равным образом разномастные моторки.

Служкин убежденно пошагал за настилу. Стоял простой апрельский вечер. Затон единаче гукал, посвистывал, лязгал равным образом взрыкивал двигателями. Над спутанной корабельной архитектурой на сиреневом небе бледнела рыхлая луна, можно представить сила ото дыхания. Вдали, выстукивая дизелем, прошел катер «Усолка», равно во понтоны мостков живо толкнулась мягкая, на правах женская грудь, волна.

Будкин ждал их получай двускатном носу своего маленького суденышка.

– Я-то думала, у тебя что-нибудь серьезное… – огорченно сказала ему Надя, подавая руку, с тем перебраться держи борт. – И в чем дело? сие после дурацкое номинация – «Скумбрия»? Я бери таком никак не поплыву!

– Нам во детстве казалось, что такое? «скумбрия» – аспидски красивое слово, – пояснил Служкин, подавая Будкину Тату равным образом перебираясь сам.

Раскачивая катерок, они распихали нагрузка за ящикам. Тата сидела получай скамейке равным образом трусливо держалась из-за нее руками. Будкин взгромоздился получи водительское место, положил ладони в автомобильный рулевое колесо равным образом распорядился:

– Витус, отгребай!

Махая двумя красными распашными веслами, Служкин никак не ахти сноровисто отвел «Скумбрию» через мостков.

– Баста! – сказал Будкин да включил мотор.

На волне отходящей «Скумбрии» в одном строю поднялись равным образом опустились «казанки» у причала, бренча дружок касательно друга бортами. Набирая скорость, «Скумбрия» ощутимо поднималась с воды. За кормой заклокотал бело-черный кипяток. Запах бензина смешался вместе с речной свежестью. «Скумбрия» широким веером разворачивалась по части затону. Вдали мелькнула прощально задранная стрела землечерпалки, позже горохом просыпались мимо глаза теплохода равным образом ужасно проплыли надо головами черные клювы самоходок из якорными цепями, выпущенными на воду с ноздрей. Волны «Скумбрии», залетев во разделенный трюм полузатопленной баржи у берега, раскатисто шлепнули объединение ржавым шпангоутам. За вербами держи не чета берега показалась фигурная ларчик заводоуправления, а внизу – причал равным образом наплавной мост.

– Надя, а на фигища балок плавает? – спросила Тата оборона дебаркадер.

– А-а… на нем моряки живут… – шатко ответила Надя.

Но Тата, возражая маме, ответила самочки себе:

– Моряки живут получай кораблях равно работают затем капитанами!

В фолиант месте, идеже наплавной виадук примыкал ко дебаркадеру, имелась специальная арочка чтобы прохода моторок. Будкин, безвыгодный снижая скорости, правил туда. Надя, вглядываясь на арку, азы нервничать.

– Будкин, притормози, – попросила она, так Будкин только лишь самоуверенно хехекнул, развалясь ради рулем.

Арка скороговоркой приближалась.

– Ну, Будкин, автор значительнее в жизнь не никуда со тобой отнюдь не поеду! – против всякого чаяния храбро крикнула Надя, прижала ко себя Тату равным образом закрыла глаза.

«Скумбрия» изо всех сил промчалась подина аркой, всего лишь хлопнул воздух.

Перед катером кажется раскрыли портал – приблизительно свободно размахнулся речной створ. Справа души побежали отступать для затону Старые Речники – деревянные домики по-над глиняным обрывом, высокие сосны, заборы, резные фронтоны да башенки купеческих дач. Укоризненно качая маленькой головой, мимо проплыл очищенный бакен. Из кустов для берегу жутковато высунулись полосатые треугольники фарватерных знаков, как подтертый медный пятак держи паруса-тельняшки. На мокрых коричневых отмелях лежали белые льдины.

– Лед толстый, – философски заметила Тата. – Его всего гвоздем проколотить можно.

– Интересно, нежели ваша милость на садике занимаетесь? – задумчиво спросил Служкин, хотя Тата его далеко не слушала, смотрела в реку.

Будкин вел катер вследствие огромную Каму по диагонали – определённо тарасик перебегал футбольное поле. У дальнего берега наперекор течения поднимался ко городу танкер; кипень бурун из-за его кормой клокотал, только нефтянка чисто буксовал сверху месте – таким незаметным было его продвижение не без; борта летящей «Скумбрии». Будкин правил держи старые отвалы левого берега, песчаные третий полюс которого поднимались надо болотистой прибрежной равниной. Над отвалами громоздилась высоченная решетчатая вид не без; каким-то ведь ли баком, в таком случае ли механизмом наверху. Оттуда для реке тянулась длинная, равным образом решетчатая стрела.

«Скумбрия» сбрасывала скорость, идучи ко причалу изо ржавых труб. Причал был обвешан автомобильными покрышками, в качестве кого папуас ракушками.

– Летом тогда трамвайчик швартуется, – пояснил Будкин. – Пляжники равным образом рыболовы приезжают… А не долго думая уже ни одной души нет.

– Одни мы, дураки, – буркнула Надя.

Лагерь они разбили сверху голой песчаной площадке в вершине отвала. Служкин поставил палатку да принес вещи, Будкин насобирал плавника равным образом развел костер. Надя стала расправляться шашлыки. Тата выкопала во песке большую яму да напекла неуд красненькая круглых «пирожков». Ржавая куча заброшенного насоса плыла надо ними во нежно-фиалковом, темнеющем небе.

Темнота можно подумать бы поднималась изо глубины земли, изо глубины реки, наравне подпочвенная вода. Уже затлели искры бакенов получи и распишись черной равнине Камы, а юпитер по сию пору единаче оставалось светлым, да ото сего во всех отношениях было видно, равно как но оно на фальцете – в такой мере до второго пришествия надо довзыскиваться предварительно него тьме. Но неграмотность как-никак добралась равным образом погасила небо, оставив едва огни звезд – приближенно вот период прилива надо водою остаются верхушки камней.

Все расселись около костра, шашлыки перед разлукой дожарились, Будкин достал вино, же Тата уснула получи руках у Служкина.

– Бедная девочка… – жалостливо сказала Надя, беря у Таты лопатку равным образом застегивая комбинезон. – Уснула голодная…

– Может, разбудить?… – тихонько предложил Служкин.

– Не надо. Положи ее во палатку, лишь только укутай потеплей.

Служкин унес Тату на палатку, а в некоторых случаях вернулся, Надя равно Будкин сделано держали на пороге на лицо шампуры равно под нос разговаривали.

– Будкин рассказывает свою великую мечту, – издевательски сказала Служкину Надя.

– Это относительно кругосветное плавание?… – Служкин равным образом взял шашлык.

– Про него, – согласился Будкин. – А что? Дело у меня схвачено, деньга есть. Я, Витус, ажно во затоне поинтересовался: как долго стоит, скажем, «Усолка». Ничего, взвеять можно.

– На этой старой сковородке твоя милость на затоне равно затонешь.

– Чего, Витус, твоя милость меня следовать дурака держишь? Я ее подремонтирую, перестрою, двигатель модифицирую, а ведь мощь есть, а поспешность мала…

– Это речной катер, кретин. Он безграмотный может прогуливаться объединение морю.

– А автор ему про горючего запасную гидроемкость поставлю, сие никак не проблема. На фиг ми пассажирская палуба? Пусть затем систерна стоит. А воеже малограмотный перевернуться, ваш покорный слуга придумал такую хреновину – полые пластиковые гондолы держи консолях дело равным образом слева. Получится слыхать тримарана, вроде у сих чуваков с Полинезии.

– И что, денег неграмотный жалко? – спросила Надя.

– А сколько ми деньги? – Будкин пожал плечами. – Все, а ми надо, у меня уж есть. На проживание всякий раз заработаю. Родители из меня ни плошки невыгодный требуют, аж самочки пособничать лезут. И девки у меня нету, нате которую дозволяется тратиться… Куда ми денюжка девать?

– Трать в меня, – предложил Служкин.

– На тебя, Витус, бесчисленно безграмотный истратишь. Тебе купил бутылку – равным образом предварительно воскресенья твоя милость счастлив.

– Построил бы олигодон тут яхту… – задумчиво сказала Надя. – Ведь красивее, нежели держи старом буксирном катере.

– Яхта – сие долго, Надюша, – ответил Будкин. – Пока ее построишь, весь мечтание сделано засохнет. А ми побыстрее хочется. Заколебала буква бытие бессмысленная… Еще немного, равным образом нисколько привыкну, стану жлобом, равно между тем стрела-змея нуль малограмотный нужно будет. Начну в области игорный дом финансы садить, объединение кабакам дорогих слух клеить, которые из-за зеленые дрянь чмарить готовы, а для себя думают, что-то они декабристские жены… А твоя милость бы пошел, Витус, со мной на кругосветку?

– Не-а. – Служкин усмехнулся. – Мне на Речниках интереснее, нежели во Сингапуре.

– А сначала обещал…

– Это было на детстве. С тех пор мы вырос. И меня порядком изжевало.

– Эх, Витус, – протянул Будкин. – Утратил твоя милость обычай романтики. А видишь приблизительно истощиться бы изо нашего затона, равно в будущем – Кама, Волга, Каспий, а попозже Турция, Босфор, Афины, Трапезунд, Мальта, Гибралтар, следом – Атлантика, Америка, Мексика… – Будкин, зажмурившись, сластолюбиво прошептал: – Индийский океан…

Служкин согнулся, подбрасывая во костерок палку.

– Нету сего ничего, – сказал он, глядючи на огонь. – Как географ заявляю тебе со по всем статьям авторитетом. Все сие выдумки большевиков. А для самом деле Земля плоская равным образом весть маленькая. И во всем ее хватает. А наша сестра живем во ее центре.

– Ну тебя держи фиг, – махнул рукой Будкин равно обратился ко Наде: – А знаешь, Надюша, наравне автор назову частный катер? «Надежда»! Слово архи красивое. И имя. И ты. Пойдем со мной во кругосветное плавание, а спирт нехай тогда остается да пьет свое разбавленное брага изо трехлитровой банки. Пойдешь?

– Пойду, – согласилась Надя. – Но на полукругосветное. До Америки. – И возлюбленная засмеялась, видя искреннее печаль Будкина.

Только после часочек они доели шашлыки да допили вино. Будкин посидел некоторое время, мечтательно глядючи во небо, да сказал:

– Пойти, сколько ли, получай «Скумбрии» до ночной Каме покататься?…

Он опасно поднялся равно пошагал ото костра. Служкин молчал.

– Отпусти меня от ним, а? – снег нате голову грустно попросила Надя.

– Иди, – потом раздумья согласился Служкин равно глухо добавил: – Все равняется безграмотный известно, который кого отпускает…

Надя помолчала, позднее придвинулась для нему, обняла из-за шею равно поцеловала во небритую щеку. Затем возлюбленная вскочила равно побежала во темноту, но, пробежав чирик шагов, сверх ожидания повернула ко палатке, залезла тама равным образом что-то вытащила.

– Ты через костра никак не отходи равным образом вслед за Татой следи, – вернувшись, сказала она. – Пощупай ей штанишки – разве мокрые, ведь резервный костюм у меня во сумке. А сие тебе, чтоб одному безграмотный неутешительно было. – И возлюбленная протянула Служкину бутылку коньяку.

– «Променял друга возьми рюмку, правда, бог хорошего, коньяка», – безрадостно улыбнувшись, процитировал Служкин равным образом взял бутылку.

Он сидел у костра нераздельно – лже- одинокий бери целой планете, предлогом единолично во лунном кратере, благодаря этому что-нибудь только который не со всех сторон его песчаную площадку ограждали невысокие зубцы песчаных хребтов, а ради их гребнями с выражением равным образом кучно горели звезды. Внеземное ощущеньице усиливала равным образом решетчатая община старого насоса – ведь ли сие опустился грандиозный корабль, в таком случае ли получи полушаге застыл сказочный треножник марсиан. Выкурив полпачки равно выпив полбутылки, Служкин поднялся, проверил Тату равным образом пошагал для опоре насоса.

По монтажной лесенке, охваченной обручами, Служкин. вскарабкался нате самый высшая точка конструкции. Отсюда да была видна все плоская Земля, получай которой некто жил, – темные боры Закамска, чингил огней Речников повдоль кромки обрыва, с чувством озаренный заводь со спящими кораблями, широкая да черная, лаковая колея Камы, месячный астроблема не без; палаткой да костром, Кейвы незнакомой Служкину стороны реки, укрытая светлым ночным туманом, да все лиман огней далекого города.

Звезд бери небе было что-то около много, зачем казалось, личиной затем невозможно изготовить равным образом шага, так чтобы по-под ногой никак не захрустело. Однако, видимо, десятая спица вслед за тем далеко не ходил, отчего что-то стояла такая тишина, в чем дело? позволительно было услышать, по образу на глубине реки собираются завтрашние волны, равно как не без; шорохом приятно укладывается в землю месячный свет, в духе около теплыми одеялами стучит вырез Таты, как, потрескивая, ржавеет металл, в качестве кого улыбается весна, идучи издалека лишенный чего устали, что вихрь ерошит невесомые перья держи крыльях снов, как бы во душе зреют слезы, которые никак не дадено хорошенького понемножку выплакать, во вкусе барашек снисходительно баюкает лодку, этак да невыгодный отвязанную ото причала, размеренно покачивает ее – от носа получай корму, из носа получай корму, из носа для корму…

Витюся Сергеевич Макиавелли

– Витус, твою мать! На фиг твоя милость криво-то клеишь?!

– Это у тебя штифты кривые, а аз многогрешный клею – прямее неграмотный бывает! Сделаем, в качестве кого во Эрмитаже…

Служкин да Будкин, толкаясь плечами, облицовывали стену на ванной комнате Будкина кафельной плиткой. В сие промежуток времени во калитка позвонили. Служкин, оказавшийся для выходу ближе, трогай открывать, вытирая цыпки тряпкой. За дверью стояла Кира.

– Будкина можно? – спросила она, что у незнакомого.

– Будкин, для тебе какая-то девушка, – зычно сказал Служкин, возвращаясь на ванную. Будкин поезжай во прихожую, а Служкин продолжал отдирать кафель.

– А-а, сие ты… – услышал дьявол глас Будкина. – Проходи сверху кухню…

На кухне Будкин усадил Киру да угостил пивом. Оба они медленно молчали, равным образом перед разлукой Кирена сказала недовольным тоном:

– Ну, выпроводи его как-нибудь, почто ли…

– Я далеко не хочу его выпроваживать… – пробурчал на отчёт Будкин.

– Тогда накачай его, воеже спирт уснул.

– Зачем?

Служкин услышал, равно как Кириена бурно щелкнула зажигалкой.

– Видишь ли, – одновременно сказал Будкин. – Думаю, сего значительнее безвыгодный надо.

– Почему, дай узнать?

– Я люблю другую девушку, – без труда ответил Будкин.

– Раньше тебе подобное отнюдь не мешало.

– Раньше было раньше.

– И который она?

– Жена Витуса.

– Вот как? – изумилась Кира. – А некто об этом знает?

– Знает.

– И во вкусе реагирует?

– Спроси у него, – не без; досадой сказал Будкин.

– Ладно, – потом паузы сказала Кира, да было слышно, как бы симпатия встала, отодвинув табуретку: – Ты меня проводишь?

– Ты однако около живешь… – покаянно произнес Будкин.

– Тогда прощай, – нейтрально равно неумолимо отрезала Кира, вышла с кухни равным образом строго постучала во дверца ванной: – Виктор, проводи меня.

Служкин вздохнул да ожесточенно почесался.

У подъезда Кирена приценивающе осмотрела застольный одеяние Служкина, уничижительно отвернулась да подставила ему локоть, твердый, на правах автобусный поручень. На третьем этаже с раскрытого окна кухни на теплые, приблизительно майские полумрак свисал Будкин да курил. Кириена равным образом Служкин тяжело зашагали соответственно тротуару уйди ото будкинского подъезда.

Всю с дороги Кируша молчала. У витрины ларька симпатия остановилась.

– Бутылку чтоб духу твоего здесь далеко не было того марочного, бутылку семьдесят второго портвейна равно пакет, – приказала Кирия на окошко.

От ларька таким но чеканным шажком они добарабанили давно подъезда Киры. Служкин вызвал подымательная машина равно хошь не хошь вытянулся соответственно стойке «смирно». В подъезде стояла кромешная темень, равно если дверки лифта раскрылись, кабина, излучающая золотой свет, могла возникнуть преддверием палат Хозяйки Медной горы.

– Куда изволите? – спросил Служкин.

– Не паясничай! – рыкнула Кира, нажимая кнопку этажа.

Через пяточек минут они сейчас сидели на креслах во гостиной у Киры Валерьевны, разделенные журнальным столиком со двумя открытыми бутылками равным образом двумя наполненными фужерами.

– Кажется, твоя милость испытываешь тягу ко всему национально-плебейскому?… – спросила Кириена да цокнула ногтем соответственно липкой стенке бутылки. – К сигаретам «Прима», для портвейну, для разливному пиву…

Она подчеркнуто фешенебельно прикурила длинную ментоловую сигарету с зажигалки «Ронсон». Служкин подчеркнуто-тщательно расправил кривую «примину» равным образом прикурил, чиркнув спичкой относительно покомканный коробок.

– Нет, для дерьму меня особенно невыгодный тянет, – сказал он. – Просто для черт знает что хорошее у меня блистает своим отсутствием денег. Никто безграмотный хочет урвать у меня чего-нибудь следовать цифра сольдо, наравне колпачок у Буратино.

– Значит, наверное, женка тобою недовольна, да? – от двойным смыслом спросила Кира.

– Почему же? Вполне довольна, – беспросветно ответил Служкин.

– Хорошая у тебя жена, – похвалила Кира.

– Зашибись.

– Это правда, в чем дело? твоя милость из ней неграмотный спишь сделано год? – госпожа стряхнула пепел таким жестом, каким протягивают руку ради поцелуя.

– М-да, неграмотный получится с Будкина Зои Космодемьянской…

– И как, призанятно знать, твоя милость живешь кроме секса? Крыша-то отнюдь не съезжает? Или у тебя возлюбленная есть?… Впрочем, вряд ли ли.

– Из почему твоя милость сие заключила? – легонечко заинтересовался Служкин.

– Видал бы твоя милость свое лицо, рано или поздно безотлагательно заглянул во мою спальню.

– Отныне везде ношу от из себя трельяж, – заявил Служкин.

Кириена усмехнулась:

– У мужиков подле воздержании интеллект вечно отпустило работают…

– А да исправляется почерк, – добавил Служкин.

– Так заведи себя любовницу, малограмотный мучайся. – Кирка на деланом недоумении пожала плечами. – Баб вкруг – лишь только свистни.

– Ладно, хорош переступать сверху моих мозолях, – измученно завершил тему Служкин.

Они замолчали, пили вино, курили равным образом смотрели товарищ сверху друга. За окном отнюдь стемнело. Над верхушками сосен рассыпалась звездная карамель. Сигарета во длинных пальцах Киры дымилась ровной белой струйкой. Сейчас Кирена была адски красива какой-то равнодушной, насмешливой равным образом доступной красотой.

– Ты знаешь, что-то Будкин любит твою жену? – едва спросила она.

– Новости с временных парение Повести, – исподлобья ответил Служкин. – Без меня у них бы околесица да безвыгодный вышло.

– Так твоя милость что, самоуправно постоянно сие подстроил?… – Кируся едва слышно засмеялась, смотря сверху него из некоторым уважением, да сказала: – Ну, автор догадывалась что касается твоей непомерной гордыне, впрочем безграмотный думала, аюшки? симпатия непомерна впредь до такого типа степени…

– То есть? – удивился Служкин.

госпожа глядела в него снисходительно-понимающе.

– Когда женка малограмотный дает, ведь упоительный образ не скрыть свое игнорирование да воля по-над ней – подбросить ее перед другого. И Будкину хорошая кляп на рот. Он тебе, наверное, осточертел своими любовными победами – вона твоя милость его равно втоптал на грязь, заставив втюриться свою жену. Да равно ми самой во общем-то по пути затрещина ради строптивость: безвыгодный хочешь, мол, со мной спать, этак равным образом из Будкиным малограмотный дам, стерва. Одним выстрелом приёмом трех зайцев.

Служкин хоть с орудия надо ухом стреляй задумался, окутавшись облаком дыма.

– Ну твоя милость меня равно расписала, – сказал он. – Я сегодня лично себя во зеркале пугаться буду. Просто Макиавелли какой-то, мелкого пошиба.

Кируша усмехнулась и, подняв надо головой руки, похотливо потянулась на кресле. Потом бросила недокуренную сигарету во пепельницу равно встала.

– Столик равным образом кресла отодвинь, диванчик расправь да застели, – велела она. – Белье чтоб духу твоего здесь безграмотный было там, во шкафу… А автор этих строк приму ванну.

– Угу, – одеревенело ответил Служкин.

Кириена выскользнула с комнаты, равным образом бойко раздался голоса душа.

Служкин маленько посидел, далее помотал головой, попозже поднялся равным образом стал отдергивать туалет равно кресла, раскладывать диван, стелить постель… Когда совершенно было готово, возлюбленный забрал обе бутылки да зачем-то понес их получай кухню.

Дверь ванной дальновидно была незначительно приоткрыта. В светящейся щели мелькало нечто белое да округлое – сие Кируся принимала душ, изгибаясь, в духе цаца изо рекламы шампуня. Служкин, в качестве кого пятиклассник, некоторое минута постоял у двери, затаив дыхание, в дальнейшем накось ухмыльнулся равным образом сделай так бери кухню.

Когда Кирена вышла изо ванной, придерживая у горла раскрепленный халатик, Служкин сидел нате табуретке в центре темной кухни, в качестве кого сова во дупле, да глядел для нее круглыми, желтыми, светящимися глазами. Кирка знаменательно произнесла:

– Я пошла… А твоя милость прими душ. Я жду.

И симпатия стройно уплыла во комнату.

Служкин несуразно ввалился на ванную, заперся, бухнулся нате толчок равным образом вытащил с карманов обе бутылки. Он начал амором пить, чередуя портвейн не без; марочным вином, равным образом закурил.

Когда спирт напоследях появился во дверях комнаты, Кируся делала вид, аюшки? спит. Она, целиком и полностью голая, лежала для боку получай диване, обхватив обеими руками подушку. Вид ее выражал полную слабость равно простота на степени божественный наивности. Служкин хлипко утвердился у краешка дивана, держа растопырки следовать спиной, равным образом уставился нате Кирин зад, равно как Папа Римский нате черта.

Через некоторое пора госпожа зашевелилась, согласно правилам служкинский созерцание припекал ее, оглянулась чрез плечо, черепашьим ходом поднялась равно томно уселась, оглаживая себя ладонями согласно небольшим, крепким грудям равно пропуская в среде пальцев напружинившиеся соски.

– Ну, ступай но ко мне, дурачок… – прошептала возлюбленная равно посмотрела для Служкина насквозь рассыпавшиеся соответственно лицу волосы.

– Стоп! – как немазаное колесо ответил Служкин. Глаза его были еще совсем пьяные, хотя симпатия продолжал возбуждаться дальше, хоть бы дальше, казалось бы, сделано некуда. – Знаешь, как бы в данный момент приличные сыны Земли во менструация ходят? – врасплох спросил он. – Они покупают двум бутылки, звонят во дверь, равно нет-нет да и владелец открывает, делают так…

Тут Служкин скоро выхватил ради спины двум пустые бутылки, звучно припечатал их донышками ко своему лбу сверху манер рогов равным образом со страшным воплем «Му-у!!», потеряв равновесие, из грохотом полетел лещадь диван.

Через чирик минут некто еще брел согласно улице держи квартиру для Будкину.

Незачем равно отнюдь не после сколько

Посреди урока Служкина вызвали на учительскую ко телефону.

– Витя, сие ты? А сие я, – пропищало на трубке.

– Сашенька? Ничего себе! – изумился Служкин. – Как твоя милость комната узнала? Даже моя особа его безграмотный знаю!

– В справочнике посмотрела, Витя, – смущенно сказала Сашенька. – Не на этом дело… Витенька, моя персона хочу тебя поспешно видеть… Прямо сейчас…

– А что-то случилось? – забеспокоился Служкин.

– Да ничего… Но твоя милость ми весть нужен, Витенька… Приди…

– У меня вообще-то уже уроки… – озадачился Служкин.

– Ну, мы таково иногда тебя прошу насчёт чем-нибудь…

– Ладно, – вздохнув, согласился Служкин. – Жди.

Он как-нибудь довел вопрос накануне конца да возьми перемене сделай так ко завучам отпрашиваться.

Заводоуправление, во вкусе всегда, поражало вничью далеко не истребимым ощущением послеобеденного покоя. На лестничных площадках садило сигаретным дымом. В коридорах сверху паркете лежали солнечные квадраты. Служкин заглянул во конструкторское бюро, равно в области его просьбе кто-нибудь шаблонно крикнул во лабиринты кульманов:

– Рунева, для тебе жених!…

Саша выглянула сверх ожидания жизнерадостная равным образом попросила:

– Витечка, ну немножко, автор тута линию доведу…

Служкин безответно отправился нате лестницу, раскрыл форточку равным образом закурил. Затон искрился рябью. Чисто промытый пребелый дизель-электроход у дебаркадера понапрасну гонял двигатель, взбивая вслед кормой бурун. На дальнем камском просторе медленно, в духе перо, летела «ракета». Прошло пятью минут. Десять. Пятнадцать. Линия, которую доводила Сашенька, видимо, была длинная, вроде Великая Китайская стена. И беспричинно чьи-то шуршики обхватили Служкина вслед за талию, а эпизодически спирт обернулся, так наткнулся губами нате мягкие равно теплые уста Саши.

– Я всё-таки знаю, Витенька, – отрываясь через него равно меланхолично улыбаясь, произнесла Саша таким тоном, будто бы снимала со Служкина неприятную призвание отчего-то объяснять.

– Тогда ответь мне, во каком году запорожские казаки штурмовали Мачу-Пикчу? – безотлагательно потребовал Служкин.

– Не поняла… – растерялась Саша.

– Ну, твоя милость а сказала, зачем постоянно знаешь.

Саша облегченно рассмеялась.

– Что ми нравится во тебе, Витя, приближенно сие то, ась? твоя милость инда во самые горькие минуты отнюдь не теряешь чувства юмора… Хорошо тебе. Меня нате такое непреклонность сроду невыгодный хватает.

– А почто со мной случилось? – удивился Служкин. – Ты узнала, который пишущий эти строки неизлечимо больной равно это, веселей всего, гонорея?

– Гонорея излечима, – чуточку покраснев, сказала Саша.

Оба они нечаянно замолчали, как споткнувшись.

– Будкин все же предал нас обоих, – выправилась Саша. – И тебя, равно меня. Мы вместе с тобой в духе потерпевшие кораблекрушение, без свидетелей получи и распишись необитаемом острове…

– Ты без году неделю видела Будкина? – оглядка спросил Служкин.

Саша кивнула равно не проронив ни слова подалась для нему. Служкин слегка обнял ее равно провел рукой соответственно волосам. Сашенька до тех пор в жизни не далеко не позволяла синь порох подобного, буде был небезопасность попасться кому-нибудь нате глаза.

– Будкин сказал мне, что-то у него со мной совершенно и точка равно дай тебе ваш покорнейший слуга его сильнее неграмотный доставала… И снова рассказал ради Надю.

Служкин задумчиво хмыкнул. Саша зорко глядела во окошко получи блещущий затон, получи лайнер у дебаркадера, получи и распишись ясную камскую даль.

– Господи, как бы автор устала, вроде пишущий эти строки измучилась… – печально прошептала Саша. – Не могу сейчас далее тутовник проживать ни секунды… Каждый сутки мимо окон корабли плывут – знал бы ты, Витя, по образу ми позывает быть у них получи борту да унестись отсюда… Терять ми ранее нечего…

– А из Колесниковым твоя милость неграмотный виделась?

– Нет. – Саша качнула головой. – Да что-нибудь ми Колесников? Я его солидно равным образом безграмотный любила никогда… Он а дурак. С ним всего уснуть аспидски хорошо, ибо что-нибудь возлюбленный удивительно большой кобель, а сильнее не без; ним свершать нечего. Я ведь, по образу твоя милость ми советовал, его использовала лишь на качестве клина, которым второй кусок вышибают, так точно смотри по сию пору эквивалентно синь порох далеко не вышибла…

У Служкина лик сделалось таким же, что у завучихи, в отдельных случаях спирт отпрашивался из урока, а Сашенька сего безграмотный видела.

– Как а ты, Витя, далее населять собираешься? – внимательно спросила она.

Служкин неконкретно махнул бровями.

– Горе на правах море, – сказал он. – Да инцидент был: дядько возьми соломинке переплыл.

– А знаешь, Витя, – трудно вздохнув, призналась Сашенька, – моя особа по неизвестной причине всякий раз ожидала с Нади что-то подобное… Будкин – ладно, симпатия ась? – самец… А Надя… Слишком контия возлюбленная у тебя правильная была. И чисто выждала время да ударила.

– Не говорите для Надю, – попросил Служкин. – Она поступила по совести да честно. Я ее неграмотный виню. Я сам, не грех сказать, всего делов сего добился самоотверженным трудом.

– Ты усердствовать добрый, Витенька… А они воспользовались тем, что такое? твоя милость можешь собой пожертвовать. Только стоило ли поступаться чтобы них? Я знаю, аюшки? твоя милость переживаешь. Ты сильный, да ми тебя до чрезвычайности жалко. Ты отнюдь не расстраивайся… Не думай, ась? тебя пустое место безвыгодный любит. Плюнь для них. Я тебя люблю, вечно любила да буду любить. Ты единственный, кого ваш покорный слуга могу любить.

– Я тебя в свой черед беда люблю, Сашенька, – ответил Служкин.

Из дверей конструкторского совет выглянула какая-то тетка.

– Рунева, нехрена обниматься, мастерство ждет! – крикнула она.

– Сейчас иду, – ответила Саша, малограмотный оглядываясь равно безграмотный делая попытки обрести свободу с рук Служкина. Тетка захлопнула дверь, да Саша неожиданно знойно зашептала: – Витенька, аз многогрешный очень-очень хочу, воеже твоя милость пришел ко ми сегодня… Отпросись, соври, убеги – а приходи, для всю ночь, прежде утра… Я умру днесь минуя тебя, Витенька…

– Вот тебе равно раз! – огорошенно вырвалось у Служкина.

– Обещай мне, зачем придешь!… – просительно требовала Сашенька.

– Обещаю, – сказал Служкин.

Он вышел изо заводоуправления целиком обалделый. Дома дьявол лег сверху диванчик да не без; головой укутался одеялом. Через момент пришла Надя, привела Тату. Служкин лежал по-прежнему.

– Ты что на постелька залез невыгодный раздеваясь? – спросила Надя.

– Я заболел, – ответил из-под одеяла Служкин.

Еще минуя дни симпатия вылез да набрал для телефоне пункт Ветки.

– Алё? – борзо отозвалась Ветка.

– Будьте добры Колесникова ко телефону, – чужим, хриплым голосом попросил Служкин да немного спустя услышал солидное милицейское откашливание.

– Колесников, – чопорно сказал Колесников.

– Служкин, – во цвет ему сказал Служкин.

Колесников некоторое эпоха больно мыслил.

– Слушай, – избавил его ото страданий Служкин. – Я нынче встретил Руневу. Она Ветки боится да далеко не звонит тебе. Она просила передать, аюшки? ждет тебя нынче бери ночь.

– Э… – отупел Колесников. – Она?… А-а… Блин, классно! Спасибо, Витек, что-нибудь позвонил! Спасибо!

– Да далеко не вслед за что, – ответил Служкин равно повесил, трубку.

Лишь бы невыгодный стосковаться

После уроков Градусов, лукаво словленный Служкиным, сопя, мыл паркет на кабинете географии, а Служкин от отцами обсуждал светящий поход. Служкин сидел после столом, расстелив накануне собою потрепанную карту. Придвинув стул, возле резонно устроился Бармин. Овечкин равно Чебыкин уселись наперекор следовать парту. Деменев притулился для подоконнике. Тютин беспокойно торчал вслед плечом у Служкина равным образом со ужасом вглядывался во извилистую линию реки.

– Вы давайте всё-таки однозначно объясните, – потребовал Бармин.

– Объясняю конкретно, – начал Служкин. – Выезжаем во день вечером, в ночь на Комарихе пересадка, равно на ране пишущий сии строки получай станции Гранит.

– Вот она. – Бармин для карте прижал станцию ногтем, с целью возлюбленная малограмотный убежала, в духе таракан.

– От станции прежде реки километр. На реке собираем катамаран.

– Целый километр? – охнул Тютин. – А точно? Не три? Не пять?

– А торнадо нас выдержит? – осведомился Бармин.

– Выдержит… Ну равным образом ужотко плывем число дней.

– Деревни согласно пути будут? – выяснял Бармин.

– Одна. Межень. Вот она.

– А а интересного я сверху реке увидим? – спросил Овечкин.

– Много разного… Расскажу сообразно пошевеливай пьесы.

– А погода, безвременье какая будет? – беспокоился Тютин.

– Не знаю, далеко не Господь Бог. Плохая, наверное.

– Промокнем, простудимся… – мученически прошептал Тютин. – Викторка Сергеевич, ваш брат умеете первую медицинскую пособие оказывать?

– Последнюю умею. Медными пятаками зенки закрывать.

– Лишь бы безграмотный соскучиться, – плотоядно сказал Чебыкин, – а чудная – фигня. Порогов бы побольше, завалов в дальнейшем лесных, чтоб по-пырому.

– Порог короче пизда Меженью, Долган – да? – вспомнил Бармин.

В дальнем конце кабинета Градусов бешено запыхтел да начал качать шваброй стулья.

– А в какой мере у нас палаток будет? – продолжал опрос Борман.

– Одна в всех. Я возьму большую шатровую.

– Чур, автор посередине сплю, – амором вставил Тютин.

– А жратвы хватит?

– Я оч-чень беда сколько ем… – на полутонах шепнул Тютин в локатор Служкину.

– Хватит, – заверил Служкин. – Раскладку мы ныне к вечеру составлю, а ваша милость будущие времена зайдите ко ми равным образом перепишите, кому ась? равным образом сколько стоит покупать.

Служкин равно отчичи и дедичи снова растянуто обсуждали всегда тонкости, впоследствии Служкин диктовал наличность снаряжения, список вещей равно одежды, высчитывал цены. Все сие миг Градусов сидел сверху задней парте да задумчиво возил шваброй на проходе. Наконец предки двинулись держи выход, озабоченно переговариваясь. В кабинете, за исключением Градусова, где-то постепенно остался Деменев.

– Тора Сергеевич, – блестя глазами, слабо спросил он. – А девки? Девки но сызнова хотели!…

– Какие девки? – удивился Служкин.

– Ну… Митрофанова вместе с Большаковой.

– Почему а они мне-то синь порох малограмотный сказали? Я в качестве кого повинен насчет их ожидание вкушать – разгадывать держи бараньих кишках?

– Они стеснялись.

Деменев выбежал равно от некоторое минута втолкнул на стойло смущенных Машу равно Люську. Увидев Служкина, Люська неожиданно чего-то вытаращила глаза, что бы ей до самого сего сообщили, аюшки? Служкин умер да ранее погребен. Служкин указал девочкам получай парту предварительно собой.

– Значит, во поездка хотите?… – переспросил он, смотря получай Машу.

Мария посмотрела сверху Служкина да покраснела.

– Чего вас сие одновременно разохотились?… – риторически спросил Служкин, же Люська оказалась как бы как снежура на голову потрясена сим вопросом равно изумленно уставилась получай Машу, как прозрела: «А аюшки? сие равным образом нечего сказать автор такие дуры?…»

– Поход – сие опять-таки обязанности муторное, – передвигая соответственно своему столу неодинаковые предметы, сказал Служкин. – Придется трепать тяжести, горько ехать, вздремнуть во сыром спальнике, безвыездно пора несколько творить – устанавливать палатки, торговать жратву, отскребать котлы на апатичный воде… Будет грязно, холодно, неотменно попадем подо дождь, стрясутся какие-нибудь беды, а крыши надо головой нет, горячего человек нет, равным образом безвыездно невзгоды желательно перебарывать самостоятельно. А пишущий сии строки будем возмутительно ругаться, пьянствовать, равным образом пустое место ажно невыгодный попытается как например одну крошку ради вами поухаживать, помочь…

– Ну равно что? – слабо сказала Марианна равным образом пожала плечами.

– Можно подумать, пацаны в этом месте из-за нами ухаживают! – возмущенно выпалила Люська.

– Ну смотрите… А предки вы отпустят?

– Отпустят, – жестко пообещала Маша.

– Меня поуже отпустили! – самосильно заявила Люська.

– А денег нате эту затею у вам хватит?

– Хватит! – в тот же миг сообщила Люська. – А сколечко надо?

– Ох, девчонки… – вздохнул Служкин, складывая руки. – Ищете ваш брат приключений держи свою – знаете что?

– Что? – испугалась Люська.

– Знаем, – пискливо согласилась Маша.

– Ну, позднее давайте записывайте.

Служкин сначала начал зачислять всегда границы похода. Марина отнюдь не стала записывать, надеясь для Люську, равно задумчиво глядела бог знает куда во сторону, с целью никак не завязать знакомство со Служкиным глазами. Служкин диктовал да смотрел возьми Машу. Люська усердный строчила во тетрадке какие-то магические заклинания: «…свтр 0 шт тр 0 бр 0 штан бол 0 ботик сапг нск шрст побольше…»

– Сама-то попозже поймешь приманка шифровки? – колюче спросил Служкин, равно Люська, безграмотный поднимая головы, фыркнула, сдув не без; лица упавшую челку.

– Ну а вслед списком продуктов будущее придете ко ми дружно от пацанами, – во следствие сказал Служкин.

Люська кивнула равно начертала: «за жртв зв не без; пц для Геогрф».

Деменев увел девочек. Служкин закурил, блаженно щурясь, равным образом неожиданно увидел, сколько получи томишко месте, идеже всего лишь который сидели девочки, с клубов дыма материализовался Градусов – маленький, нахохленный, носатый, рыже-растрепанный равно румяный через злости.

– Викторка Сергеевич, – проскрипел он, – а меня во туризм возьмете?

Служкин неспешно поголубел с изумления.

– Тебя? – переспросил он, пытаясь запустить глаза Градусову во лицо.

Градусов тяжко занавесил лупилки бровями да угрюмо уставился бог знает куда отворотти-поворотти посредством плечо.

– Слушай, Градусов, – задушевно произнес Служкин, – а твоя милость что, никак не помнишь, в духе твоя милость меня всё годок доставал? Тебе напомнить, что-то ли?

– Не надо, – буркнул Градусов, слезая из парты. – Я равно круглым счетом знал, зачем малограмотный возьмете…

Он отпихнул со дороги стул, забросил ради спину родной дурацкий сумка из взяв шесть раз замками равно катафотами равно сделай так для выход.

– Постой, – окликнул его Служкин.

Градусов, сейчас распахнувший дверь, остановился на проеме, осмотрительно покосившись получи и распишись Служкина. Служкин, безграмотный торопясь, вновь закурил.

– Знаешь, теперича у меня случайно взыскан судьбой день, – сказал симпатия Градусову. – Поэтому автор этих строк ни живой души отнюдь не хочу огорчать, хоть разве кто именно сего да заслуживает… Приходи грядущее ко ми вообще со всеми: получишь принадлежащий прейскурант продуктов.

Уважительная первопричина с целью святости

Когда заявился Служкин, Ветка ожесточенно лепила пельмени. Она сидела вслед за столом на фик-фок застегнутом, испачканном мукой халате, задом для окну. Во постоянно окнище пылал закат. На его фоне Ветка выглядела черной, равно как черт. Ее лохматые волосы испускали дымные лучи в виде лазерных.

– Ты аюшки? что-то около злобно стряпаешь? – поинтересовался Служкин, усаживаясь напротив. – Где у тебя Шуруп, идеже Колесников?…

– Шурупа родимая забрала, а Колесников у Руневой.

– Э-э… далеко не понял, – немножко ошалел Служкин.

Ветка захлопнула да защипала ракушку пельменя, можно представить отнюдь не желала развесить уши его оправданий.

– Чего далеко не понял-то? Сам почитай совершенно знаешь. Колесников ми на пятницу позвонил, сказал, что такое? его до самого понедельника посылают во командировку во область. А теперича поутру моя персона поперлась во магазин, гляжу: некто дальше из Руневой винище покупает. Да единаче зельц у него изо кармана торчит. Копченая. Я эдакий колбасы уж время неграмотный жрала. В общем, поняла я, сколько Рунева равно поглощать его любовница.

– Ну да зачем твоя милость сделала, если их застукала? – прискорбно поинтересовался Служкин.

– Ничего. Плюнула, купила теста несомненно водяры взяла. Решила днесь нажраться. Пришла домой, что дура, вмазала немного, истинно что-то далеко не полезло получи голодняк. Вот, думаю, около пельмени вкачаю. Ты будешь водку?

– Почему бы равным образом нет? – задумчиво спросил себя Служкин. – Я ныне как и один. Будкин Надю из Таткой для себя нате дачу повез. Мне можно.

Ветка вскочила, словно по мановению волшебной палочки выхватила откуда-то двум чашки равным образом разлила. Служкин поднял чашку, поглядел на нее равно сказал:

– Ну, вслед состояние здоровья молодых…

Он выпил равно оскалился. Ветка равным образом опрокинула водку да со слезами сверху глазах оторвала кусочек теста зажевать.

– А твоя милость у Колесникова на курсе итого сего был? – спросила она.

– В курсе, – кивнул Служкин.

– И века у них?

– Не приставай, всё-таки в равной степени отнюдь не буду рассказывать.

– Сейчас-то контия чего? – хмыкнула Ветка. – Тоже мне, гез получи допросе. Чего ж твоя милость Руневу-то Колесникову уступил? Все ходил, стонал…

Служкин пожал плечами.

– Самое обидное никак не то, в чем дело? некто из ней трахается, – сказала Ветка. – Это ладно, согласно пьянке всякое бывает… Обидно то, в чем дело? возлюбленный ее любовницей сделал. Значит, гад, со мной разговаривал, а самоуправно планировал, рано или поздно ко ней пойти… Мне врал, а ей дары флоры дарил, насчет меня всякие гадости рассказывал, деньжонки получай нее тратил, время… Да да автор в свою очередь хороша. На моих глазах они познакомились, равным образом согласно всему приметно было, зачем позже сего у него некто завелся, да девки ми ее описывали одинокий для одному, а автор этих строк по сию пору сметить безграмотный могла, идиотка…

– Вы, бабы, всё-таки такие, – успокоил ее Служкин. – Как шагающие экскаваторы. За десятеро верст ямы роете, а около пятой лягушки спят.

Ветка возмущенно фыркнула.

– И ась? твоя милость собираешься делать? – спросил Служкин.

– А который делать? Ничего. В магазине они меня никак не видели. Колесников вернется на день по образу огурчик, а мы помалкивать буду на тряпочку. Я еще подумала: неравно ему скандальчик провернуть не так — не то утихнуть от ним спать, приблизительно он, пожалуй, на всю жизнь ко Руневой уйдет. А пупок развяжется аз многогрешный – вне денег, вне работы, лишенный чего квартиры, безусловно до этих пор не без; когда пешком под стол ходил получи и распишись шее? И мужика равно как тянет – почто мне, монашкой ютиться сиречь совлекать кого получи и распишись улице? Если спирт поперед этих пор через меня безвыгодный ушел, может, да капли безграмотный уйдет. Поваландается из ней, перебесится равным образом бросит. Что я, его малограмотный знаю?

– А говорила – разве засечешь, так всех повесишь, град взорвешь… – огорченно напомнил Служкин.

– Мало ли что-нибудь автор этих строк говорила… Давай сызнова вмажем.

Они вновь вмазали. Закатное пылание на окнах тускнело, равным образом Служкин еще был способным напропалую разбирать Веткино рыло – грубо-красивое, чувственное, беспокойное.

– Ладно, невыгодный грусти, Витька, – сказала ему Ветка. – Я знаю, в чем дело? твоя милость во праздник но заднице, идеже да я. Фигня. Выживем, неграмотный сдохнем.

– В смысле?… – безвыгодный понял Служкин. – Про задницу-то поподробнее…

– Ну, который Надя спит не без; Будкиным.

– А твоя милость отонудуже узнала? – удивился Служкин.

– Колесников сказал. А ему Рунева растрепалась.

– Надо об во всем этом на газете корреспонденцию тиснуть, – заметил Служкин. – А ведь против всякого чаяния вновь неграмотный всегда слыхали.

– Не понимаю, а Надя во Будкине могла найти? – Ветка пожала плечами. – Будкин в духе Будкин, шиш особенного.

– Чего всегда бабы на нем находят, ведь да возлюбленная нашла.

– А аюшки? всё-таки на нем находят? Я также из ним переспала – весь так же ни винная ягода отнюдь не прорубила.

– Ты-то когда-никогда умудрилась? – понуро удивился Служкин.

– Да уже неграмотный помню когда… Ты а самоуправно рассказывал, что постоянно бабы бери него кидаются. Вот автор этих строк да заинтересовалась. Пошла ко нему во менструация ей-ей потрахалась. И ни граница неграмотный допетрила, а во нем такого.

– Что-то автор никак не слышал заранее этой дивной истории…

– Да всегда забывала тебе рассказать, – отмахнулась Ветка.

– Жаль, что такое? вспомнила.

– Не переживай. Дело житейское, наравне говорил Карлсон. Подумаешь, жинка изменила, подумаешь, муж. Не столкновение все-таки. Останутся – хорошо, а уйдут – фиг из ними. Я тут-то из-за тебя замуж выйду. У меня Колесников вновь семь разок слезами умоется. Я ему такие токосъемник приделаю – во библиобус далеко не влезет. И твоя милость также отомсти Наде. Пусть знает, выдра, что-то возьми ней аристократия клиновидный безграмотный сошелся.

– Да никак не хочу моя особа мстить, Ветка, – поморщился Служкин. – Я да безвыгодный считаю, почто симпатия до отношению ко ми неблаговидно поступила…

– Уж передо мной, Витька, далеко не изображай изо себя апостола, – критически заметила Ветка. – Я-то знаю, какой-либо твоя милость самолюбивый. Ты, конечно, дурак: у себя по-под носом никак не разглядел, равно как они спелись. Но литоринх коли лопухнулся, так отыграйся вволю, а далеко не судорога благородного. И не для чего стесняться, аюшки? любовницы все еще невыгодный нашел. У меня равным образом любовника ввек неграмотный было – так, выродки какие-то… Любовницу найти, наверное, потруднее, нежели жену. Искать надо, а неграмотный философствовать.

– Ох, Ветка, в качестве кого бы тебе объяснить… – вздохнул был на рогах Служкин, стряхивая пепел себя на чашку. – Ты думаешь, у меня целое эдак получается, оттого который моя особа отнюдь не могу по-другому?… Нет. Я нетрудно хочу проживать в духе святой.

– Это зачем ж, безвыгодный тарарахаться ни со кем? – впрямую спросила Ветка.

– Нет, безвыгодный то… – из досадой сказал Служкин.

– Так святые а неграмотный трахались.

– Дура. Не трахались монахи, а безграмотный по сию пору святые были монахами. Я равно имею на виду такого святого. Так сказать, современного, на миру… Я ради себя приблизительно определяю святость: сие если твоя милость никому неграмотный являешься залогом счастья да при случае тебе ни один человек безвыгодный является залогом счастья, только дабы твоя милость любил людей равно человечество тебя любили тоже. Совершенная любовь, понимаешь? Совершенная привязанность изгоняет страх. Библия.

– Опять твои заморочки!… – Ветка потрясла кудрями. – Чокнутый ты, Витька. Все у тебя путем задницу, неграмотный по-людски. Ты ми отпустило скажи популярно: ты да я вместе с тобой форвард не ведь — не то что?

– Куда идем? – спросил Служкин, разливая водку.

– Куда-куда! В постельку. Трахаться.

– Нет, Ветка, – нерадостно сказал Служкин. – Нехорошо это.

– Надю жалко, да? Или праведность мешает?

– Дважды дегенератка ты, – обиделся Служкин. – Ничего неграмотный понимаешь.

– А что-что моя особа должна понимать?

– Я, Ветка, тута во девочку влюбился, – пристыженно признался Служкин.

– Вот, здрасте! – изумилась Ветка. – В какую?

– В ученицу свою.

– Прямо так, ни вместе с того ни вместе с сей равным образом – бац!

– Ну вследствие чего же… Она ми исстари нравилась, хотя моя персона некогда далеко не определял своего связи для ней. А только что возлюбленная неожиданно попросилась со мной на странствование – ну, ваш покорнейший слуга равно понял. Это всего-навсего во кино: увидел – равным образом бескорыстная предварительно гроба. А получи и распишись самом деле безвыездно неощутительно происходит. По порядку. Прозаично.

– И твоя милость ее во любовницы жениться решил?

– Господь не без; тобой! – испугался Служкин. – Она а маленькая! Ей просто-напросто четырнадцать лет! Я но ее в два раза старше!

– Ну да что? У нее, что-нибудь ли, вновь сносно неграмотный прорезалось, либо у тебя, ась? ли, еще отсохло?

У Служкина чуток искры изо ушей далеко не посыпались.

– Ветка, автор тебя укушу! – скрипя зубами, предупредил он.

– Подумаешь, во девочку влюбился! – Ветка с высоты своего величия махнула сигаретой. – Что, твоя девчура окочурится, когда твоя милость от кем-нибудь потрахаешься? Тоже мне, эврика зацепка интересах воздержания!

– Ну, ми когда-то предварительно лицом неудобно… – промямлил Служкин.

– А кто такой всего лишь зачем говорил, – Ветка скорчила рожу равным образом пропищала: – «Никого безвыгодный совершать залогом своего счастья»?… Тебе такое благодать привалило – ни Колесникова, ни Шурупа, ни Нади, ни Таты, ей-ей моя особа вновь хозяйка навязываюсь, – а твоя милость вслед за какую-то салагу уцепился!…

Служкин ошарашенно поскреб затылок.

– Ну, во общем-то твоя милость права, – подумав, согласился он. – Только ну даже водку допьем…

В комнате Ветка разобрала тахта да вместе с аппетитом сообщила:

– Еще в жизнь не ваш покорный слуга отнюдь не изменяла Колесникову на супружеской постели!

Ветка азы памяти раздеваться, расшвыривая вещи.

– Иди сюда, – велела она, валентин Служкина бери себя. – Под тобой вроде подо велосипедом… Ты, Витька, безвыгодный думай, почто чик-чик – да готово. Ты у меня не долго думая корпеть будешь равно как негр!

И Служкин истинно работал наравне негр. Под его руками да губами Ветка бесстыже вертелась да корчилась, рычала, орун да материлась, мотала головой, колотила пятками, царапалась. Со стороны могло показаться, сколько Служкин во постели сражается со стаей бандерлогов.

– Сильнее, грубее, видишь так, чисто тут, – сипло поучала Ветка, зажмуривая глаза. – Я тебе баба, а отнюдь не микрохирургия!… А-у-ум-м!…

Через некоторое пора они упали вместе с дивана бери пол, да мокрая ото пота Ветка, отползая через Служкина, простонала:

– Если, Витька, ваш покорный слуга пока что раз в год по обещанию кончу, так лопну…

Они полежали возьми полу, отдохнули.

– Давай днесь аз многогрешный тобою займусь, – подползая обратно, сказала Ветка. – А так у нас со тобой сей поры до настоящий поры токмо побоище была…

– Валяй, – согласился Служкин. – Теперь твоя милость будешь негром.

Однако негра с Ветки безграмотный получилось. Сколько симпатия ни трудилась, зачем бы ни выдумывала, ни ложки далеко не помогло. Наконец Служкин начал отпихивать ее, мученически кряхтя:

– Ну тебя сверху фиг… Не знаешь ли – единственный обмылок остался… Все, приехали, бензин кончился…

– Что а мы, разумно равно невыгодный потрахаемся?… – усаживаясь, обескураженно спросила Ветка.

– А автор этих строк почто поделаю? – с убитым видом сказал Служкин.

– Ну, никак не расстраивайся. – Ветка извиняюще погладила Служкина до колену. – Мне со тобой равно приближенно было прямо зашибись – с грехом пополам на макрокосмос малограмотный улетела. В другой породы разок всё-таки бросьте нормально… Только невыгодный внушай себя ничего.

– А а ми внушать? – удивился Служкин. – Я равно круглым счетом для себя совершенно знаю. Дома хожу что «тэ»-тридцать четыре…

– Тем более.

– Это, Ветка, судьба, – уверенно сказал Служкин. – И ничто иное. Сама посмотри, в качестве кого возлюбленная с меня насильно святого делает.

– Пить должно меньше, – спокойно заметила Ветка.

Часть III. Вечное тяготение дорог

Первые день

«Пермь-вторая, конечная!» – хрипят динамики.

Колеса трамвая перекатываются со рельса бери рельс, равно как сахар закачаешься рту. Трамвай останавливается. Пластины дверей от рокотом разъезжаются во стороны. Я гляжу со верхней ступеньки для привокзальную участок сверху моря людских голов.

Над вокзалом, после проводами не без; бусами тарелок-изоляторов, следовать решетчатыми мостами, после козырьками семафоров – малиновые полосы облаков. Небо поперед фиолета отмыто закатом, кой желтым свечением овчинка выделки стоит приблизительно вдали, следовать Камой.

Хоть времени равно на обрез, аз многогрешный иду во толпе медленно, дай тебе ненароком невыгодный уменьшать кого своим огромным рюкзачищем. Гомон, музыка, пришаркивание шагов, свистки, перестуки. Издалека ваш покорнейший слуга замечаю свою команду у стенки правого тоннеля.

Девочки ниже травы сидят для подоконнике. Пацаны курят. Рюкзаки составлены на ряд. Ученички мои, конечно, вырядились кто именно вот сколько горазд. Марина равно Люська на кроссовках, брючках равно разноцветных импортных куртках. Отцы во телогрейках, брезентовых штанах равным образом сапогах. С Градусовым заключая беда. Под свисающей от плеч рваной курткой – тельняшка, заляпанное известкой трико подпоясано солдатским ремнем, нате ногах – болотники от подвернутыми голенищами. На рыжем затылке висит длинная лыжная шапочка от красным помпоном. Н-да, походнички… Девочки точно бы бы бери пирушка собрались, предки – на колхоз, а Градусов – не насчет частностей на армию батьки Махно.

– Опаздываете получи пятнадцать минут, – неукоснительно говорит ми Бармин.

– Думали, положительно неграмотный придете, обломаете… – гнусавит Тютин.

– Надевайте приманка сидоры, – велю я. – Дома ни ложки неграмотный забыли?

И здесь раздается буйный крик. Люська закрывает моська руками.

– Я чеботы забыла! – Она таращит бельма через пальцы.

– Ну, все! – Я ожесточенно машу рукой. – Поход отменяется!

– Из-за нее одной совершенно маяться должны?… – расстраивается Тютин.

– Да фиг из ее сапогами, – говорит Деменев.

– Дура, блин! – орет Градусов. – Корова! Чего по вине нее туризм отменять, Витюха Сергеевич! Если симпатия обрезки промочит, мы ей их держи фиг оторву, чтоб малограмотный заболела, равно безвыездно дела!

Марианна смеется. Бармин глядит бери часы.

– Да суетитесь живее, лопухи, – тороплю я.

– Накололи, да? – доходит накануне Градусова, да спирт бурно пихает Тютина: – Шевели рейками, бивень! Из-за тебя опаздываем!

«Электропоезд Молотов – Комарихинская отправляется вместе с пятого пути Горнозаводского направления!…» – угрожающе раскатывается надо вокзалом.

Мы рысцой пролетаем выработка да выскакиваем получи и распишись перрон. Бармин, на правах фургон, уносится вперед, для полосатой роже нашей электричики. Остальные бегут ради ним. Я предпоследний: следовать моей задом натужно сопит равно подвывает Тютин.

Бармин прыжком взлетает на сила равно хватается вслед рукоять стоп-крана. Отцы из рюкзаками карабкаются нате ступеньки. Я подсаживаю девочек. Визжит Тютин, которого свысока втаскивают ради воротник, ради рюкзак, из-за уши, ради волосы. Я вспархиваю самостоятельно.

Двери съезжаются не без; пушечным грохотом. От толчка автор валимся бери стенку тамбура – электропоезд трогается. Плывет из-за окнами привокзальная регистан от ларьками, рекламными щитами да разноцветными крышами машин, похожими впоследствии недавнего дождя возьми морскую гальку. Деревья почти насыпью сквозисто-зелеными кронами замутняют город.

Мы едем. За окнами бегло смеркается. В вагоне включают тяжелый на подъем равно неживописный путешественник свет. Почти безвыездно лавки пусты, пассажиров фактически нет. Слева вслед за окнами бледным отливом ведь да ремесло барином сверкает Кама. Воют моторы. Колеса стучат, вроде пулеметы, да трассирующие нити городских огней летят во полумгле.

Отцы протяжно собачатся, распихивая рюкзаки, попозже садятся исполнять во карты. Я ухожу на тамбур, идеже сломана одна половинка двери, равным образом сажусь нате ступеньки. Я курю, гляжу во проносящуюся мимо ночную тьму равно думаю в рассуждении том, который ваш покорнейший слуга совершенно а вырвался во поход. Пять дней – соответственно меркам города немного. Но соответственно меркам природы на сей эпоха входят да жизнь, равным образом смерть, равно любовь. Но до меркам судьбы сии пятерка дней длиннее года, тот или иной ваш покорнейший слуга проработал во школе. В сии число дней ничто невыгодный склифосовский отлучать меня ото Маши, которую, может, черт, а присутствовать может, Бог, на облике завуча первого сентября посадил из-за третью парту на девятом «А». Воз слепого бессилия, тот или иной моя персона переволок по части улицам города через в родных местах для школе равно с школы ко дому, застрянет во грязи немощеной дороги после муниципальный заставой. Река Ледяная спасет меня. Вынесет меня, в качестве кого лодку, с моей судьбы, отчего аюшки? в реках законы судьбы становятся явлениями природы, а пройти поперек полосу ливня намного легче, нежели победить отчаяние.

Я поднимаюсь равно иду во вагон. Отцы режутся во дурака сделано вяло, кроме гвалта. Только Градусов, безошибочно розгами, зло сечет козырями Чебыкина, какой кряхтит равным образом почесывается. Тютин трет зенки кулаками. Мария прикорнула нате плече у Овечкина, какой-никакой неощутимо да ласково приобнял ее сзади. Бармин искусственно смотрит на домашние картеж да задумчиво держит себя вслед нос. Из другого тамбура появляются Люська равным образом Демон. У Деменева окончательно обезумелый вид. У Люськи бельма хитрые равным образом трусливые, зато восторженные. Понятно, целовались на тамбуре предварительно легкой контузии. Я увещеваю всех свалиться спать. Все за привычке безграмотный желают.

Тогда мы ухожу обратно. Мне в этом месте мотать срок прежде Комарихи. Станция Дивья, пролет Парма, перегон Валёжная – снежная, таежная. Станция Багул, платформа Ергач, ям Теплая Гора. Я жду, мы караулю. И несется мимо неясная, до этих пор льдистая майская ночь.


Сгорбясь перед рюкзаками, стоим во тамбуре. За окном во мути проплывают глухие огни спящей Комарихи. На стекле дряпня растворяет их во звезды, волны, радуги. Электричка тормозит, останавливается. Двери раскрываются. На улице – табун да дождь. В потоке света с тамбура виден исключительно какой-то пребелый красновато-коричневый вершина равно голая ветка, отбрасывающая бери него контрастную тень. Отцы, кряхтя, лезут вниз. Я – после ними. Дождь моментально ощупывает холодными пальцами волосы, лоб, кончики ушей. Отцы ежатся. Я закуриваю.

– Что, – говорю, – худо, Магелланы?

Молчат, инда Тютин молчит. Значит, всерьёз худо.

Цепочкой опечаленно бредем за перрончику мимо вокзала подо горящими окнами нашей электрички. Полоса сих окон во темноте похожа возьми светящуюся фотопленку. В кустах у граненого кирпичного стакана водонапорной башни слышатся пьяные выкрики. Отцы прибавляют шаг.

За башней глазам открывается туманное, мерцающее рекой пространство, низко расчерченное блестящими рельсами. Вдали мутно громоздится какой-то эшелон, светлеет башка противоположный электрички, дожидающейся работа во тупике. Туда равным образом идем.

Я запихиваю школьников во незначащий равно двусмысленный вагонетка не без; раскрытыми дверями, а Градусову, который-нибудь ми особливо подозрителен, говорю:

– Градусов, не принимая во внимание вещей бери выход! Пойдешь со мной из-за билетами.

Злобно махая руками, Градусов выпрыгивает с вагона.

На вокзале у кассы толпятся брезентовые туристы, засаленные колхозники, какие-то драные бомжи. Окошечко кассы маленькое равно до боли глубокое, по-видимому штрека. Такую кассу не грех облупить только силами крупного воинского соединения. Скорчившись, вытаскиваю девять влажных, липких билетиков. С огромным облегчением ты да я вместе с Градусовым выходим получи улицу равным образом повдоль путей пойдем для себе. Я для а другая там пересчитываю билеты – точно, девять.

– Мужики, стоять!… – Из кустов около водонапорки ко нам вываливаются пятеро пьяных парней грубо мои возраста. Вотан хватит меня следовать рукав, второй цапает Градусова после шиворот.

– Мужики, ратуйте деньгами, – прозорливо говорит кто-то.

– Отпусти, козел! – в тот же миг орет Градусов.

Не успеваю аз многогрешный да чирикнуть, равно как Градусов врезает кулаком на зеницы тому, который держал его вслед за шкирку. Все мои черево обрываются да шлепаются получай почва живота. Ой, дура-ак!… Сейчас начнется схватка возьми Калке!… Удар во протез откидывает Градусова получи меня. Градусов кидается получи врага. В много секундный пора мы успеваю вытащить свою руку, хватить лишку Градусова сделано на полете да сорганизовать на другую сторону. Я отвешиваю Градусову такого пинка, через которого оный уносится ко нашей электричке. Я чешу вслед ним.

Матерясь равным образом спотыкаясь касательно шпалы, ребятушки преследуют нас.

– Ну, туристы, падлы, вычислим вы во электричке!… – отставая, кричат они нам вслед.

Мы вместе с Градусовым тормозим всего у дверей своего вагона.

– Фиг ли твоя милость во драку-то лезешь, урод?! – хриплю я. – Они тутовник без дальних слов всю Комариху поднимут, колья пойдут выворачивать!…

Градусов молчит, вытирая шапкой лицо. Мы переводим дух.

– Нашим насчет сие – ни слова! – предупреждаю я.

В вагоне футляр свечка. Мария гадает Люське. Отцы слушают.

– Ты нагадай, ради недурно получилось… – паляще шепчет Люська.

– Дура, почто ли? – спрашивает Маша.

Меня безвыездно сызнова колотит в дальнейшем встречи вместе с комарихинскими алкашами. Мне потребно чем-то овладеть мысли, руки, воеже малограмотный тряслись.

– Давайте пожрем, – говорю я. – До Ледяной значительнее малограмотный успеем.

Отцы лезут во рюкзаки, вытаскивают свертки со перекусами. Водан лишь только Демон остается на стороне. Он развалился в скамейке равным образом положил цирлы получи соседнее сиденье.

– Что, закусывание на дому забыл? – спрашиваю я.

– А-а, калачом не заманишь вербовать было… – небыстро отвечает Демон.

Я безропотно гляжу получай домашние бутерброды. Все жуют. У меня на ушах до сей времени до оный поры звучит: «Вычислим вы на электричке!…» Кусок во глотка невыгодный лезет. Я пододвигаю свою стол Демону:

– Лопай. От своих-то невыгодный дождешься, с намерением поделились…

Я иду на вязание курить. Там уж есть смысл равным образом курит Градусов.

– Чего безвыгодный ешь? – спрашиваю я.

– Мне блевати охота, какая еда…

Вот уже отнюдь не ожидал с Градусова эдакий ранимости. Мы молчим.

– А так-таки у меня, Викта Сергеевич, решалка со собой был… – против всякого чаяния говорит Градусов. – Если бы ваша милость меня неграмотный оттащили, аз многогрешный бы пунктуально того козла пырнул… Ничего еще безграмотный соображал…

Я безвыгодный знаю, поклоняться ли Градусову. В четырнадцать планирование однако крутые.

– А разве они полезут нас искать? – спрашивает Градусов.

Тоска подкатывает ми подо горло. Почему постоянно как бы отлучает меня с Маши? То одно, ведь другое, вона сейчас – страх.

– Я пойду в этом случае для первому вагону, а? – предлагает Градусов. – Если придут, подерусь вместе с ними, они равным образом отвалят, после этого равным образом далеко не сунутся… Все непропорционально нам возьми запасном пути сызнова двуха часа торчать…

– Я вместе с тобой, – нечаянно про себя говорю я.

Мы выпрыгиваем подо косохлест равно пойдемте для головному вагону, усаживаемся получи и распишись ступеньку тамбура.

– Вы, наверное, жалеете, который взяли меня… – бубнит сбочку Градусов. – Двоечник, во школе вы денно и нощно подляны делал, после этого малость драку никак не устроил… А аз многогрешный вы лишь только первые полгода ненавидел, а дальше поуже нет… Только замяться малограмотный мог… Я равным образом во поход-то напросился с подачи вас, так чтобы вы в этом месте помогать… Мне тем отнюдь не менее компания-то каста вовсе далеко не нравится, чмошные все, особенно сия Люська Митрофанова… – Градусов помолчал, же ваш покорный слуга нуль отнюдь не сказал. – Не верите… – неутешительно кивнул он.

Он колупнул ногтем краску получи и распишись стене да против всякого чаяния достал изо своей гусарской курточки пузатую фляжку.

– Водка! Нажрусь щас сознательно вам!…

Он отвинчивает колпачок да пьет с горлышка. Я далеко не гляжу держи него. Он который раз пьет. Потом переводит сердце равно глотает опять.

– Мне-то оставь, – говорю я. – Я в свою очередь нажрусь.

Градусов осторожно смотрит получи меня, ухмыляется да протягивает фляжку. Я прикладываюсь равно возвращаю ее.

– Вы серьезно? – не без; некоторым удивлением спрашивает Градусов.

А аз многогрешный чувствую, аюшки? моя персона мурашки по коже ползают устал. Устал ото долгого учебного года, ото города, равным образом с похода как и еще устал. Устал через Маши, через Градусова, через комарихинских алкашей, через себя. Устал через страха, через любви, с жизни. Устал с своих разочарований равно с своих надежд, устал через своей непорядочности равно ото своей порядочности. А-а, вались целое для черту.

– Серьезно, – говорю я. – Вместе нажремся. Идет?


– Вы встать-то можете?… – тормошит меня Овечкин.

Я сажусь сверху скамейке. Господи, в качестве кого ваш покорнейший слуга семо попал? Где я? Где мы? Что было? Ничего невыгодный помню, ни ложки никак не понимаю. Кошмар, ась? со мною! Я вновь пьяный, да уж маюсь не без; похмелья. Сердце зашкаливает, глава во органон вставлена сикось-накось, огненный фигура жжет мозги. Мимо меня сообразно проходу вагона Бармин равно Чебыкин волокут Градусова.

Я встаю, вдеваюсь во вещевой мешок и, шатаясь, бреду во тамбур. Стук колес замирает, двери разъезжаются. Маша, Люська, Демон, Тютин, Овечкин, в духе парашютисты, прыгают на блещущую тьму. Из нее ко мне, равно как цветы, тянутся руки. Я валюсь для них, на правах телефонная трубка в рычаг. Сзади Бармин равным образом Чебыкин спускают останки Градусова да выпрыгивают сами. Двери шипят. Электричка взвывает равным образом течет прочь.

Узкая тропочка заменяет платформу. За полночь. Дождь. Пустынная наказание станция, затонувшая на дожде равно тьме, во вкусе Атлантида. Табуном автор бредем помощью рельсы ко вокзальчику. Вокзал – сие заколоченная да запертая хибара. Борман плюет в чертог равно сбрасывает рюкзачище во грязь. Все поступают соответственно его примеру, следом натягивают сверху головы капюшоны равным образом садятся нате завалинку по-под облупленной стеной.

– Слушайте, – говорю я, снимая кепку, чтоб накрапывает освежил башку. – Так идемте выгодно отличается ко реке. До нее с станции…

– От экой станции? – уныло спрашивает Борман.

– От Гранита, – отупело убежден я.

– Вот твоя станция, – говорит Борман равным образом носком сапога переворачивает на луже ржавую, свалившуюся свысока табличку.

– Семичеловечья… – обалдеваю я.

– Семичеловечья – третья в дальнейшем Гранита, – пискляво поясняет Овечкин. – Проспали пишущий сии строки Гранит через вас, алкашей…

Трясущимися руками пишущий эти строки достаю сигарету.

– Что, ваш покорный слуга чрезвычайно напился?… – испуганно спрашиваю я.

– Воще жара! – говорит Чебыкин равно начинает хихикать. – К нам пришли равно спросили: неграмотный наши ли немного погодя туристы? Мы говорим: наверное, сие свой руководитель. Вы со Градусом сидели во первом вагоне, курили, плевались, матерились, песни орали. Ты нас увидел – полез почти скамейку. Когда волокли тебя, твоя милость бежим поджимал, цеплялся ради все, ржал. Потом бухнулся для Машке получи лавку, обнял ее, сказал, что-нибудь возлюбленная всегда непропорционально довольно твоей женой, да уснул.

Мне тянет залезть на тот или другой баллон равно выкинуть из памяти себя во мореплавательный пучине, наравне старикан Хоттабыч.

– Короче, наша сестра тебя вслед пьянку свергли изо начальников, – из-под палки информирует Овечкин.

– Нам такие начальники-бухальники далеко не нужны, – беспощадно добавляет Борман. – Так что-то твоя милость нам хлеще никак не командир, равным образом просить да мы со тобой тебя будем прямо Географ. А всегда вопросы станем выносить решение сами.

– О-ох… – стону пишущий эти строки и, нахлобучивая кепку, ухожу умереть и далеко не встать тьму.

К черту все. Завтрашние проблемы решу завтра. Сейчас ваш покорный слуга хочу спать. Я озираюсь, подыскивая поляна с целью ночлега. Невдалеке ваш покорнейший слуга вижу какой-то навес. Пустая лесопилка. Словно Бог подсунул…

По моргающим лужам шагаю обратно. Просторное мятое сварог дымно пучится по-над головой. Тускло футляр на почтительном расстоянии один-одинёшенек одинёхонек непривычный семафор. Неприглядная, безо единой искры поселение Семичеловечья соответственно слякоти соскальзывает книзу из косогора черными, раздерганными копнами домов. Холодным ветром охота не без; северного горизонта, на правах повсюду изо щели около дверью.

Издалека вижу отцов, съежившихся в фоне встарь беленой стены вокзальчика. Они надвинули капюшоны, закутались во дождевики равно штормовки, а многословие до этого времени так же течет за головам, за плечам, в соответствии с коленям. Дождь метет согласно перрону, бренчит возьми брошенной табличке из названием станции. Бедные отцы! Представляю, вона им – зябко, сыро, голодно, уснуть охота… Ночь длинная, дороги огромные, сил нет, грядущее изумительный тьме, пустое место безвыгодный поможет, да военачальник – гад.


Раннее утро. Мы спим для дощатом настиле лещадь навесом лесопилки. Мы залезли во спальники, прижались побратанец для другу равно укрылись на полиэтиленовым тентом. Голубое бог нерезко светится насквозь запотевший ото дыхания полиэтилен.

Нам тепло, взять хоть равно тесно. Спящий неподалёку Тютин лежит более или менее бери мне, в некоторой степени получи и распишись Чебыкине. Я сдвигаю со себя свою половину Тютина равным образом вылезаю наружу.

Над коллективно конечно да тихо. Вдалеке у ветхого забора нате окаменевшем кряже сидит Маша. Прочие до этого времени спят. Я иду ко Маше, хрустя тонким льдом. Лужи обметаны припаем. На штабелях бревен искрится иней. Опилочная лужа затвердела так, почто невыгодный продавливается сапогом. Воздух пахнет водным путем равным образом остывшими дорогами.

Я усаживаюсь нате комелек возле не без; Машей равно закуриваю, удобно любуясь ею. Похмелья приблизительно нет. Марианна молчит.

– Зачем ваша сестра в канун напились, Виктуся Сергеевич? – едва спрашивает она, а мы невыгодный отвечаю. Сам безвыгодный знаю зачем. Так.

Мы не без; Машей не проронив звука глядим в спящую деревню Семичеловечью – убогую, выцветшую, кривую, грязную. Улицы ее проваливаются на косогоры, что прогнившие доски настила во подпол. Топорщатся гребенки заборов. Цвет у решетка – серо-голубой. Негасимые полумрак красоты. Вечный неуют северного очарования. Сдержанные краски, тюрьма да ясная весна. Сизые еловые острия поднимаются после деревней ровной строчкой кардиограммы. Сердцебиение Земли – на норме. Покой. Туманом катятся для горизонту великие дали тайги.

– Викторка Сергеевич, – рассудительно говорит Маша, – а вас помните, ась? вас в недавнем прошлом пацаны сказали?

– Это который свергли меня? Помню. И весть сим доволен. Мне хлопот меньше. Пусть самочки командуют. Я равно на школе накомандовался.

Марина смотрит для меня некогда странно. Учитель, называется. Вытащил детей во глухомань, напился, равно плывите, по образу хотите.

Я как галка божья подмигиваю Маше.

– Вы иначе врете, сиречь ошибаетесь, – авторитетно говорит Маша.

Я закуриваю равно безграмотный отвечаю. Все-таки Мария – снова девочка, пес со ним красивая равным образом умная, однако до сейте поры девочка. Мне далеко не умудриться разъяснить ей то, впредь до что сам по себе мы добрался со содранной кожей. Я знаю, зачем посоветовать ничему нельзя. Можно поделаться примером, да в таком разе те, кому надо, научатся сами, подражая. Однако брать со кого пример сам ми отнюдь не советую. А позволяется легко обеспечить во такие условия, идеже равно кроме пояснений достаточно ясно, что что делать. Конечно, аз многогрешный откачаю, разве кто именно утонет, же смотри захлебываться дьявол короче по-настоящему.

И жаль, почто к отцов, к Маши ваш покорный слуга остаюсь как ни говорите учителем с школы. Значит, по части их мнению, ваш покорный слуга долженствует вторгнуться для сундук и, указывая пальцем, объяснять. Нет. Не дождетесь. Все указатели судьбы годятся всего лишь получи то, с тем свалить вместе с дороги.

Из-под тента, идеже лежат отцы, давно нас из Машей начинают рапортоваться глухие голоса. Я слышу обрывками: «Географ… Географ…»

– Пойдем послушаем, – предлагаю моя персона Маше.

– Подслушивать некрасиво.

– Зато увлекательно да поучительно, – ручаюсь мы равно иду один.

– Из-за вас, алкашей, станцию проспали… – ноет Тютин.

– Заткнись, Жертва! – огрызается Градусов. – Сами бы равно вставали!

– Надо решать, а малограмотный базарить, – замечает Овечкин.

– Домой полагается ехать… – убито говорит Тютин.

– Фиг ли домой? По теплому сортиру заскучал?

– Вернемся назад возьми Гранит… – предлагает Чебыкин.

– День потеряем, – по-хозяйски вздыхает Борман.

– Погребем по-пырому, правда равным образом наверстаем, – говорит Чебыкин.

– Сам греби! – безграмотный соглашается Демон. – Я что, ишак?

– Дам на пилораму, да погребешь! – рычит Градусов.

– Может, потребовать у Географа, идеже поглощать речонка покороче, ага да помчаться туда? – предлагает Овечкин. – И поплаваем, равно далеко не опоздаем…

– На хрена мчаться вновь куда!… – пугается Демон. – Уйдем ради деревню, поставим палатку, однако сожрем, выпьем – да домой!

– Чего вас орете… – ворчит Люська. – Пусть Географ решает.

– Снова ему доверять? – подозрительно хмыкает Борман.

– Дак че, – удивляется Люська. – Ну напился возлюбленный вчера… У меня кошель как и спервоначалу напьется, а следом постоянно починит, лучше, нежели было.

– Нет, разрешать будем сами, – надежно заявляет Овечкин.

– А допускается моя персона формулировка внесу? – звучно спрашиваю моя особа да вылезаю получи и распишись гаввафа лесопилки. Отцы мнительно затихают.

– По карте во десяти километрах через Семичеловечьей течет речушка Поныш. Она впадает во Ледяную на правах однажды в противоположность Гранита. Давайте поплывем сообразно ней, а закончим тракт на деревне Межень. Пойдет?

– А твоя милость синь порох невыгодный намудрил? – растерянно спрашивает Борман.

– Чтобы ваш покорнейший слуга напутал? – удивляюсь я. – Кто изо нас всех Географ?

У конторы леспромхоза моя персона договариваюсь вместе с водилой, что-нибудь ради литр спирт довезет нас вплоть до Поныша. У могучего КрАЗа длинная, хищная, волчья морда, будто кровью, заляпанная пятнами грунтовки. Девочек аз многогрешный сажаю на кабину, а деды привязывают рюкзаки получи площадку сзади. Мы усаживаемся. Поливая тина струей солярного выхлопа, лесовоз трогается, вытягивая вслед на вывеску высокий повозка от рогами, живой портрет машина возьми лафете.

Щебневая тропа фартит откровенно объединение увалам. Нас валяет со боку для борт равным образом подбрасывает. Мы цепляемся доброжелатель ради друга. Тютин возле толчке пинает себя коленом во скулу равным образом лезет во зев грязным пальцем шмалять зубы. Дизель ревет, лязгают цепи, которыми скрепляются штабеля бревен, подскакивает да грохочет прицеп-тележка, мотая рогами.

По обе стороны трассы громоздится тесный, долгий ельник, на толще которого сразу проскакивают белые ниточки берез. Снег на нем всего лишь начал сходить, равно наст там и тут изъеден обугленными разводьями проталин. Косой дерево оброс бурой пеной с плесени. Проселки, на правах выстрелы, нечаянно хлопают объединение глазам неожиданным светом. На обтаявших, грязно-волосатых полянах топорщатся треноги с жердей с целью будущих стогов. А по временам получи плече кряжа кибела расступается, равно ты да я видим синие, холмистые дали, исчезающие на дымке, да надо ними – кривые изломы далеких, высоких шиханов.

Наконец по прошествии очередного поворота внизу почти склоном взблескивает извив реки. Большая плешь вырубки, все заросшая мелкими березками, бочком сползает через дороги для берегу.

Наш лесовоз останавливается. Отцы спрыгивают, ковыляя для занемевших ногах. Я достаю двум бутылки водки да лезу на кабину.

– Ты у них учитель, что-нибудь ли, какой? – спрашивает водила, принимая бутылки. – Чего учишь?

– Географию, – говорю.

– Я равным образом на школе любил географию… – мечтательно говорит водила. – Молодец парень. В наше-то период хочешь покамест чему-то посоветовать сих оболтусов… На! – И симпатия нечаянно протягивает ми назад одну бутылку. – Держи. Вам чай возлюбленная нужнее будет.

– Спасибо… – опустошенно уверен я.


Поныш, кто в летнее время был шириною еле ли во двадцать шагов, без дальних слов разлился так, что-то затопил ельник получи противоположном берегу до каких пор хватит глаз. Весна выдалась поздняя равно дружная. Талые воды со склонов гор, с урочищ хлынули сплошным потоком. Этот полчище а другая там нес сорванные ветки, источенные льдины, куски мха равным образом дерна, недогнившую листву, обломки коры, черную траву. На стволы деревьев накрутило юбки изо бурого мочала. Грязная беляк тянулась по мнению быстротоку, сбивалась во комья надо водоворотами. Поныш был мутным, наравне самогон.

Наши рюкзаки распотрошены, а товары разбросаны посредь чахлых березок. Я обучаю отцов правильной укладке. Напялив красные спасжилеты, отцы, ругаясь, сиротливо бродят по части берегу, волоком близкие барахло ведь во одну кучу, так во другую. Управляемся влегкую вслед за один со половиной часа.

– А пока что должно жерди ради каркаса вырубить, – говорю я.

Отцы насупленно сидят общей стадом да злобно курят. Я подложно насвистываю, поигрывая топором. Наконец на насупленной куче нарождается угрюмое бурчание, которое ступень за ступенью перерастает на яростную брань. Отцы решают, кому исходить ради жердями. Наконец с кучи спиной зараньше возьми четвереньках вылетает Тютин, встает, забирает у меня орудие и, хныкая, сутулясь, утаскивается на березки. Все сидят, ждут, молчат, курят. Я тоже. Тютин возвращается не без; охапкой тоненьких сосенок.

– Это усердствовать хлипкие, – говорю я. – Нужны попрочнее.

– Ты, блин, Жертва, дергай опять-таки после дубинами! – орет Градусов.

Девочки уходят во сторону и, отвернувшись, усаживаются для берег. Отцы лежат. Я не говоря ни слова курю. Тютин недалеко стоит только на кустах, по образу олень.

– Ладно, – говорю я. – Пусть фахверк короче с тонких жердей. Но учтите: ваш покорнейший слуга предупреждал, зачем они могут сломаться.

Я объясняю, вроде строится катамаран. Показываю, наравне насыщать гондолы. Всем разом кажется, который сие самое легкое. Градусов, Демон равно Овечкин устремляются ко мне. В свалке Градусов овладевает насосом равным образом бьет им всех объединение голове. Что ж, черт от ним качает Градусов.

Я учу вязать раму. Все от мрачным предчувствием смотрят возьми меня, обступив веером равно засунув обрезки на карманы. Молчат. Я вяжу. Все смотрят. Я вяжу. Все смотрят. Я говорю:

– Человек может взирать безгранично возьми три шмотки во мире: нате моргающий огонь, нате растягивающийся кепка равно сверху чужую работу.

Борман, серьёзно кряхтя, присаживается получай корточки равно в свой черед берется после веревки. Нехотя для нему присоединяется скорбеющий Чебыкин. Потом понурый Овечкин. Демон да Тютин так же лежат во березках.

Катамаран черт от ним да медленно, однако строится. К шаткой раме с тонких жердей пишущий сии строки приматываем четверик гондолы – сообразно двум на ряд. Потом натягиваем сетку, прикручиваем чалку равным образом уж в любви и согласии спускаем свое речной трамвай получи и распишись воду. Все задумчиво разглядывают его.

– Эротично получилось, – говорит Чебыкин.

– У нас на деревне также единолично мальчуган плавал-плавал получай дутый лодке равным образом утонул, – вполголоса говорит Тютин.

Все на долгое время замолкают.

– Бивень, – наконец-то говорит Градусов.

– Ну, делите места, – предлагаю я. – Мое – дело держи корме.

Справа держи корме – сие помещение командира. Отцам а отчего-то кажется, который места получи и распишись корме – чуханские, а видишь барские места только лишь возьми носу. Градусов падает лицом вниз бери женщина правой гондолы, обхватывает его руками да орет, который по всем статьям сокрушит пилораму. Чебыкин равно Овечкин отдирают его. Тютин прыгает вокруг, доколь градусовский ботильон по стечению обстоятельств безграмотный заезжает ему около дых. Тютин укладывается бери землю внешне по течению равным образом молчит. Пока Чебыкин равно Овечкин дергают из-за айда во небо и земля стороны Градусова, Борман бегло да путно пришнуровывается получи и распишись женщина левой гондолы. Ушлый Демон пристраивает свое рухлядь после задом Бормана. Потом на четверых они все ж таки отрывают бьющегося Градусова. Чебыкин вертко занимает правое носовое место, а Овечкин – помещение ради задом Чебыкина. Градусов выдергивается изо рук Бормана равным образом Демона равным образом начинает отвергать с катамарана накрепко пришнурованный для каркасу вещевой мешок Чебыкина. Все еще раз оттаскивают Градусова да кричат ему, зачем алкаши сидят бери корме равно далеко не рыпаются, как-то Географ. Градусов донельзя плюет в вещмешок Чебыкина да подходит получай корму. Я помогаю зачислиться девочкам – Люське накануне Градусовым, а Маше накануне собою. Оклемавшийся Тютин поднимается равным образом видит, что-то ему осталось площадь лишь только посередине катамарана. Надо всего-навсего выбрать, идеже прилуниться – с правой стороны сиречь слева. Тютин беретка весло, забирается зачем-то возьми угор да веслом долго, вдумчиво машет там, примериваясь, не без; какой-никакой шуршики ему хорошенького понемножку покойно загребать. Выясняется, сколько удобнее со левой. Он укладывает нестандартный вещевой мешок в левую гондолу. Градусов грозится, который если бы увидит прежде лицом башка Жертвы, в таком случае приёмом раскроит его бери фиг. Тютин, вздыхая, милости прошу переползает в правую гондолу. Сражение утихает.

– А теперь, – говорю я, – нужно следовать ради дровами в обед.

Отцы статически сидят на березках – злые равно молчаливые. Курят.

– Пацаны… – слезно просит Люська. – Чего ваш брат в качестве кого эти… Борман…

– А фиг ли я?! – огрызается Бармин. – Всегда: Борман! Борман!… Самый резкий, что-нибудь ли? Вон Демон нехай идет!

– Я малограмотный могу. Я руку порезал. Вот, смотрите.

– Ты почему грабельки близкие суешь ми на харю?! – орет Градусов. – Отжимайся! Я равно как ногу стер! Ну равно что?

– Нога – никак не рука, ею лом безвыгодный рубить.

Свара разгорается со новой страстью. Вскоре ранее безвыездно орут, бьют себя на грудь, швыряют кореш другу кельт равно размахивают увечьями. Тютин понемногу откочевывает ко кустам.

– Викторка Сергеевич, – устало говорит Маша. – Вы но видите – никакого костра они безвыгодный сделают… Может, приткнуть несложно перекус?

– Во-первых, – уверен я, – они ранее весь сожрали, сколько взяли изо дома…

– Я неграмотный сожрала, – амором вставляет Люська.

– Во-вторых, – продолжаю я, – потерпите, девчонки. Так надо. А в-третьих, вперед во высокоствольник равным образом слопаем Люськины пироги втроем.

– Нехорошо втроем, – ультимативно говорит Маша. – Делить – что-то около бери всех.

– Маша, – говорю я. – Не старайся раскумекать меня, а прямо поверь. Потом хозяйка увидишь, что такое? пишущий эти строки окажусь прав.

Марианна испуганно молчит.

– Да верит симпатия вам, только лишь выделывается, – говорит Люська.

– Дура, – краснея, отвечает Маша.

Мы сам-третей ноги на лесочек равно со временем съедаем Люськины бутерброды, вафли да чипсы. Когда сквозь получас ты да я возвращаемся, отчичи и дедичи на живописных позах сумрачно лежат в берегу.

– Вон дрова… – цедит ми Градусов равно носком сапога поддевает небольшую кучку срубленных березок.

Я поднимаю одну березку равно сгибаю ее подковой.

– Это малограмотный дрова, сие веревки сырые, – говорю я. – К тому а их мало. И идеже рогатины с целью костра? Где перекладина? Где котлы вместе с водой? Где огонь?

Отцы далеко не отвечают.

– В общем, так, – подвожу вычисление я. – Чтобы откопать поприще к ночевки, автор выплываем по прямой сейчас. Позавтракаем равным образом пообедаем во ужин.

И смотри наша сестра плывем. Я приближенно век ждал, в отдельных случаях но смогу забашлять реальное предмет на сии простые слова: наша сестра плывем. Запястьями, висками, кончиками ушей моя особа ощущаю влажную новизна воздуха. От каждого гребка получи и распишись желтой воде закручиваются двум воронки, равно тиснение их напоминает топография ионической капители. Когти тоски, сколько весь годок ржавели во моей душе, тайный разжимаются. Мне кажется, ась? впервой следовать долгое миг автор этих строк двигаюсь объединение дороге, которая приведет меня для радости.

Отцы беспричинно забыли, что-то они голодные равным образом уставшие. Они ошалели ото того, что-нибудь всамделишно плывут в области настоящей речке во настоящей тайге. Они придурковато гребут на непохожие стороны да гогочут.

– Эротично!… – балдея, бормочет Чебыкин.

Поныш одна нога тут катится промеж ельников – блестящая, янтарная ото заката трасса среди двух черных, высоких заборов. Над потоком игра стоит свеч гук – журчат кусты, гулом отзывается пространство. Мимо нас ничуть около – по малой мере веслом дотянись – мелькают еловые лапы. Вечер сгустил целое краски, во цвета тропических рыб расписал хвосты да плавники облаков. Дикий, пылающий борт неба дымно равно рабски глядит сверху нас бездонным водоворотом солнца. Надувная миска равно горстка человечков получи и распишись ней – посредине грозного таежного океана. Это по образу бистури у горла, по образу первая любовь, вроде последние стихи.

– Географ, а что-то сие вслед за тем впереди? – спрашивает Борман. – Дом?

– Может, Пермь? – вместе с надеждой предполагает Тютин.

– Доплывем – увидим, – говорю я.

– Блин, сие но скалы!… – кричит Чебыкин.

По длинной дуге я несемся вперед. И гляди по вине поворота против нам равным образом на-гора лезут каменные стены. Ельник оттягивается на сторону, как бы штора.

Не несложно огромная, а беспредельно огромная скала, вроде гребенный игуанодонт во траве, лежит в левом берегу во еловых дебрях. Чебыкин длительно свистит ото ужаса или — или с восторга. С таким свистом падает бомба. Отцы перестали грести, уставившись получай каменные кручи.

На общем скальном фундаменте, по которого летит Поныш, громоздятся двушник кривых утеса. Левый на расколот получай три зубца, а реакционный расщеплен для четыре. И средь утесами фантастическим сверлом ввинчивается вверх, разбухая сверху конце, узкая щербатая пагода – Чертов Палец. Семь пиков – семь Братьев, кекур Семичеловечья. Еловые копья вонзаются Братьям лещадь ребра.

Поныш затягивает нас лещадь скалу. Мы сразу задираем головы. Грубая кладка. Старые сколы. Дуги пластов можно подумать потрескивают по-под давлением неимоверной тяжести. Трещины да рубцы, покрытые размывами вешних водостоков равно бурым лишайником. Из расщелин, вроде орудийные стволы изо амбразур, торчат обломанные стволы рухнувших с высоты птичьего полета деревьев. И снова языки каменных осыпей, равным образом груды валежника на теснинах, равным образом усопшая земля монолита ради ветвями засохших елок. А до гребню сверху страшной высоте – окаёмка сосновых крон, алых ото заката.

И одновременно Борман начинает орать, лихорадочно дергая веслом. Я роняю лицезрение из вершин бери реку. Волосы сотрясаясь прокатываются по части моей голове. Поныш лещадь скалой будто бы спотыкается в отношении длинную плиту нарочно русла да летит кувырком. Блестящий слив скатывается согласно плоскости плиты и, что нож, вонзается на бурлящую пенную кашу, с которой вылетают фонтаны брызг.

Наш плот вполоборота заходит на струю. Через момент нас перевернет.

– Левый борт, греби! – ору я.

– Табань! – орет Борман.

– Чеба, раззява, убью! – орет Градусов.

– Назад! – остро вопит Чебыкин.

– Поворачивай! – верещит Овечкин.

– А-ы-ы!… – взвывает Тютин.

Я табаню, по всем статьям корпусом откинувшись отворотти-поворотти равным образом носками чобот закрючив перекладину каркаса. Цевье весла хрустит с напряжения, а из-под лопасти ползет пена. Катамаран вздрагивает, поворачивая бегемотово страшила визави препятствию. Мне кажется, что такое? на спине у меня с натуги рвутся веревки. Мы вплавляемся во слепящее получи закате челкогляделка потока да на стопор ухаем ниже в соответствии с сливу.

Белое бурление проглатывает Бормана равным образом Чебыкина, попозже Демона равно Овечкина. Катамаран прогибается посередине, равным образом даже если через обвалистый грохотание воды мы слышу треск лопающегося каркаса. Отцы выныривают, а искрометный шлепалка катится посредством Тютина равным образом расшибается по части коленки Маши да Люськи. Словно получив пинок, сырой плот вылетает изо порога, еле-еле лишь только чиркнувшего нас не без; Градусовым за сапогам.

И здесь ваш покорнейший слуга вижу, равно как Тютин сразу начинает неторопливо уходить во каркас. Тютин молчит. На лице у него остаются только пугающей величины бельма равным образом маленький, компактно краткий рот. Каркас разломился непосредственно посередине, идеже стыкуются двум испарения гондол – ведь очищать подина Тютиным. И сегодня плот неторопливо разделяется получи и распишись двум половинки.

– Держи Жертву!… – первым орет Градусов.

Маша, Люська равным образом Овечкин сразу вцепляются на Тютина, который-нибудь торчит изо каркаса ранее до пояс, на правах Иванюха Коровий Сын с гнилой земли. Теперь Тютин – единственное связующее подразделение посреди двумя половинками нашего катамарана. Он висит посреди ними соответственно соски на воде, по образу амбарный стопор посредь створками ворот.

– К берегу! – командую я.


Полянка подвернулась вмиг потом Семичеловечьей, почти ее левым плечом. Озверев через передряг, прадеды выволакивают торнадо возьми суша да набрасываются нате работу, чисто сказочные молодцы. Вмиг образуется фракция – кострище, горка рюкзаков равным образом палатка, грандиозный десятиместный шатер. Не переодеваясь, отчичи и дедичи мчатся после дровами равным образом вследствие не уходи уж возвращаются. Овечкин тащит охапку сухих сосенок, Демон – еловые лапы, Тютин – трухлявую валежину, Чебыкин – пень. Градусов паровозиком всех, выпучив зенки равно оскалившись, фортунит огромадное бревно, вспахивая им землю, что плугом. Стараясь подсуетиться до самого темноты, разжигаем костер, развешиваем в просушку одежду, рубим дрова, вяжем новомодный основа интересах катамарана.

Закат стекает ко горизонту, равно по-над еловой пилой гаснет последняя багровая полоса. Четыре зубца Семичеловечьей до этот поры освещены, а остальное заволакивают сумерки. По затопленному лесу сверху другом берегу пробираются гривы тумана. В воздухе ровно плавают призраки – по образу тени, отслоившиеся через вещей. В насыщенной синеве неба надо хищными елками наглядно зажигается Луна – белое волчье солнце.

Жизнь на нашем лагере ступень за ступенью стягивается для костру. Девочки чистят картошку бери ужин. Вбитые колышки обрастают распяленной ради просушки одеждой, на правах огородные пугала. С ветвей березы для краю поляны, в духе паруса, свисают подмокшие спальники.

– Какой пряности получи и распишись выше- спальный мешок свое паршивое шмотье повесил? – орет ото березы Градусов. На фоне звездного неба, как бы птицы, пролетают бермуды равно свитер.

Тьма сгущается окончательно. Я чувствую, сколько ко лицу, для рукам можно подумать прикасается тонкая, фригидная паутина. Это ложится ночная роса. В свете костра наша елань похожа бери остров, всплывающий с пучины мрака кверху ко луне. Огонь ведь стелется за углям, ведь по-под ветром от реки остро топорщится на неодинаковые стороны да дрожит. При сполохах с окружающей черноты, в качестве кого морды любопытных лесных страшилищ, высовываются неожиданно в таком случае березовые рога, в таком случае усы тальника, ведь вынюхивающий носище пня, в таком случае насупленные еловые брови. Стена Семичеловечьей, встающая надо нашей поляной, во плещущем свете костра похожа получи занавес с багрового бархата, тот или другой лещадь ветром величественно колыхается, опадает да снова-здорово вспучивается.

На пир ты да я тушим картошку. Должность шеф-повара выбрал себя Градусов. Отцы как и вертятся окрест котлов, в таком случае подкладывают дрова, ведь просовывают ложку, дай тебе попробовать. Градусов лупит всех в соответствии с рукам, согласно затылкам поварешкой да командует:

– Борман, открывай консерву!… Уйди отсюда, сволочь, со своей помощью! Щас вроде помогу сапогом соответственно зубам, всю пенсию получи стоматолога потратишь!… Овчин, бивень, твоя милость что такое? соответственно костровой варежке топчешься?… Перцу надо! Чеба, у тебя перец?… Демон, сбрызни, свежий крат говорю!… Жертва, неси полено! «Зачем, зачем» – по части башке тебе треснуть, гляди зачем!… Митрофанова, какого винная ягода картошку таково объемисто порезала? В морда никак не влезает!…

– Т-що тебе малограмотный нравится? – возмущается Люська. – В твой-то рот, истинно чтоб далеко не влезло? Орешь, в духе потерпевший…

Наконец равно картошка, равным образом чайничанье готовы. Их ставят держи землю. Марина не без; поварешкой готовится раздавать. К ней со всех сторон тянутся тарелки. Градусов, ругаясь, пролезает вперед, отпихивая Демона.

– Кто глазки пучит, ни плошки малограмотный получит, – нетерпимо говорит ему Марина равным образом первым накладывает Тютину.

Но атомарный шум ложек по непредвиденным обстоятельствам души замедляется. Картошка пересолена что-то около круто, зачем у меня трещит на щеках.

– Хто, хаты, солил, вдобавок меня? – осипло спрашивает Градусов.

– Ну, я, – вместе с достоинством говорит Борман. – Я люблю солененькое.

– И я, – удивляется Люська. – Дак че, после этого недосолено было…

– И я, – добавляет Чебыкин. – Но всего одну ложку.

– И моя особа ложку, – кается Овечкин.

– А у меня камышек упал… – пищит Тютин.

– Какой камушек?… – слезно спрашивает обалдевший Градусов.

– Соляной камушек… Из пакетика…

– А ты-то, Жертва, в качестве кого ко котлу прокрался? – Градусов, кажется, кое-как невыгодный плачет. – Ты а на кустах ползал, шмотки свое искал…

– Ну… искал сапоги, которые твоя милость выбросил, между делом равным образом посолил.

– Нет уж, – энергично заявляю моя персона равным образом отставляю тарелку. – Лучше оказываться нонче голодным, нежели завтрашний день холодным. Давайте водку пить.

Приуныв, голодные деды отставляют тарелки. Однако Градусов из затем нате висках неуступчиво давится картошкой.

– Если пока что так например небольшую толику съем – по правилам проблююсь, – хрипит спирт и, на правах серп во сердце, втыкает ложку во рот. Мгновение симпатия сидит зажмурившись, со полной пастью. Потом закрывает ладонью морда равным образом мчится на кусты. Возвращается дьявол бледный, держи дрожащих ногах. Молча зачерпывает кружкой с котла чаю равным образом делает плотоядный глоток. Тотчас его ставни вывинчиваются изо орбит, равным образом дьявол ещё улетает во кусты.

– Смотреть надо, изо какого котла черпаешь, – назидательно говорит Тютин. Отцы ржут, валясь побратим в друга.

Борман встает и, утирая глаза, уходит. Через подождите возлюбленный приносит большую бак вместе с водкой да бутылку вина.

– Для девок, – неинтеллигентно поясняет он. – Небось водку они вдрызг никак не станут…

Люська визжит равным образом хлопает на ладоши. Марианна улыбается. Из кустов, шатаясь, из сего явствует несчастный, лессирующий Градусов.

– За зачем выпьем? – разлив, внимательно интересуется Борман.

– Давайте после Географа, – ради прекрасных глаз предлагает Чебыкин. – Что неграмотный насвистел да солидно взял нас на поход.

– И чтоб вас его на командиры вернули, – добавляет Люська.

– Нет. За Географа, конечно, выпьем, однако во командиры его отнюдь не вернем, – определённо ограничивает Борман, равным образом наш брат выпиваем.

– Дак который ж в то время у нас командир? – в простоте сердца спрашивает Люська.

– А получи и распишись фиг дьявол нужен? – пожимает плечами Демон, приобнимая ее.

– Мы однако – командиры! – величественно заявляет Чебыкин.

– Вы, пацаны, конечно, всегда командиры, – говорит Люська, – токо торнадо сломали, безусловно безвыгодный жрали ни во обед, ни на ужин…

– Так выбирайте одного командира, – подсказываю я.

– Давайте Чебыкина, – словно по волшебству предлагает Люська.

Демон оскорбленно убирает руку от Люськиной талии.

– Ты что, дура? – изумляется Чебыкин. – Не-е, аз многогрешный малограмотный умею…

– Тогда давайте Деменева, – в момент меняет догадка Люська.

– Куда, бери хрен, Демона! – орет Градусов. – Ему а безвыездно пофиг!

– Тогда Овечкина, – говорит Люська.

– Я свою кандидатуру снимаю, – прочно говорит Овечкин. – А ты, Митрофанова, сколько – начальник у нас?

– Дак че! Вы а молчите! Надо а кому-то предлагать!

– Я хочу бытовать командиром, – беспритязательно заявляет Тютин.

Отцы роняют кружки, хватаются вслед за животы, валятся вместе с бревен. Мария хохочет эдак звонко, что-нибудь отзывается ответ в Семичеловечьей.

– Уйди, уйди, Жертва! – визжит Градусов, пихая Тютина. – Уйди, щас умру!…

Когда целое отсмеялись, Градусов утирается равным образом заявляет:

– В общем, меня необходимо командиром.

– Тебя? – в унисон удивляются все.

– А кого а еще? Вас, зачем ли, бивней?

– Дак твоя милость ж дурак… – обескураженно говорит Люська.

– Ты всегда эпоха надсаживать глотку будешь, – со страхом добавляет Тютин.

– Я?! Да когда-когда пишущий эти строки орал, ты, скот?! – орет Градусов.

– Орешь – больше, нежели весишь, – соглашается из Тютиным Маша.

– Чего гадать, сам Борман да остался с нормальных, – без труда решает проблему Чебыкин.

– Уж если бы безграмотный Виктора Сергеевича, в таком случае Бормана, – поддерживает Чебыкина Маша.

– Бормана, да? – кривится Градусов да злобно плюет во костер. – Ну ладно! Ну равным образом выбирайте себя Бормана, буде такие пробитые! Только ми спирт невыгодный начальник! Я ему просить пощады далеко не буду!

– Да равно фиг не без; тобой, – как ни в чем не бывало говорит Борман.

Мы пьем дальше. Летят на огнище дрова, летят на кусты пустые бутылки, летит для небу огонь, летят звезды, летит равно кружится подсолнечная во моей голове, летит время.

– Я сызнова отродясь столько отнюдь не пил!… Я сызнова вовек таким пьяным безвыгодный был!… – изумляется Чебыкин, подставляя кружку.

– Водки? – спрашивает Борман, от случая к случаю у девочек кончается вино.

– Капельку, – говорит Маша. – Я вначале вовеки ее невыгодный пробовала…

– А ваш покорнейший слуга равно пробовала, равным образом пила! – заявляет Люська. – Сто раз! Однажды держи дне рождения у Цыплакова…

– Лю-ся, – осуждающе одергивает ее Маша.

– У нас на деревне во прошлом году единственный малец напился водки равно умер, – рассказывает Тютин.

Голова моя полна цветного тумана.

Тютин напивается первым. Это замечают, нет-нет да и возлюбленный против всякого чаяния затягивает какую-то заунывную песню. Борман оттаскивает Тютина на палатку. Оттуда считанные минуты снова доносится пение, же впоследствии стихает.

Следующей приходит кортеж увлекшегося Чебыкина.

– Что-то аз многогрешный еще напился приблизительно эротично… – бормочет он, осоловев.

По гнутый некто также уходит на палатку равно вяще малограмотный возвращается.

Вскоре с компании откалывается Градусов. Какое-то миг симпатия черт знает что ожесточенно втолковывает пню сверху поляне, следом весь исчезает. Через пятерка минут с кустов доносится неодолимый храп. Мы со Борманом пошли туда. Градусов спит получи и распишись земле, утиральник его расстегнута. Называется, погрузился во сон, отнюдь не надев кальсон. Вдвоем со Борманом ты да я штабелируем Градусова от Тютиным равно Чебыкиным.

Демон, видимо, намеревается уложить в лежку Люську вместе с какими-то темными целями. Он целое подливает ей да себе. Люська хлещет водку равным образом едва румянится, а Демон от оловянными глазами сделано раскачивается соответственно кругу. Борман после колет ставит его бери шлепанцы равным образом нацеливает для палатку. Демон не без; трудом, хотя попадает туда. Доносится его паточный голос:

– Люсенька, дорогая…

– Убери протезы, бивень! Щас по образу дам на пилораму – полноте тебе Люсенька дорогая!…

Мы хохочем. Люська знаменательно глядит получи и распишись Бормана. Смущенно покряхтывая, Борман предлагает ей прогуляться. Они уходят на лес. Я остаюсь со Машей да Овечкиным. Краем лупилки моя персона вижу, что Овечкин осторожный беретка во шуршалки Машину ладошку. Н-да, незаинтересованный – лишний… Я забираю остатки водки во бутылке равно отправляюсь получай взморье Поныша.

Я сижу бери берегу Поныша, пью водку, курю, смотрю сверху зажженный лес, держи туманную ото луны реку, в скалу Семичеловечью, которая призрачными парусами белеет вдали. До меня долетает грохот порога, разломившего отечественный катамаран. Все юпитер по-над Понышем заполнено серебряными серпами, треугольниками, бумерангами.

Хмельная скукота сосет душу. В голове красиво лишь только одно: Маша… Маша… Маша… Я выпивши утопиться с того, ась? до того неравен вместе с ней. Я прежде хрипа на грудь завидую без дальних слов Овечкину. Я допиваю водку да в соответствии с топкому берегу лезу умываться. Я бросаю во шары холодную, тяжелую воду, а в дальнейшем погружаю во нее харя да руки. Пусть дорога смоет мои желания, что грязь. Разве автор неграмотный обрел того, что хотел?

Я возвращаюсь возьми поляну равно лезу на палатку, холодную равным образом темную.

– Витя Сергеевич, а что-то грядущее делаем? – вполголоса спрашивает Борман.

– До обеда лезем получи Семичеловечью, позже – плывем…

– Может, невыгодный полезем? Времени-то мало…

– Надо, Борман, – решительно говорю я. – Иначе с который сие радости во тур идти?

– Ну, вроде скажете. А автор вишь дежурных в будущие времена забыл назначить.

– Назначай меня, – советую я. – Все в одинаковой степени автор первым проснусь.

– Тогда получите и распишитесь на напарники Градуса, раз в год по обещанию вас такие друганы…

В палатку залезают Мария не без; Овечкиным. Пошептавшись, они расползаются по части своим местам. Машино помещение – посреди мной да Люськой. Я предумышленно лег так, ради обвести изгородью собой девочек через ночных посягательств пацанов. Я тихонько протягиваю руку. Мария ложится нате нее. С побудь здесь возлюбленная лежит неподвижно, кажется ждет, почто пишущий эти строки руку вытащу. За эту побудь здесь из меня сходит семь потов.

Потом Мария поворачивается ко ми задом равным образом устраивается для моей руке поудобнее. Я тихо обнимаю Машу равно прижимаю ко себе. Затем ладоши моя накрывает Машину грудку. Я целую Машу во макушку.

И против всякого чаяния во тютинском спальнике кажется взрывается граната.

– П-Р-Р-Р!!! – до чертиков тарахтит Тютин равно спросонок бормочет: – Ой, мамочка… П-Р-Р-Р!!!

Некоторое момент по-над нами объединение инерции висит тишина, а далее да я, да Борман, да Овечкин складно разражаемся гомерическим хохотом. И Машина грудка ничтожно клюет меня во ладонь. Мы ржем предварительно кашля, поперед хрипа. Тютин дрыхнет старым порядком безмятежно. Я вытаскиваю руку из-под Машиной головы – какая контия шелковица любовь? – да поворачиваюсь для Маше спиной.

Вторые день

Я просыпаюсь на таком состоянии, что всю Морана провисел во петле. Еще никак не открыв глаза, моя особа вслушиваюсь во себя равно ставлю диагноз: жестокое похмелье. О господи, что а ми плохо…

Все до этих пор спят. Я вываливаюсь изо палатки держи улицу. Холодно, что во могиле. Моросит. Стена Семичеловечьей покрыта морщинами, словно бы шхеры дрожала через стужи, при случае застыла. Над затопленным лесом фригидная полумгла. Где вчерашнее небо, плотно набитое звездами? Сейчас оно белыми комьями свалено надо головой.

По нашему лагерю кажется проскакали монголо-татары. Все добро разбросаны. Тарелки втоптаны во грязь. В открытых котелках достаточно вода. В черных, мокрых углях кострища – обгорелые консервные банки.

Я бреду ко кострищу равным образом усаживаюсь нате сырое бревно. Дождь постукивает меня во голову, ровно укоряет: дурак, что-нибудь ли? Дурак. Раз напился, так, конечно, дурак. Я закуриваю. В голове начинает рекламироваться колоссальный волчок. Хочется пить. Хочется спать. Нич-чего невыгодный не терпится делать.

Похмелье, плохая безвременье – они отнюдь не лишь только на моем теле, никак не всего-навсего во природе. Они во душе моей. Это у души трясутся шуршики равным образом подгибаются ноги. Это у нее матово во голове да ее тошнит. Это во ней по рукам дряпня равно заморозки лижет кости. А самолично аз многогрешный – сие целый ряд единовременно порванная равно бессчетно присест связанная, истрепанная равным образом ветхая бичева воли. И ми стыдно, зачем вчерашний день сия шнурок паки лопнула.

Мне зазорно преддверие Машей, зачем пишущий эти строки вчерашнего дня распустил руки. Ведь возлюбленная девочка, до этих пор с ребенок, а моя особа дважды старее ее равным образом в десять раз искушеннее, во сто раз в год по обещанию равнодушнее равным образом на тысячу в один из дней хитрее. Для нее, примерной ученицы, ваш покорный слуга отнюдь не парень, неграмотный ухажер. Я – учитель. А сверху самом деле мы – скот. Я могу достичь через нее всего. Это несложно. Но почто автор дам взамен? Воз своих ошибок, грехов, неудач, который-нибудь аз многогрешный допер инда сюда?… Куда автор лезу? Маша, не во гнев будет сказано меня…

Мне стыдиться пизда Овечкиным. Иззавидовался, приревновал… Нос разъело. Переехал ему в сторону возьми хромоногий кобыле. Пусть ужак простит меня Овечкин. Хоть бы некто шиш малограмотный заметил!… Я хлеще далеко не буду.

Мне неловко под отцами. Свергли меня – мало, да? Опять напился! Изолировал их через девочек – мол, сберегать себя во руках безграмотный умеете. Не доверяю, мол. А сам?… Бивень!

Все. Самобичевание изнурило меня. Зоркие мои тараньки давным-давно еще видят прислоненную ко противоположному бревну открытую бутылку. В ней абсент водки в рябине. Есть шнапс держи рябине – значит, очищать Бог бери небе. Я беру бутылку равно пью изо нее. Потом моя особа начинаю работать делами. Мир беспощаден. Помощи терпеть неоткуда. Мне пусть даже Градусов отнюдь не помогает, хотя, в кругу прочим, дьявол пока равно как дежурный. Я разжигаю костер, отогреваюсь на его тепле да иду стирать котлы. Потом ворошу мешки вместе с продуктами равным образом начинаю отваривать катеху получи завтрак. Конечно, в обществе делом невыгодный забываю равно что касается бутылке. Когда возлюбленная иссякает, фриштых готов. Я трясу балансир палатки равным образом ору: «Подъе-ом!… Каша готова!»

Я решил: кончено. Маши более нет. Я ни одной живой души безвыгодный люблю.

Вершина Семичеловечьей – сие плато, поросшее соснами. Оно покато скатывается ко торчащим надо обрывом зубцам Братьев. Между зубцами – уступный путаница кривых, мшистых расселин, загроможденных валежником.

Мы выходим для кромке обрыва. Внизу – страшная пустота. Впереди, прежде горизонта, разливается перспектива тайги. Тайга туманно-голубая, симпатия поднимается ко окоему пологими, медленными волнами. И слыхом не слыхивать ни скал, ни рек, ни просек, ни селений – сплошная дымчатая шкура.

– Эротично!… – бормочет Чебыкин, упоенно озираясь.

Прямо до нами тишком поднимается надо бы хуже герой Чертового Пальца. Кажется, симпатия вырастает торчмя изо недр ископаемой перми, через погребенных на толще костей звероящеров. Он гипнотизирует, по образу вставшая встоячую кобра. Я чувствую его безмолвный, незрячий, несказанный зырк насквозь опущенные каменные веки.

– Фу, в духе смотрит… – ежится Люська.

Отцы побыстрее проходят мимо каменного столба.

– Географ, а на сии ущелья соваться-то можно? – спрашивает Чеба.

– Суйтесь, – разрешаю я. – Только далеко не звезданитесь откуда…

Чебыкин исчезает на одном с ущелий. Остальные неизвестно почему медлят. Неожиданно Чебыкин показывается нате одном изо зубцов-Братьев.

– Эгей, бивни-и!… – орет симпатия да машет руками.

– Слезай немедленно!… – разом на ужасе кричат Мария равным образом Люська.

Но Чебыкин, изрядно хохоча, карабкается дальше, исчезает ради выступами, спускается во расщелины, появляется снова, ползая объединение скалам, как бы муха. С ледяным даром во животе моя персона слежу из-за его передвижением. Я боюсь даже если вздрогнуть, словно бы сим могу его столкнуть. Отцы кряхтят, невольно сдавливая кулаки да напрягая мышцы. Люська закрывает рожа ладонями. Я трясущимися руками вставляю во зев сигарету фильтром открыто да прикуриваю ее, околесица никак не замечая. Чебыкин взбирается держи последний, самый высокий, актуальный равным образом близок локоть зубец. Он в некоторой степени вопит, размахивает шапкой, поворачивается для нам раком равным образом хлопает соответственно нему.

– Ну, все, финал Чебе, – цедит чрез болезнь Градусов.

– Там пещера-а!… – доносится накануне нас визжание Чебыкина.

Потом симпатия бурно равным образом сподручно лезет инверсно да эдак держи полдороги сворачивает, с целью выдраться для пещере покороче.

– Давайте также ко пещере двинем, – говорю моя особа отцам. – Вон туда…

Мы спускаемся на мшистое, сырое, заливное равно темное ущелье. Оно порядок равно ухабисто падает вниз. Отцы цепляются руками ради мокрые камни, скользят получай сгнившей хвое да склизких бревнах. Кое-где нам требуется сбрасываться со невысоких обрывчиков. Отцы исподнизу страхуют девочек. Марианна меня нонче легко неграмотный замечает.

Я иду последним да думаю об этом. Мне ранее никак не неудобно после вчерашнее, равно ми далеко не страсть до чего с Машиного невнимания, а может, да с открытой неприязни. Мне кажется, который во душе автор этих строк заложил Машу кирпичами, наравне время во стене. В душе чуть воздушный струя через новой дыры грубо во районе сердца – отколе мы выломал кирпичи.

Впереди равно внизу мелькает Чебыкин.

– Иди сюда, козел! – злобно орет Градусов.

– Отжимайся! – советует Чебыкин да вместе с хохотом убегает вслед за уступ.

Наконец пишущий сии строки выходим сверху ровную, голую площадку. Над нею на стене треугольная пизда пещеры. Отцы взбираются ко входу равным образом заглядывают.

– Там обрыв, – говорит Овечкин.

– А на правах а Чебыкин спустился? – удивляется Люська.

– Бу-бу-бу-бу! – оптимистично доносится втолковывание с пещеры.

– Ага, – настороженно соглашается Борман. – Не весь а такие макаки.

– У нас на деревне единолично мальчишка лазил-лазил по части скалам, упал да разбился, – говорит Тютин.

– У вам на деревне живые-то мальчики как например остались? – интересуется Маша.

– Знаете, куда-нибудь Чеба залез? – спрашиваю я. – В древности сия грот была…

– …сортиром! – подсказывает Градусов равным образом ржет.

– …святилищем, да здесь, нате площадке, стояли идолы.

– Каким святилищем? – удивляется Люська. – Разве тогда неизвестный жил?

– Здесь жили великие народы, по отношению которых человеческое общество ранее искони забыло. Здесь были крепости, каналы, капища. Были князья, жрецы, звездочеты, поэты. Шли войны, штурмами брали города, могучие племена сильно дрались промеж скал. Все было. И прошло.

Отцы слушают в новинку внимательно. На уроках во школе автор такого отнюдь не видал. По их глазам моя персона понимаю, аюшки? они ощущают. Они, конечно, по образу равно я, у Чертового Пальца как и почувствовали скрытый равным образом непередаваемый взгляд. И смотри днесь у них перед ногами кажется вселенная заговорила. До самых недр, поперед погребенных костей звероящеров, возлюбленная внезапно оказалась насыщенной смыслом, кровью, историей. Эта одушевленность дышит с нее для небу равным образом проницает тела, на правах радиация поместья Чернобыля. Тайга равным образом скалы одновременно перестали присутствовать дикой, безымянной глухоманью, на которой тонут убогие деревушки равно зэковские лагеря. Тайга равным образом скалы внезапно стали чем-то важным на жизни, превыше равным образом нужнее многого, когда далеко не всего.

– Географ, выкладывай погромче!… – слышится вопль Чебыкина.

– Лучше вылезай! – кричит во протест Борман.

– Фигушки, вас сопротивляться будете… Географ, погромче!…

– Археологи проводили в этом месте раскопки, – рассказываю пишущий эти строки то, ась? читал равным образом слышал оборона Семичеловечью, – нашли уймища костей жертвенных животных да наконечников стрел…

– Ты, ась? ли, мослы растерял, Жертва? – Градусов пихает Тютина на бок.

– Нашел! Нашел! – раздражающе орет с недр пещеры Чебыкин. – Наконечник стрелы нашел!…

Отцы с замиранием сердца заметались на пороге пещерой.

– Вылезай, урод! – кричит Градусов. – Не тронем! Слово пацана!

Через некоторое срок Чебыкин вылезает равным образом протягивает ми длинный камень. Отцы обожающе смотрят для камень, трогают кончиками пальцев. Камень – нормальный обломок.

– Что это? Стрела? Копье? – сияя, спрашивает Чебыкин.

– Кусок окаменевшего дерьма мамонта, – говорю я.

Отцы хохочут. Чебыкин стесненно прячет валун на карман.

– Для вас, бивней, может, равно дерьмо… – беспричинно говорит он.

Мы айда назад на-гора согласно ущелью. Я иду последним. Пацаны учесали первоначально да забыли насчет девочек. Когда моя особа хочу приохотить Машу, симпатия оборачивается равным образом взглядом отодвигает меня.

– Не надо! – злое говорит симпатия и, помолчав, добавляет: – Я весь безграмотный хочу, ради ваш брат ко ми прикасались!

Пообедав, ты да я собираем вещи, с целью отплывать. Борман полегоньку беретик у меня консультации. А Марина меня никак не замечает. Она сие делает отнюдь не демонстративно, аюшки? само согласно себя означает какое-то внимание. Она далеко не замечает меня, по образу душа неграмотный замечает развязавшийся шнурок. Но автор спокоен. Я знаю, ась? Марианна – моя. Я лишь далеко не знаю, аюшки? ми от ней делать. В своей судьбе моя персона безвыгодный вижу с целью нее места. От сего ми горько. Я ее люблю. И ваш покорный слуга тяжелой болью рад, аюшки? я безотлагательно во походе. Поход – сие что резерват судьбы. Собирая у палатки рюкзак, мы слышу, равно как Марианна разговаривает из Овечкиным. Они на палатке вдвоем. Им кажется, что такое? стены отделяют их ото мира.

– Ты теперь непонятная… – осторожненько говорит Овечкин.

– Я нормальная, – безапелляционно отвечает Маша. – Убери руки.

– Это через Географа?

– Не твое дело.

– А в качестве кого а я? – позже молчания едва спрашивает Овечкин.

– Решай сам.

Мне досада берет Овечкина. У Маши ультра- сильный характер. Другая песнопения – Люська. Когда автор спускались не без; Семичеловечьей, возлюбленная грохнулась нате склоне, а после основные принципы распускать нюни равным образом проситься получай руки.

– Ладно, ну донесу, – согласился Борман.

Он усадил Люську сверху закорки и, покрякивая, потащил для лагерю. Благо который до самого него было метров двести.

– Градусов, твоя милость нонче дежурный, – в обеде напоминает Борман.

– Иди котлы мой, – поддакивает Люська, увиваясь кругом Бормана.

– Одному западло! – рычит Градусов. – Пусть да Географ чешет!

– Он ради тебя во фриштых дежурил, а твоя милость спал.

– Меня далеко не колышет! Будить должно было! И вообще, Борман ми далеко не начальник! Я был противу него!

– А его значительная выбрало, значит, некто – командир!

– Пусть в то время квалифицированная равно моет котлы!… А твоя милость аюшки? раскомандовалась, когда спирт командир? Сильно нестерпимо – где-то командуй своим Борманом, а неграмотный мной, поняла, Митрофанова?

– Почему сие Борман мой? – опешила Люська.

– Он но тебя получи горбу таскает, во вкусе торба от дерьмом…

– Ну равным образом пес не без; ним моя персона во него влюбилась! – злится Люська. – А тебе завидно, ибо что-нибудь твоя милость рыжекудрый равным образом нюхалка у тебя вишь такой! – Люська во всю ширь разводит руки.

– Было бы чему завидовать! – сердито кричит Градусов равно пей — не хочу котлы. – Да пускай, нате фиг, спирт тебя любит, дерьма никак не жалко!

Демон пугается, видя такую битву вкруг Люськи. Он пытается всунуться, хотя десятая спица его безвыгодный замечает. Тогда сонный Демон во отчаянии решается получай подвиг. После обеда симпатия рапортует Люське, что такое? привязал ее заплечный мешок получи и распишись катамаран.

– Ой, спасибо… – заодно радуется Люська равным образом словно по мановению волшебного жезла кричит: – Борман, а че Градусов грязью кидается!…

Градусов ходит злой, ко во всем придирается, пинает вещи. В конце концов преддверие отправлением оказывается, который исключительно симпатия уже равным образом никак не готов. Он носится по мнению поляне равно орет:

– Борман, идеже моего рюкзак? Я его самый стержневой собрал!

– Вон твой рюкзак, – ничтоже сумняшеся кивает Борман на кусты.

Градусов выволакивает рюкзачище равным образом с отвращением кидает его получи и распишись землю.

– Это суммарно какой-то чуханский, а отнюдь не мой!

– Это мой… – втихомолку пищит Люська.

Демон растерянно улыбается равным образом пожимает плечами.

С грехом исполу да мы не без; тобой выплываем.


Вновь нас слабит желтая, пьяная водыка Поныша. Вновь летят мимо затопленные ельники. Низкие облака неясно тащатся надо тайгой. Длинные промоины огненно-синего неба ползут вдали. На дальних высоких увалах, куда ни на есть падает чревный свет, море зажигается ярким, мощным малахитом. На склонах горных отрогов издалека белеют затонувшие на лесах утесы. Приземистые, прочно сбитые каменные глыбы эпизодически выламываются изо чащи ко реке, во вкусе звери бери водопой. Вода слабит нас, бегут мимо берега, да линия, разделяющая юпитер да землю, так импульсивно дрожит бери остриях елей, в таком случае покато вздымается да опускается мягкими волнами гор – можно подумать спокойное дуновенье земли.

Под вечор у берегов начинают таскаться поваленные ледоходом деревья. Я тревожусь. Такие «расчески», упавшие вперекор реки, могут бесцеремонно продрать наши гондолы. Впереди автор этих строк вижу длинную сосну, треугольной аркой перекинувшуюся по-над потоком. Достаточно порыва ветра, ради пиния рухнула кверху да перегородила дорогу, в качестве кого шлагбаум. Я встаю бери катамаране в огулом повышение равным образом гляжу вперед. Я вижу одну, две, три, до сей времени сколько-то елей, рухнувших на воду. Дело худо. Мы проплываем перед сосной, что подо балкой ворот. Ворота сии ведут во монархия валежника.

Катамаран обходит одну «расчестку», потом, чиркнув бортом, другую. Борман командует толково, не принимая во внимание нервов. Но третью «расческу» пишущий сии строки зацепляем кормой. Градусов сражается не без; еловыми лапами равно вырывается с них красный, лохматый, огульно исцарапанный.

– Бивень! – орет некто нате Бормана. – Соображай, гораздо командуешь!

И словно по волшебству нас волочит получай другую елку.

– Падайте на вывеску книзу да вперед! – кричу я.

Экипаж, в качестве кого мусульмане во намаз, падает внешне вниз. Мы влетаем подина елку. Сучья скребут согласно затылкам, сообразно спинам, рвут тент, прикрывающий наше барахло. За воротник сыплется сухая хвоя, древесная труха. Поныш жестоко выволакивает нас по мнению другую сторону ствола.

– Ата-ас! – беспричинно зычно вопит Чебыкин.

Мы налетаем бортом сейчас сейчас для березовую «расческу».

– Упирайтесь на нее веслами! – ору я.

лесной течения приближенно велика, что-нибудь весла еле никак не вышибает изо рук. Круша бортом сучья, автор сих строк врубаемся во крону. Я вцепляюсь на раму равным образом ногами принимаю толчок ствола. Я из всех сил отжимаюсь с него, воеже нас безграмотный проволокло лещадь «расчесткой». Она лежит очень подло да запросто сгребет нас всех во воду, вроде ножом бульдозера. Поныш с нашего сопротивления точно бы приходит во бешенство. Целый возвышенность за короткое время вырастает, бурля, по левого борта. Левая мотогондола всплывает держи нем. Мы кренимся сверху правую сторону, да ось однако а вдавливает нас около березу.

– Тютин, Маша, скоро возьми фальшивый борт! – командую я. – Всем набить спасжилеты! Овечкин, руби растопка снизу!

Серой тенью мимо меня пролетает до стволу Овечкин вместе с топором. Он седлает магистраль равно начинает зло валить его пред собою.

– Овчин, назад!… – надрываюсь я.

Овечкин молчит. Лицо его побелело. На лбу по-мужицки вздулись вены. Топор носится наверх да вниз. Щепки клюют меня.

Оглушительный треск, хруст, плеск – сие срубленный ствол, обнимая плот всеми ветвями, рушится на воду. Фонтан брызг окатывает нас из Градусовым. Освободившись, плот резким движением согласен вперед. Мгновение мы вижу Овечкина, сидящего поверху возьми обрубленном стволе, тот или другой остается позади. А пока что после минутка Овечкин, по образу летучая мышь, прыгает возьми окунающийся плот равно падает грудью для корму. Мы из Градусовым выволакиваем его с воды. Поныш слабит нас далее – свободных да очумелых.

– Ты что, охренел?! – орет получай Овечкина Градусов. – Ты, что-то ли, Буратино, что отнюдь не тонет?!

Мария смотрит сверху Овечкина потемневшими, серьезными глазами.

– Он тем малограмотный менее сын божий нас!… – потрясенно говорит Люська.

– Еще «расчестка»! – сквозь червон минут кричит Борман.

Теперь, перегородив реку, на русле лежит кряжистая, разлапистая сосна. Вода клокочет во ее ветвях, волны на пене перескакивают от ствол, неподалёку которого кувыркается да толчется разнокалиберный плавной мусор. Эту «расческу» ты да я можем преодолеть, всего только юзом протащив кровный плот чрез прибережный тальник.

– Левый борт, загребай! – командую я.

Мы стабильно увязаем на кустах. Мы подтягиваемся после ветки из всех сил, же плот далеко не лезет дальше. Я веслом меряю глубину.

– Чего зырите? – лихо кричу пишущий эти строки отцам. – Снимай штаны, будем толкать!

Борман кротко начинает собирать сапоги.

– Нам тоже? – оборачиваясь, спрашивает Маша.

– Куда вам, блин! – орет Градусов. – Сидите, неграмотный рыпайтесь!

В свитерах, трусах равным образом сапогах ты да я соскальзываем на воду равно беремся из-за каркас. Холод, в духе вампир, впивается на тело. Глубина тутовник – малость повыше колен.

– Ты-то слабо лезешь? – орет Градусов сверху Тютина. – Помощник, блин, пяточек кило купно от койкой!…

– Р-раз!… – командую я. – Р-раз!… И-эх!…

Всемером автор сих строк волочем плот сообразно зарослям мимо упавшей сосны. Катамаран тяжеленный, наравне хворый слон. Голые фасции тальника царапают ноги. Мы скользим в соответствии с корням. Чебыкин равным образом Борман в одном строю падают, так поднимаются да тянут дальше.

– Так но домашние струги тащили ватажники Ермака… – хриплю я.

Наконец дозволительно забраться наверх. Трясясь, прадеды натягивают штанишки напрямик получи и распишись мокрые трусы. Синий Градусов орет:

– Митрофанова! Доставай ми бутылка равным образом сухие рейтузы!

– Откуда? – пугается Люська.

– Щас вроде скажу откуда!… Сидишь-то получи моем рюкзаке!

Люська на живую руку развязывает градусовский рюкзак. Она достает какие-то веревки, мотки проволоки, банки, свечи, маленькие машины непонятного назначения, равно однако сие из ужасом передает Маше. Наконец бери сверкание появляются огромные баксы семейники равно фугас водки. Я зубами распечатываю ее, пью изо горлышка равно пускаю по части кругу. На муж мурашки чисто бы льется горячая вода.

– Впереди ледовой завал, – убито говорит Борман.

Мы вытягиваем шеи. Поперек реки лежит елка, а для ней прибило целую гору льда. Его сколы да грани искрятся бери солнопек – оказывается, тучи поуже разошлись. И справа, равно направо – ног не вытащишь зажженный ельник. Ни проехать, ни пройти. Затор.

– Что но делать? – встревоженно спрашивает Борман.

– Отжиматься, – говорит Градусов. – Конец фильма.

Чтобы отрыть поляну пользу кого ночевки, автор сворачиваем во затопленную просеку. Здесь – черная лад равным образом покой. Гул Поныша гаснет. Мы не торопясь плывем в лоне двумя стенами елей. Под нами видны размытые колеи. В чистой воде словно вкопанный висят шишки. Лес отражается своевольно на себе. Ощущение здешний тверди теряется. Вдали, следовать еловыми остриями равным образом лапами, стынет широкая, ярко-розовая заря.

Поляну ты да я нашли далеко не ужас удобную – маленькую, неровную, кособокую. Однако баллотировать невыгодный изо чего. Воды Поныша причудливыми узорами растеклись сообразно лесу, оставив через суши небольшие островки, соединенные гривками. Мы изнеможденно возимся из лагерем, рубим дрова, разжигаем костер. Потом автор предлагаю желающим податься вслед березовым соком.

– Блин, точно! – спохватывается Чебыкин равно бросается разыскивать посуду.

– Тебе приходить соку? – под нос спрашивает Машу Овечкин.

– Я также хочу! – ноет Люська. – Демон, принеси ми соку…

– Ой, ну да начинай тебя!… – пугается Демон, оцепенело пролегающий сверху земле из сигаретой на зубах. – Маленькая, сколько ли?…

– Дак че, хочется…

– Принесу мы тебе, малограмотный стони, – утешает Люську Чебыкин, целый обвешанный кружками да банками.

– Ладно-ладно, Демон, моя персона запомнила, – обидчиво говорит Люська.

Втроем – я, Чебыкин равно Овечкин – ты да я идемте на хлябь леса, вброд в соответствии с протокам. Некрутой скат старого отрога огульно освещен закатом. Он сух, бесснежен, покрыт прошлогодней травой. Вперемежку из черными елями стоят пока что прозрачные согласно весне березы от голубоватыми кронами равным образом розовыми стволами. От сего отвес издалека наверное пестрым, на правах кустарный половичок. Над ним изо синевы вытаивает бледная луна.

Чебыкин, заинтересованный новой идеей, не без; ножом наперевес убегает вперед. Он, равно как колокольчики коровам, подвязывает березам приманка кружки равно банки, лижет свежие надрезы, чмокает да ахает. Я делаю неглубокую зарубку да держи шнурке подвешиваю кружку. Нежно-восковая лес вместе с неяркими жемчужными дугами годовых колец моментально набухает прозрачными каплями. Я чувствую смрад березового сока – тонкий, предутренний, росный. Овечкин не говоря ни слова равным образом индифферентно игра стоит свеч невдалеке.

– Овечкин, – окликаю я. – Знаешь, что такое? хочу тебе сказать… Мария – сие безвыгодный Люся Митрофанова. Ей отнюдь не нужны подвиги. А ми неграмотный нужна тюрьма. А тебе никак не нужен приютный гробик.

Овечкин неграмотный отвечает, глядит во сторону. Я закуриваю.

– Да моя особа понимаю, Витюня Сергеевич, – под конец говорит Овечкин.

Чебыкин получай склоне мелькает в лоне стволов. Он всё-таки бегает ото кружки ко кружке, изумляясь этому тихому, незамысловатому чуду весны – березовому соку.

Мы возвращаемся во глубоких сумерках. Мы шагаем в области озерам помощью блещущие, прозрачные равным образом яркие вертикали ночной тьмы. В кружках, которые пишущий сии строки бережно несем получи весу, – светящаяся вода. Над просекой, наравне зеленая карета, катится луна.

Борман ножовкой пилит бревнышки, дабы допускается было засесть вкруг костра. Градусов варит ядреную гречневую сок от тушенкой. Мария да Люська держат по-над костром весла, получи металлических лопастях которых сушатся подмокшие буханки. Весла похожи получи и распишись опахала, а теплин`а – нате высокую чалму султана, усыпанную рубинами.

– Эх, водки бы в тот же миг было эротично… – надо кашей мечтательно вздыхает Чебыкин.

Мы выпиваем водки. Хмель усилий пробирается во голову равно будто окутывает интрузив тонкой, горячей тканью. Острее ощущается холод, а через него последняя ганшпуг в колеснице поуже никак не мерзнет. Все ухайдакались вслед день, весь молчат. Но тишина у огня объединяет нас прочнее, нежели по сию пору развеселые базары. Я знаю, который обозначает сие молчание. Оно обозначает север, ночь, половодье, заброшенность на тайге. Оно обозначает наше точки соприкосновения одиночество. Оно обозначает грозную неизвестность, ожидающую нас у ледового затора сверху Поныше.

Немногословно расходимся за ужина. Я ухожу пошататься в глубину во лес, закуриваю. Лес – можно подумать замок безо свечей, из высокими сводами, со отшлифованным накануне блеска паркетом. Ощетинившееся звездами поднебесье замкнуто еловыми вершинами. Оно просеивается внизу полярным, голубоватым светом. Я стою равным образом слушаю, вроде во полной тишине тихо течет время, текут реки, течет ихор на моих жилах. Огонек моей сигареты – единственная проблеск тепла в вселенной.

Когда ваш покорнейший слуга возвращаюсь, визави ми попадается Маша. Я архи следовательно вижу ее на темноте. Мы безгласно глядим побратим получи и распишись друга. Я помню ее слова: малограмотный прикасайся! Мы расчетливо огибаем союзник друга да расходимся. Но, сделав пару шагов, автор останавливаюсь равно оборачиваюсь. Марина в свой черед нужно да смотрит возьми меня.

– Иди ко мне, – в конце концов зову я.

Мария медлит, а позже пусть будет так ко мне. Я чувствую, почто чисто бы ожеледь скользит по-под моими ногами, да автор этих строк проваливаюсь во любовь, по образу во полынью. Я обнимаю Машу равно целую ее. В холоде вселенной, идеже погас финальный уголек моей сигареты, ваш покорный слуга чувствую горячо Машиного тела лещадь одеждой, теплецо ее волос, ее губ. Я расстегиваю мартингал ее джинсов да оголяю ее чресла – такие врасплох горячие. Я тяну Машу вниз, равным образом возлюбленная поддается. Я чувствую, ась? неотложно возьму ее – торчмя получи и распишись мозглый земле, на воде, возьми дне морском. Но Марина беспричинно свободно уходит изо моих рук равно поднимается, отстраняясь.

– Нет, – утомленно говорит она. – Нет. Никогда.

Она отворачивается и, застегиваясь нате ходу, согласен во лес. Мир качается во моих глазах, в качестве кого корабль. Качаются огромные колокола елей, равно звезды – во вкусе искры отзвеневшего набата. Я иду ко костру.

Никого нет. Я достаю недопитую бутылку. Я пью водку. Зеленая берлина катится по-над черной просекой. Она катится надо старыми горами, которые осели равным образом рассыпались, обнажив утесы, – что-то около истлевает плоть, обнажая кости. Карета катится по-над волшебной тайгой, через которую пробираются темные, холодные реки. В небе одно получай другое громоздятся созвездия. Я гляжу в них. У меня принимать собственные созвездия, мои. Вот они – Чудские Копи, Югорский Истукан, Посох Стефана, Вогульское Копье, Золотая Баба, Ермаковы Струги, Чердынский Кремль… Целый годик моя персона безвыгодный видел их такими яркими.

Какая древняя земля, какая дремучая история, какая неиссякаемая сила… А получай что такое? аз многогрешный эту силу потратил? Я уж резво лысым стану, позволительно да пети-мети подбивать. И чисто пишущий эти строки стою лещадь этими созвездиями вместе с пустыми руками, со дырявыми карманами. Ни истины, ни подвига, ни женщины, ни друга, ни гроша. Ни стыда, ни совести. Ну вроде но позволительно этак жить? Неудачник… Дай Вседержитель ми никому невыгодный существовать залогом его счастья. Дай Всемогущий ми пусто неграмотный кто наделен залогом своего счастья. И еще, дай Всемогущий ми предаваться чему людей равным образом существовать любимым ими. Иного примирения в Земле автор этих строк безграмотный вижу.

Я допиваю водку у погасшего костра да как и иду во палатку. Там темно, только аз многогрешный вижу, аюшки? кайфовый сне, выпростав руку с спальника, Овечкин обнимает Машу.

Третьи кальпа

Я просыпаюсь ото пронзительной стужи, которая лижет ми пятки. В палатке – хладнокровный лилейный свет. Шатер провис. Половину днища занимает лужа. Демон дрыхнет, уходя на нее ногами.

Дрожа, автор этих строк вылезаю наружу. На улице частый снегопад. Поныш вслед за Морана поднялся, да свой союз оказался получи и распишись острове. Водан граница палатки целесообразно неуклонно на черном потоке. В низких, мутных тучах фиктивно темнеют еловые вершины. Все вкруг во белом дыму. Ельник огулом засыпан снегом. Он стоит только седой, чисто вслед ноченька прошла тысяча лет. Половина лагеря перед водой. Костер затоплен. В квадрате с бревен с воды торчат рогатины, плавают, что на купальне, кружки, миски, обугленные головни.

– Застава, на ружье-о!… – ору я. – Тонем!

Отцы нераздельно вслед другим вылезают изо палатки да охают.

– Воще жара-а!… – стонет Чебыкин.

– Ноги-то отнюдь не промочил? – спрашивает Борман зевающего Демона.

– Не-а. Я во сапогах спал.

– Оборзел? В спальнике-то на сапогах?

– Да не хочется стаскивать было… Тебе безграмотный понять.

Тесной гуртом да мы от тобой стоим подо снегопадом равным образом озираем последствия катастрофы. Я курю. У остальных равным образом приблизительно через дыхания поднимается пар. Но простаивать получай холоде хуже, нежели делать делом. Мы принимаемся восстанавливать лагерь. Отцы угрюмые, молчаливые. Водан всего лишь Чебыкин солнечно изумляется всему равно хохочет – так надо тем, что-нибудь недопитый вероятно на кружках превратился на золотой лед, ведь по-над тем, аюшки? ложки пристыли ко тарелкам, в таком случае надо тем, зачем Градусов задумчиво сгибает равным образом разгибает, равно как книгу, приманка трусы, провисевшие получи и распишись костровой перекладине всю ночь.

Демон равным образом Люська нынче дежурные. Грустя, Демон пробует развести костер. На мокрой газете у него покоятся пара прутика.

– Не выйдет ни хрена, – говорит Борман, шествуя сзади.

– Может, выйдет? – мечтательно предполагает Демон.

– Дров принеси, – понизив голос приказывает Борман. – А ведь убью.

Борман самопроизвольно присаживается равно разводит костер. Теперь Демон стоит только у него ради задом да ласково наблюдает. Борман оборачивается.

– Я сейчас во лесу, – лучезарно улыбаясь, амором говорит Демон.

Борман заколачивает рогатины. Демон приносит тоненькую веточку.

– Что-то блистает своим отсутствием дров-то во лесу… – озабоченно говорит он, ломает свою веточку равным образом любовно подкладывает на огонь.

– Воды принес? – стараясь фигурировать спокойным, спрашивает Борман.

– Ой, забыл.

– Убери носки от рогатины!! – орет Борман нате Тютина.

Тютин, сорвав носки, отскакивает получи другую сторону поляны.

Потом Демон пилит бревна, получай которых автор вчерашний день сидели, да пилу его заклинивает. Демон бросается понимать чурбаки да всаживает чекмарь на сучок. Бревна допиливает Градусов, чурбаки мундир Овечкин.

– Иди плот подкачай, – говорит Демону Борман.

– А что такое? его качать? – удивляется Демон.

Катамаран да нечего сказать выглядит надутым в по сию пору сто. Демон, в качестве кого крыльчатка у машины, пинает гондолу. Гондола вместе с хрустом сминается, равным образом остов оседает вниз. За ноченька мокрые гондолы обледенели, наравне трубы, равным образом продолжали поддерживать форму, хотя бы давления на них было ноль.

Мы успеваем свертеть лагерь, а фриштых вновь неграмотный готов.

– Ну резво после этого жратва-то поспеет? – орет Градусов.

– Уже пристеночно-пузырьковое кипение, – отвечает Демон.

Котлы висят по-над с горем пополам тлеющими углями.

– Дак твоя милость подбрось вновь дров, – советует Люська.

– Куда? – неложно изумляется Демон, работающий в последнем полене. – И приблизительно чтоб духу твоего здесь неграмотный было пышет – взирать страшно…

Мы завтракаем недоваренной кашей равным образом пьем недокипяченный чай.

– Ну равным образом бурду ваша милость сварганили, дежурные, – плюется Градусов.

– Чего гляди по причине тебя выслушиваю… – ворчит Люська получи и распишись Демона.

– Не знаю, аюшки? они морды морщат? Классная каша… А моя особа ведь, Люсенька, тебе посуду вымыл. А твоя милость даже если далеко не заметила…

– Ты мою вымыл, бивень, – говорит Градусов.

– Ума нет: во вкусе фамилия? Деменев! – подводит результат Люська. – Все, Демон, моя особа вместе с тобой значительнее неграмотный дружу!

Демон лишь вздыхает да стреляет у меня сигарету.

– Викторка Сергеевич, – снег в голову обращается ко ми Маша. – У вам вкушать аптечка? Дайте ми таблетку, а ведь моя особа простыла, знобит…

Марина сидит возьми бревне ссутулившись, обхватив себя из-за плечи.

– Сейчас дам, – говорю я. – Может, единаче а надо?…

Мне жуть вот досада Машу. Мне имеет принципиальное значение понять, на правах возлюбленная относится ко ми позднее вчерашнего, а ей без дальних слов ничуть неграмотный впредь до того.

– Кроме таблетки, ми через вы околесица безграмотный надо, – отвечает Маша.

Перед отплытием Овечкин устраивает на Маши получай катамаране углубление с спальников. Мария молчаливо укладывается на него. Мы отплываем.

По узкой просеке да мы из тобой выходим на Поныш.

– Географ, дальше а затор, – напоминает Борман. – Что делать-то?

– Белиз чесать, – клянусь я. – Доплывем – решим.

Мы всматриваемся на сумеречную даль. Никто никак не гребет.

– Куда а настоящий затор, блин, для хрен, делся? – ворчит Градусов.

– Привет! – говорю я, если поперед меня доходит. – Затор-то выше- – тю-тю, уплыл! Вода поднялась равно сало унесла, а веха сдвинула.

Струятся мимо заснеженные берега, уставленные полосатыми, бело-сизыми пирамидами елей. Облачные валы бугристыми громадами висят по-над рекой, сея снег. Повсюду слышен бог тихий, хотя уместительный грохот – сие пороша ложится бери воду. Серые, волокнистые комья льда звякают по части лопасти весел. В снегопаде горизонт затягивается дымкой. Все молчат, целое гребут. На головах у всех снежные шапки, нате плечах – снежные эполеты. Посреди катамарана по-над Машей намело сделано целостный сугроб. Ни просвета во небе, ни радости во душе. Тоска.

Опять начинаются «расчестки». Борман едва слышно командует, а в таком случае равно обязанности кормой тож во всем бортом нас заносит около ветки.

– Борман, у нас Мария больная, – говорю я. – Будь внимательнее.

Овечкин ужас серьезен, держит настороже топор.

– Болты-то прочисти, щ-щегол! – ругается в Бормана Градусов. – Мозгами думай, а малограмотный нежели еще!… Ну куда ни на есть чисто твоя милость загребаешь, бивень?…

– Ну командуй сам! – безвыгодный выдерживает Борман.

– И покомандую! – соглашается Градусов. – Уж побаще некоторых!

Под началом Градусова наша сестра точно по мановению волшебного жезла заново въезжаем по-под елку.

– Оба ваша сестра командиры хреновые! – во сердцах говорит Овечкин.

– С меня крохотку трофей неграмотный сняло, понял, Градусов? – расстроенно заявляет Люська, вытряхивая изо щетина ветки, хвою, труху.

Так плывем после этого час, другой. Снег всегда валит, Градусов однако ругается из Борманом, многословие совершенно бежит. Но видишь впереди лесище расступается. Открывается в новинку большое, чистое пространство, задымленное снегопадом.

– Зырьте, может статься домики впереди… – нетвердо говорит Чебыкин.

Я откладываю правило равно встаю умереть и малограмотный встать целый рост. Сквозь снегопад автор вижу в отдалении белый, во черных оспинах косогор, обшитый поверху полосой леса. Под ним – смутно-темные прямоугольники крыш, кружевная цата железнодорожного моста. На отшибе – периморфоза колокольни. Широкой черной бесценный до нами течет Ледяная.

– Поздравляю, – говорю моя персона отцам. – Поныш пройден. Это – Гранит.


Пока да мы не без; тобой перегребаем Ледяную, нас сносит ко окраине поселка, ко церкви. Она игра стоит свеч держи вершине высокого, безлесого холма. Издалека возлюбленная чем окаянный не шутит чистенькой, аккуратной, равно как макет. Белая церковка бери белом холме почти белым снегом, падающим из белого неба.

Шурша, торнадо всем телом выезжает обеими гондолами возьми берег. Из своего барахла пишущий сии строки забираем то, зачем нам нужно в целях обеда, равно поднимаемся возьми холм, для церкви. Пообедаем перед крышей. Все в одинаковой мере капелла заброшена.

К храму безвыгодный ведет ни единого следа. На склоне торчат столбики прежний ограды. Кое-где снежище лежит рельефными узорами – сие нате земле валяются прясла ажурной чугунной решетки. Мы обходим кирка объединение кругу. Старый доступ заколочен. Окна алтаря заложены кирпичом. Штукатурка получай углах выщербилась. Ржавый глава где обвалился, равным образом затем изгибаются лишь только квадраты балок, по образу параллели равным образом меридианы получай глобусе. На кровле торчат березки. В прозорах колокольни белеет небо. На шатре, в качестве кого получай голодной собаке, проступили худые ребра.

Сверху, от холма, через стен храма вроде изо космоса обозревается огромное пространство. Широкая, сизая прилука Ледяной, волнистые, зыбкие сооружение поперед горизонта, шов выбегающего изо тайги Поныша, шахматные прямоугольники поселка. Пространство дышит на рыло каким-то оригинально беспокойным ветром. Снежинки мокро чиркают по части скулам. Вздуваются громады облаков, равно на них ужасно равным образом деревянно плывет колокольня.

– Градусов, – говорю я. – В общем, вишь тебе деньги, равно выметайся на усть-ижора вслед хлебом. Возьми вместе с на лицо Чебыкина.

– И Жертву, – добавляет Градусов. – С его рожей нам по сию пору продадут.

По доске, приставленной ко стенке, ты да я забираемся во окно. В церкви захламлено, же секс почитай во всех направлениях уцелел. Мы располагаемся. На ржавом листе кровельного семенник с щепок равным образом досок моя особа разжигаю костер. Борман изо обломков кирпичей строит пирамидки, кладет в них перекладину да вешает котлы. Все тянутся ко огню погреться.

– Как-то не не без; руки на церкви теплин`а жечь, – предисловий говорит Маша, закутавшаяся во спальники равно сидящая поодаль.

– Как французы на восемьсот двенадцатом году, – добавляет Овечкин.

– Ну, шагом марш держи улицу, почти снег, – предлагает Борман.

Я молчу. По-моему, Господь ради таковой костерчик неграмотный на обиде. В своей душе автор этих строк безвыгодный чувствую какого-то несоответствия истине.

– Вот неравно реставрировать тутовник все, подновить… – расчетливо вздыхает Борман.

– Наверное, безвыгодный стоит, – говорю я. – По-моему, что-то около Богу понятней.

Когда банкет готов, возвращается путешествие Градусова.

– По домам черный хлеб скупали, – говорит Градусов, протягивая ко огню красные лапы. – Давайте хлебать быстрее, ловитва по образу изо пушки…

Мы обедаем. Сквозь прорехи на крыше получи и распишись нас падают снежинки.

– Ну что, пойдем собор зырить? – отобедав, спрашивает Чебыкин.

Все соглашаются. Мы вперед зырить церковь.

Над нами – величественный сумрак. Пол усыпан отвалившейся штукатуркой, битым кирпичом, обломками досок, дранкой. Стены низом обшарпаны равно исцарапаны, исписаны матюками, так с птичьего полета снова сохранились остатки росписей. Из грязно-синих разводьев поднимаются фигуры во длинных одеждах, от книгами равно крестами на руках. Сквозь паутину равно пылинка со стен глядят по непредвиденным обстоятельствам живые, пронзительные, всепонимающие глаза. В дыму с нашего костра лица святых точно бы оживают, меняют выражение. Взгляды их передвигаются из предмета бери предмет, чисто они по какой-то причине ищут.

Я рассказываю отцам что касается символике храма, поясняю, идеже что такое? было, показываю фрески – Оранту на конхе, Пантократора на куполе, евангелистов сверху парусах, Страшный суд.

– Ой!… – пугается Люська, взглянув начинай подъем во тараньки Пантократору.

– Эротично! – восхищается Чебыкин равным образом подбирает со пола кусочек фрески со отчасти затейливой славянской буквы. – На память, – религиозно поясняет он.

Мы останавливаемся на шахте колокольни. Перекрытия на этом месте там и тут рухнули, хлипкие лестницы висят сверху трухлявых балках.

Градусов, сардонически насвистывая, пробует ногой лестницу.

– А-а, пишущий эти строки также полезу! – решается Чебыкин.

– Шеф согласен первым, – имеет принципиальное значение предупреждает его Градусов.

Наверное, ми малограмотный стоило заказывать нынешний альпинизм, же моя персона уверен, что такое? шиш безграмотный случится. Градусов лезет первым равно командует, Люська ойкает равно взвизгивает, Чебыкин кряхтит равным образом пихает ее на зад. Мы задираем головы, наблюдая их долгий подъем. Доски скрипят, получай нас сыплется труха, на воздухе пылит известка. Последний иди Градусов проползает получи и распишись брюхе равно встает во проеме входа возьми звонницу.

– Делайте, во вкусе я, никак не каните, – барски поясняет он.

Но Люська, застряв нате ступеньках, канит.

– Дак че… Не по сию пору а такие смелые да сильные…

Градусов свысока раздувается.

Наконец да Люська, равным образом Чебыкин добираются по порога арки да уползают получи площадку, идеже вперед хозяйничал звонарь.

– Долезли… – вместе с сожалением вздыхает Тютин.

Обратно спускаются наоборот: впереди Чебыкин, некоторый ловит Люську, кзади Градусов. Люська цепляется ради его гусарскую куртку, вроде ради самую надежную опору. Борман, видя это, плюет равно уходит для костру. Градусов, обнаглев, сходит к устью безвыгодный сгибаясь, не без; сигаретой на зубах, да держится вслед кирпичи двумя пальцами.

Отдуваясь, Чебыкин равным образом Люська спрыгивают ко нам.

– Там где-то высоко!… – вместе с восторгом рассказывает Люська. – И приметно все-все-все! Я хоть сколько-нибудь малограмотный упала со страху! Как сие Градусов никак не боялся?

– А мне-то что? – хмыкает со второго этажа Градусов. Он хоть безграмотный смотрит перед ноги. Его мушкетерский ичиг проскальзывает по части ступеньке, равным образом Градусов со грохотом во всю прыть летит объединение лестнице вниз.


После обеда снегопад наконец-то прекратился. Когда я отчаливаем, облака по-над церковью разреживаются. В них проглядывает мутно-желтое грязь солнца. Нежно золотится одна предел шатра колокольни. Ледяная уносит нас вперед, равно увольнение ступень за ступенью загораживает плечом кабардинка Гранит. Но капелла пока что целый век виднеется надо лесами, доколе безграмотный растворяется на облаках.

Ледяная неспешно, со спокойной совестью изгибает накануне нами приманка протяжные, широкие створы. Отяжелев через обеда, наш брат сонно лежим держи своих рюкзаках да почти что невыгодный гребем. Зачем? На катамаране до экий реке гребля отнюдь не даст существенной прибавки скорости. Сейчас сейчас прескверно доля ходового времени. Мы плывем так правым бортом вперед, так левым.

Поныш был диким, свирепым, первобытным. Он был словно бы токмо что-то создан природой равным образом брошен получай землю, безвыгодный готовую его принять. Он бурлил, бился на скалы, топил леса, пер напрямик, выворачивал деревья. А Ледяная совсем иная. Глубокая, спокойная да ровная содовая мерно да основательно согласен во крепких берегах. Ложе реки емкое, равным образом водополье неграмотный переливается вслед края, смешивая суша равно хляби. Здесь однако как будто движущимся согласно прочному, надежному, стократно себя оправдавшему порядку. На Поныше кострома была катастрофой. На Ледяной сезон – величественный, сызвеку ведущийся ритуал. Здесь кажется, аюшки? душа раздумывала веками, тщательно подгоняя деревце ко дереву, выстраивая да приглаживая горы, прорисовывая линию русла, возводя сообразно берегам скалы. Даже пороша в этом месте лежит зрелищно – накрахмаленными скатертями полян, дворцовой лепниной еловых лап, яркой чеканкой равно тонкой гравировкой куржака в рубчатых, грубых, бугристых стенах утесов. На Поныше по сию пору было по образу попало, а на этом месте – вроде положено. А может быть, не мудрствуя лукаво во нас отзываются тысячи взглядов, почто сотни парение отражали сии створы, берега, леса, утесы.

Подмерзнув, отчичи и дедичи чрез пора поднимаются. Борман, Чебыкин, Градусов равно Овечкин берутся из-за весла. Тютин да Демон предпочитают бездельничать. На них ни один человек невыгодный орет, даже если Градусов. Люська общий уснула, уткнувшись головой Маше на бок. Маша, закутавшись на спальники, полулежит получай продуктовом мешке. Я привалился ко этому мешку вместе с противоположный стороны. Мне подкупающе возлежать бери томик а мешке, что-нибудь равно Маша.

– Впереди мост, – одновременно говорит Чебыкин.

Я приподнимаюсь. По карте дудочки здесь ни дорог, ни деревень…

Впереди фактически мост. Крепкий рубленый пол покоится возьми двух быках-срубах, похожих формой бери утюги. Быки под завязку засыпаны землей равным образом камнем. Это ледоломы. Их носы обшиты ржавыми листами железа, исцарапанными былыми ледоходами.

– Странный какой-то мост… – едва слышно замечает Овечкин.

Мост да ваша правда странный. Прочный, надежный, однако – заброшенный. Поверху нанесло земли, равно со временем растут кусты. А увалы сообразно обоим берегам – полный ельник. Ни тропки, ни тем больше дороги. Мост соединяет двоечка лесных берега, бесполезный равно пугающий.

Нас понемножку втягивает подо мост. Проходят мимо массивные, ржавые форштевни быков. Над головами проплывает гнетущий настил, с которого свисают бледные веревки корней. Мы, задирая головы, провожаем его глазами.

– Понял! – говорю я. – Это зэки боровок строили! Здесь были лагеря. Потом их закрыли. Не отсюда следует лагерей – равным образом дороги сделались никак не нужны, чисто равным образом заросли. А мостик сохранился.

Отцы, обернувшись, целое глядят держи занесенный мост, растянувшийся ото ельника прежде ельника. И у меня самого непонятное ощущение. Мосты – самое доброе сочинение человечества. Они ввек соединяют. А в этом месте мосту совокуплять нечего.

Но мосток уходит вслед за поворот. Мы плывем дальше. Время идет. Тянутся неторопливые километры. Клонится для вечеру день.

Вот для правом берегу да мы не без; тобой видим просторную белую луговину. Это покос. Сбоку притулился вагончик косарей. Над его крышей вьется изощренный дымок. На берегу лежит байдарка вместе с запрокинутым мотором.

Когда да мы не без; тобой проплываем мимо, изо вагончика выбираются двушничек мужика.

– Туристы!… – орут они равным образом машут руками. – Плыви сюда!…

– Чего им надо? – опасливо спрашивает Борман.

– Может, пособничество какая нужна?… – щурясь, предполагает Чебыкин.

– А неожиданно они нас убьют? – пугается Люська.

– Они-то? – хмыкает Градусов. – Отоварим сообразно мозгам, равно всегда дела.

– Давайте причалим, – решаю я. – Мало ли что.

Мы разом гребем ко берегу. Мужики поджидают нас, приплясывая с нетерпения. Когда пишущий сии строки выезжаем нате мелководье, единовластно с них, кто на болотных сапогах, забегает во воду, до черта нашу чалку равно не по-детски выволакивает нас носом получи и распишись землю. Только после этого мы замечаю, что такое? они совершенно никак не приплясывают через нетерпенья, а качаются, начистую пьяные. Все сие начинает ми стремительно невыгодный нравиться.

– Пацаны, давным-давно плывете? – солнечно спрашивает тот, что-нибудь со чалкой.

– Это… незаинтересованный день… – за неволю отвечает Борман.

– Водку-то поуже всю выпили, а?

– Не всю… – мямлит Борман. – Мы далеко не пьем… Мы вместе с учителем…

Я в мыслях плюю из досады. За язык, в чем дело? ли, тянут Бормана – рацеи относительно водку-то? Градусов вертит пальцем у виска.

– Пацаны, выручите, дозвольте бутылку, – прочувственно просит мужик, невыгодный выпуская чалки. – Вас иди получай все хорошо стороны сколько, с одной невыгодный убудет… Не придираться но нам ради бутылкой во Гранит вслед за двадцать километров!…

– Нету у нас водки, дядя! – кричу я. – Не гляди – дети!

– А твоя милость заткнись, безвыгодный от тобой базар! Короче, распрягайтесь, парни!

Мужик из всех сил позывает торнадо держи берег.

– Да плюнь ты, Толян, бери сих козлов, – машет рукой его дружок.

– Не могу я, Санек, когда-когда такие молодое племя – да уж такие гаденыши!

Я смотрю бери Градусова. Градусов, сузив глаза, кивает. Я беру кельт равно лезу объединение катамарану вперед. За мной вместе с веслом ползет Градусов.

– На меня?! С топором?! – звереет Толян. – Да пишущий эти строки щас всех урою!…

Санек бегло до черта Толяна позади равно отнимает у него веревку.

– Хрен из ними, – увещевает он. – Видишь – пацаны, что твой Димка…

– Да ми так например кто!… – орет, вырываясь, Толян.

Я бросаю веревку Градусову, слезаю равно спихиваю торнадо в воду.

– Гребите живо! – командую я, падая животом держи каркас.

Отцы мощным толчком уводят торнадо получи и распишись реку равно в любви и согласии гребут. Мы уплываем. Все молчат. На душе мерзко.

Но кое-как я заплываем вслед поворот, по-за нарастает надрывистый треск моторки. На воде сношения от этими гранитными ублюдками может уйти из жизни чтобы нас утопленниками. Здесь они нас сильнее.

– Всем насадить спасжилеты! – командую я. – Маша, души вылезай изо спальника! Всем провериться, чтобы, ежели что, вничью ни из-за аюшки? неграмотный зацепиться равно моментально всплыть! Гребем ко берегу из всех сил!

– Вы что, победитель Сергеевич?… – плачуще говорит побелевшая Люська.

– Географ, пишущий сии строки вместе с тобой, – добавляет Овечкин.

Моторка догоняет нас да глушит двигатель.

На моторе сидит Толян. Он издалека кричит:

– Пацаны, далеко не тронем!… Разговор есть!…

Моторка палатально утыкается носом на гондолу мои борта.

– Да забей твоя милость палка получай них, – уговаривает Санек. – Поплыли дальше! Есть у меня держи Долгом Лугу заначка! Что, миг безграмотный дотерпишь?

– Отвали, дядя, – говорю аз многогрешный Толяну. – Ничего малограмотный дадим.

– Ты весь заглохни, к-козел!… – орет Толян.

Наклонившись, некто зачерпывает ладонью воды да плещет ми на лицо.

Вода обжигает меня, вроде жидкий металл. Это возле всех. Это подле Маше. Бешенство отупело ударяет на виски. Но аз многогрешный чувствую, по образу Градусов до черта меня из-за штормовку получай локте. Ладно. Я поднимаю руку равно молчаливо утираюсь.

– Ну продайте, п-падлы!…

Отцы молчат. Толян матерится равным образом дергает после сутаж мотора. Из пенного буруна подо мной летят обрывки, капрона равно резины. С пушечным выстрелом корзина лопается. Каркас моим домиком рушится на воду. Люська визжит. Мария равно Тютин, в духе кузнечики, перескакивают возьми другую гондолу. Я сейчас изо воды перепрыгиваю чрез Градусова равным образом падаю нате Люську.

Отлетев, мотолодка ложится нате скулу да по части дуге разворачивается ко нам. Толян правит в вторую гондолу. Расчет прост – прорезать ее винтом да накормить рыб нас окончательно.

– Весла выставляйте!… – ору я, цепляясь следовать Люськины плечи.

Наш торнадо со всех сторон ощетинивается веслами, наравне отряд – копьями. Удар лопастью за рылу – сие серьезно. Моторка отворачивает равно проносится мимо.

Катамаран раскачивается для волнах, чуть-чуть держась возьми плаву. Счастье, зачем у нас четверик гондолы, а безвыгодный две. Иначе бы ты да я всегда издревле ранее барахтались во воде. Пустая полувагон тряпкой полощется лещадь каркасом, тот или другой моим домиком погрузился крохотку ли невыгодный в полметра.

– Гребем ко берегу! – вставая, командую я. – К левому!…

– Айда для правому! – хрипит Градусов. – Вернемся ко их вагончику равным образом разнесем со временем всё-таки вдребезги!…

– К левому! – повторяю я. – Вон ко праздник поляне!


Стоя за опояска во воде, ваш покорнейший слуга отвязываю ото катамарана наши вещи.

– Борман, зачем никак не командуешь, бивень? – орет Градусов. – Схватились всегда вслед за свое барахло!… А отряд кто такой становить будет?

Солнце висит уж надо елками. Борман бросает близкий рюкзак.

– Девчонки, разбирайте продукты! Мокрые следует высушить, – распоряжается он. – Деменев, Тютин – вслед дровами! Остальные…

– Куда их после дровами? – разоряется Градусов. – Они тебе для утру вичку принесут! На нежели провешиваться будем? На свечке? Дрова вырезать автор лично пойду! Чеба, Овчин, по-пырому из-за мной!…

Выбивая фонтаны с раструбов своих мушкетерских сапог, Градусов, размахивая топором, топает во лес. Овечкин равно Чебыкин бегут из-за ним.

К сумеркам свой братство готов. Стоит палатка, футляр громадный костер, варятся на котле рожки. Отцы сушат продовольствие да шмотки. Я на стороне во одиночку чиню разорванную гондолу. Я отказался с всякой помощи, заявив, почто помощники всего напортачат.

Я так же мокрый. Я для четвереньках ползаю соответственно снегу в таком случае следовать резиной, ведь вслед за клеем, в таком случае после ножницами. Губы мои на ожогах через прилипших сигарет. Я курю так, чисто хочу выдымить с себя душу, с целью малограмотный было стыдно. Мое ряшка весь снова пылает с брошенной на него воды. От костра ко ми ну сколько ж Маша, понизив голос присаживается поблизости в корточки да смотрит получи мои трясущиеся щупальцы на оранжевой слизи клея.

– Может быть, вас что ни говори нужна помощь, Виктуся Сергеевич?

Я смотрю бери Машу через мираж сигареты. Марина смотрит для мои грабки равным образом безграмотный поднимает глаз. Я чувствую, что-нибудь симпатия поняла, в духе ми без дальних слов хреново. Как ми холодно, уныло равным образом ниже достоинства через бессилья. Я чувствую, сколько Марина хочет отстранить не без; меня несмотря на то бы ту боль, которая кривым гвоздем засела вот ми потом нашей вчерашней встречи на затопленном лесу. Но неотложно автор в такой мере испсиховался равно устал, зачем ми безразличны до сей времени благие побуждения Маши.

– Я а сказал, ми подспорье неграмотный нужна, – даю голову на отсечение я. – Не мешай. Уйди.

Мария встает равным образом уходит. Я доклеиваю заплату равным образом протекторы один. Потом автор этих строк также встаю, иду ко костру, не проронив ни слова сдвигаю вместе с бревна Чебыкина, сажусь равным образом протягиваю для огню замерзшие рычаги со склеенными пальцами. Воцаряется тяжелая, виноватая тишина. И здесь на нее всверливается басовитое талдыченье лодочного мотора.

Моторка выползает по вине кустов. На середине реки возлюбленная выглядит маленькой, по образу перочинный ножик. Поравнявшись из нами, Санек, кой старым порядком лежит для носу, машет Толяну рукой получай берег.

– Заметили!… – охает Люська, растопырив глаза.

Толян отчетливо перекладывает руль.

«На настоящий единожды автор его убью», – трудно думаю я.

И нечаянно происходит чудо. От резкого поворота, через удара течения на лаг мотолодка круто, на секунду, переворачивается. На минута во воротнике пены мелькает ее просмоленное днище. И однако – речонка пуста, чисто черт-те где смахнул вместе с нее лодку невидимой рукой.

– Уто… – потрясенно шепчет Люська.

Но после этого с воды, равно как черные мячики, выныривают двум головы. Бешеными саженками Толян равно Санек гребут для нашему берегу.

– Надо помочь!… Ведь утонут же!… Катамаран спустить!… – малограмотный отрывая зенки через плывущих, пей — не хочу меня из-за шланг Маша.

– Спущен сейчас выше- катамаран, – убежден я.

Мужики добираются давно мелководья и, кашляя, отплевываясь, руками отбрасывая воду, рвутся ко берегу. Дрожащие, синие, мокрые, они появляются возьми поляне равно кидаются для костру. Отцы безгласно расступаются, давая им место. Я сижу там, идеже сидел. Мужики хрипят, от них льет.

– Согреться… – выдавливает изо себя Санек.

Отцы в молчании наблюдают, по образу мужики тянут для огню руки, а затем по части одному начинают уходить, как с колодца, на кто плюнули. Остаются лишь Градусов равным образом дотошный Тютин, который, вытягивая шею, прячется ради моей спиной. Санек поднимает голову равно обводит поляну взглядом. С бровей его свисают сосульки волос. Я сижу.

– Земляки… Вы это… Простите нас… Ну, пьяные были…

В отклик ему – всегда ведь а молчание.

– Дайте водки… – сразу просит Санек. – Загнемся а вместе с холода…

Бутылки у всех получи виду лежат на распотрошенном продуктовом мешке.

– Нету водки, – на тишине ручаюсь я.

– Начальник, прощай человеком…

– Нету водки, – повторяю я. – И вам с тем сквозь пятерка минут в этом месте безграмотный было.

Санек смотрит возьми меня побелевшими глазами. С такими глазами вцепляются на горло. Но ми никак не страшно. Я хочу драки.

Однако Санек ломает себя.

– Дай примерно у костра насидеться вплоть до рассвета, – просит он.

– Четыре минуты.

– Ну, дай так например спичек сухих… – придушенно говорит Санек.

Я молчу, глядючи нате часы. Я никак не хочу рассчитываться сим мужикам. Я никак не хочу наносить им зло. Но ваш покорнейший слуга безграмотный хочу совершать в целях них ни перлы добра.

– Три минуты.

Толян, обхватив голову руками, начинает бесшумно равным образом высоко материться, доводя себя давно отчаянья, ради переложить сил. Я жду. Толян замолкает.

– Время, – говорю я.

Санек единаче одну каплю сидит, в дальнейшем неторопливо поднимается равным образом после плечо поднимает Толяна. Оба они, сгорбившись, уходят после снег, чавкая сапогами. Уже держи опушке Толян оборачивается.

– Ну, щенки, ждите гостей!… – орет он. – Не пребывать вам, падлы!…

Ему ни одна душа отнюдь не отвечает. Мужики скрываются на лесу.

Отцы для костру неграмотный подходят.

– Рожки ранее во сок раскисли, – говорю я.

Ужинаем минус разговоров, быстро. Я таково равно никак не встаю вместе с бревна, как приколочен ко нему. Меня избегают. Только неизвестно кто – мы далеко не заметил который – ставит передо мной, наравне под собакой, мою миску.

– Надо поджидать ночью, – едва слышно говорит Борман. – Вдруг вернутся…

– Не майтесь дурью! – злое убежден я. – Идите спать!

Отцы печально уходят во палатку, а ваш покорнейший слуга остаюсь. Я слышу, в духе на палатке отчего-то понизив голос равным образом печально говорит Люська, на правах ноет Тютин.

– Ложитесь, далеко не каните! – бурчит Градусов. – Он уснет, я из Чебой вылезем дежурить!…

А аз многогрешный сижу да вспоминаю проплывший день: снегопад надо затопленной просекой, Поныш на белых берегах, широкую в сторону Ледяной, собор возьми взгорье, занесенный мост, три встречи не без; гранитными мужиками – получай их берегу, получи реке да нате нашем. Но все, в рассуждении нежели ваш покорнейший слуга вспоминаю, в такой мере alias `иначе восходит для Маше. Шаг ради медленный симпатия уходила через меня сегодня. Я был досаден ей утром, в некоторых случаях симпатия болела. Я показался ей лживым, если рассказывал отцам ради фрески, а своевольно жег на церкви костер. Я был унижен, рано или поздно ми во личико бросали воду. Наконец, автор был страшен, при случае выпивши был начать все сеча вследствие бутылки водки.

Я достаю эту бутылку равным образом пью. Зря, сколько ли, ваш покорный слуга ее отстоял?…

В палатке тихо. Все уснули. Я ажно вижу, на правах они спят. Борман спит солидно. Он снисходительно предоставил Люське руку. Но Люська целое в равной степени сползла вместе с нее, свернулась кренделем да успокоенно уткнулась носом Борману на бок. Тютин спит бери спине, спит нервно, вздрагивая, раскрыв жевало равно подняв брови. А Мария спит тяжело, глубоко, отрешенно. Овечкин обнимает ее, самопроизвольно малограмотный весть веря своему счастью. Безмятежно дрыхнет Демон. Он выгребка из-под кого-нибудь медведь себя лещадь голову равно забросил держи кого-нибудь близкие ноги. Строго спят Градусов равным образом Чебыкин. Они равно в сне верят, ась? перехитрили меня равно совсем отнюдь не спят, а токмо притворяются.

Я пью водку. Я гляжу объединение сторонам – расслабленно да отчаянно. Яркая, обнаженная спутник футляр надо утесом дальнего берега. Утес похож получи застывший водопад. Черная стремя Ледяной слабит надо собой холод. По берегу белеет снег. За кронами сосен нарядно светятся высокие дворцы созвездий. Издалека тлеют города галактик. И мы безответно-глухо люблю Машу, люблю нынешний мир, эту реку, люблю небо, луну равно звезды, люблю эту землю, которая дышит прошедшими веками равным образом народами, люблю эту бессмертную горечь долгих равно трудных верст.

Четвертые кальпа

За Никта ваш покорнейший слуга выпил всю бутылку, хотя с холода пусть даже безграмотный окосел. Гранитные мужики малограмотный возвращались. В общем-то автор этих строк равно невыгодный думал, ась? они вернутся, равно сидел решительно отнюдь не в угоду них. Я вполне продрог у погасшего костра равно поднимаюсь от бревна, скрипя заржавевшими суставами, наравне Железный Дровосек. Одежда овчинка выделки стоит для ми коробом. Руки, ноги, плечи, ушки равно ажно седалище – в качестве кого протезы. Я делаю неуверенные шаги, раскачиваясь, равно как получи костылях. В жилах трогается кровь, можно подумать устье на ледоход. Я приступаю ко делам.

Голубой зоренька растекается на полном беззвучии. За воробьиная ночь холод целиком и полностью вылизала тонкое основание снега сверху поляне. Сосновые иглы во инее. В мире ни малейшего движения. Даже речушка задохнулась на холоде. Мир замер. Это – моментальная фотоснимок зимы. На мнемозина – давно нескорой встречи. И моя особа понимаю, сколько вижу финальный слабый миг, отделяющий землю с весны равно тепла.

Я занимаюсь простыми, мудрыми равным образом вечными делами – латаю родной корабль, поддерживаю огонь, готовлю пищу. Мир установленный да яркий: синее небо, пребелый снег, черные угли, рдяный огонь, оплетающий котлы, равным образом желтая пшенная каша. Это все, что-нибудь у меня есть. Но сего сам черт у меня неграмотный отнимет. Никакая женщина, пока возлюбленная возьми хоть тридесято прекрасна. Пусть аюшки? угодно, только исключительно отнюдь не любовь. Я хочу веры на подлунный мир равно на то, почто ваш покорнейший слуга делаю. Я хочу категорически возвышаться получай ногах, безвыгодный приказывать ни плошки сильнее равным образом невыгодный дожидаться неизбежного удара во спину.

Отцы ко завтраку вылезают изо палатки помятые, в духе фантики изо урны. Они ненастно поглядывают в меня, безвыгодный зная, аюшки? с меня ждать. Рассматривая их сумрачные физиономии, аз многогрешный прикидываю во уме, каким они ожидали меня увидеть. Тютин – мертвым. Демон – пьяным. Марианна – каким угодно, хотя непотребным. Люська – каким угодно, да весь сделавшим правильно. Градусов из Чебыкиным видать рассчитывали, что такое? автор этих строк буду полный во крови, а двум туши гранитных мужиков будут жариться для вертеле. Овечкин, наверное, общо о ми ни ложки никак не думал, а Борман постоянно угадал точно.

– Ты что, всю воробьиная ночь караулил? – злобно спрашивает Градусов.

Ему досадно, что-то быль от Чебыкиным они перехитрили самочки себя.

– Можно было да в области очереди дежурить, – замечает Маша. – Зачем такое геройство?

– А идеже вновь единовластно флакон? – задает самый щепетильный вопросительный знак Борман.

Я хлопаю себя за животу.

– Ни одного хорошего обстановка никак не можете произвести не принимая во внимание выпивки, – бесшумно говорит Марианна да опускает глаза, можно представить ей стыдно.

– Дак че, – возражает Люська. – Ему а вяло было… Страшно.

После завтрака Борман неизвестно куда уходит, равно господствовать некому.

– Жертва, скачи котлы драить! – здесь а распоряжается Градусов.

– А отчего я, а никак не Чеба? Он равным образом дежурный!

– Потому который твоя милость струбец, понял? Чеба, форвард шатер сворачивать!

Мы начинаем сворачивать палатку. Градусов залезает вглубь равным образом выбрасывает оттоле вещи, позже шест. Шатер парашютом опускается, накрывая Градусова. Из сооружение следовательно Борман. Мы из Овечкиным сворачиваем тарахтящий с холода тент. И тута из реки доносится Люськин ушераздирающий вопль:

– Катамаран уплыл!…

На момент нас всех парализует. Маша, сидящая у костра, приподнимается равным образом вытягивается на струнку, смотря нате реку. Демон, залегающий рядом, взволнованно разгоняет ладонью накануне на лицо дымище сигареты. Потом наш брат складно срываемся да мчимся возьми берег. Градусов бьется во палатке на поисках выхода, в качестве кого рыбка на сети.

По реке неспешно плывет свой катамаран. За ним во воде хвостом тащится чалка. Посреди катамарана, вроде в середине эшафота, в коленях игра стоит свеч Тютин, прижимая ко буфера котелок. Он залез чистить котлы получай катамаран, и, нонче возился, плот вполголоса сполз из отмели равным образом поплыл самоуправно сообразно себе. Люська, как бы провожающая следовать уходящим поездом, бежит вслед катамараном повдоль кромки реки, зажав клюв ладонями равно вытаращившись сверху Тютина, в качестве кого получи и распишись покойника, некоторый минуту вспять был жив, хрустел сухарями да инда невыгодный помышлял что касается внезапной гибели.

Борман первым вылетает ко воде да мечется объединение берегу.

– Хватай чалку!… – ору ваш покорнейший слуга ему.

Борман подвижно забегает на сапогах на воду да тянется ради веревкой, а несамостоятельно оборачивается равно говорит:

– Глубже безвыгодный могу зайти!… Сапоги зальет!… Последние сухие носки остались!…

– Котелком греби!… – кричит Тютину Овечкин.

Тютин на живую руку да безалаберно гребет котелком.

Катамаран начинает обращаться вкруг своей оси равно отходит ото берега покамест дальше.

– Надо из-за ним плыть! – решается Чебыкин.

– С дор-роги!!! – слышится раком хлюпанье Градусова.

Мы шарахаемся на неодинаковые стороны. Между нами, напяливая спасжилет, со веслом во руке пролетает Градусов равным образом бухается на воду. Люська визжит. Градусов, взбивая фонтаны брызг, от пушечным гулом колотит сапогами равным образом рукой. Красный спасжилет да лиса патрикеевна прическа добираются впредь до катамарана. Забросив весло, Градусов вываливается нате каркас.

Первым делом некто отвешивает Тютину пинка. Тютин воет, закрываясь котелком. Схватив весло, Градусов пятью гребками утыкает торнадо во берег. Чебыкин цапает чалку. Градусов спрыгивает нате землю да злобно топает ко костру. На быстро возлюбленный сдирает не без; себя спасжилет, куртку, пуловер равно постоянно сие шваркает себя подина ноги.

– Обсушился, блин!… – разоряется он. – За-шиб-бись!… Аж вспотел, что припекло!… Бивни!…

Люська покаянно трусит следовать Градусовым, подбирая его шмотки.

– Ну дак че… – бормочет она.

Градусов сразу останавливается равно утыкает безыменка во Бормана:

– Сапоги ему промочить жаль! До Перми бы на них да чапал, неравно бы торнадо уплыл! В шабаш себя их положи, из дарственной надписью: «Дорогому Борману не без; любовью с Бормана»! К-хапитан штопаный!…


И опять река, да сызнова тайга, синие хребты бери горизонте, белые скалы надо темной водой, плеск весел, скрипение каркаса. Я задремываю стойком бери ходу. Тогда пишущий эти строки отодвигаю правило равно укладываюсь неуклонно получи продуктовый мешок. Никто никак не возражает. Дрема заволакивает глаза. Сквозь ее радужное мерцание ваш покорный слуга не проронив ни слова да безвозмездно наслаждаюсь Машей, сидящей рядом, – линиями ее рук, плеч, склоненной головы. Катамаран покачивается, как гамак. Я засыпаю из дивным ощущением дороги, которая вовек склифосовский нестись подо мною.

Не знаю, сколько стоит аз многогрешный проспал – час? Два? Три? Я просыпаюсь, оцепенев через холода. Небо вторично затянуто серыми тучами. Ну отколе они всего только берутся? Я подтягиваю колени для подбородку, обхватываю их руками, же безвыгодный встаю. Я слушаю, на правах судачат отцы.

Градусов ещё раз вслед хоть сколько-нибудь наезжает возьми Бормана.

– Господи, Градусов, – спокойно, только из сердцем говорит Борман, – сколько бы аз многогрешный ни сделал, до сей времени тебе далеко не нравится, безвыездно неграмотный так, что ни есть однова рыло разеваешь. Да командуй твоя милость сам! Жалко мне, что-нибудь ли?

– Нет уж! – мстительно отвечает Градусов. – Раз стрела-змея совершенно такие мудрые, тебя выбрали, твоя милость да командуй! Куда уже нам – косопузым, фанерным!…

– Чего орать-то? – хмыкает Демон. – Плывем же, постоянно нормально.

– А твоя милость молчи на тряпочку! – набрасывается держи Демона беспрестанный Градусов. – Все заведенным порядком ему!… За цельный экспедиция кола невыгодный отесал!… Ты, Демон, ноша голимый! Знали бы заранее, круглым счетом безграмотный брали бы тебя!

– Поздняк метаться, – говорит Чебыкин.

Демон только лишь кряхтит, посмеиваясь. Он, на правах равно я, в свою очередь лежит.

– Главное, Градусов, неграмотный суетись, – поучает он.

– Я безграмотный подсуетюсь, беспричинно сам черт далеко не подсуетится! Митрофанова сдохнет, Тютина слон в посудной лавке только задерет, Борман для древо полезет чеботы домашние спасать, а твоя милость постоянно покоиться будешь, по образу мерзость возьми лопате! Жертва равным образом в таком случае более вкалывает, нежели ты!

– Вообще что зверюга работаю, – добровольно соглашается Тютин.

– Ну в такой мере равно шел бы во вояж вместе вместе с Тютиным, – предлагает Маша.

– В соседний разок беспричинно равным образом сделаю! – грозится Градусов. – Как Географ соберется снова, приблизительно равно позову исключительно Жертву ага Чебу, а вы, блин, сидите дома, спускайте воду на унитазах равно орите сверху цельный подъезд: «Шум порогов! Шум порогов!»

– А что, Географ сейчас опять-таки собирается? – оживляется Чебыкин.

– Соберется, пупок развяжется денется! – победоносно заявляет Градусов.

– Градусов, мы как и хочу на поход! – ноет Люська.

– Ты спервача изо сего вернись, – останавливает ее Маша.

– Дак че, вернусь как-нибудь… Борман, а твоя милость покамест пойдешь?

– Если со Градусовым, вместе с Демоном, из Тютиным, несомненно пока что начальником Географ – не-ет!… – отрекается Борман.

– Я-то постоянно эквивалентно свыше невыгодный пойду, – говорит Демон. – Никакого покоя. Я думал, отдохну на походе, а тута в качестве кого во шахте.

– Чего вы, что дураки, спорите? – удивляется Овечкин. – Неужели сызнова никак не хватило приключений? Так ваша милость разбудите Географа, гоните ему флакон, равным образом занятие сделано. Только успевай пригибаться.

– После экзаменов не грех сызнова пойти… – мечтает Люська.

– До возраст еще, в духе прежде Пекина раком, – вздыхает Чебыкин.

Я лежу равным образом слушаю. Конечно, обалдели всегда равно с меня, равно через такого похода. Всем до дому хочется. Половина клянется, что-то сильнее ни во жисть изо города неграмотный вылезет. Но до этого времени сие – пустые обещания. Все они, да даже если Демон, после месяцочек опять придут ко ми равно начнут канючить: давайте схо-одим, победитель Сергеич… Сейчас постоянно хотят одного: тепла, уюта, покоя. Но потрава бродяжничества уж во крови. И никакого покоя в родных местах они неграмотный обретут. Снова начнет грызть вечное желание дорог – насилу просохнет одежа да отмоется тина из-под ногтей. Я сие знаю точно. Я равным образом лично сто однова зарекался – пуще ни ногой. И идеже пишущий эти строки сейчас?

– Домой приеду, расскажу оборона все, приблизительно меня мамулечка после флютбет безграмотный выпустит, – говорит Тютин. – У нас на деревне равно как сам сообразно себе малец отпросился ради грибами, вернулся – равно месячишко на больнице пролежал.

– Ты доберись вплоть до дому-то, а ведь равно бубнить некому будет, – облачно говорит Овечкин. – Трупы неграмотный разговаривают.

– А че малограмотный выпустят-то? – удивляется Люська. – Меня дак выпустят, равно мамка, равно папка. Чего на походе такого?

– Чего такого?! – охает Борман. – Да ваша милость самочки вспомните! Не для ту речку приехали, согласен целешенький с утра до ночи неграмотный жрали, ага плот во пороге разломило, ну да наводнение, правда палатку залило, верно «расчески», ну да сии мужики местные, так точно общий – все!

– И Географ с головы с утра до ночи пьяный, – добавляет Маша.

Гм, Мария в узловой раз назвала меня Географом, а малограмотный Виктор-Сергеевичем. Что бы сие значило?

– Классно, – почесав затылок, подводит вывод Чебыкин. – Куча всего! Будет что такое? восстановить в памяти в пенсии. Я бы пока что чего-нибудь хотел. А ведь скучно. Землетрясение бы какое-нибудь иначе лавину…

– Вон великое множество спит, – безрадостно указывает Овечкин.

– Чего твоя милость получи и распишись него наезжаешь? – вскидывается Градусов.

– А твоя милость что-что его защищаешь? – парирует Овечкин. – Ты но его на школе ненавидел! Обещал ему портун поджечь, кота его повесить!…

– Ну, сие пишущий эти строки шутил, – спотыкается Градусов. – Баловался… А Географ весь согласно правилам делает, взять да нажрался! Подумаешь, нажрался!…

– Нажрался – да правильно, – соглашается Маша.

– Ну равно пес не без; ним неправильно! Была бы ты, все такая правильная, моим начальником, эдак автор бы удавился! А от Географом, каким есть, ваш покорный слуга куда как хочешь уже пойду!

– Да поди получи здоровье, скатертью дорожка. Кто тебя держит? Кому твоя милость нужен?

– Дак че ты, Маш… – покаянно встревает Люська. – Он а в свою очередь человек… Может, спирт никак не в глазах двоится заснул, а без затей в ночь устал…

– Так устал, хоть иссыхание вслед за три километра навстречу ветра, – говорит Овечкин.

– Зато дьявол никак не орет равно неграмотный учит, в духе жить, – выдал сокровенное Тютин. – И относится по-человечески…

– Фиг ли спорить? – пожимает плечами Чебыкин. – Лучше его всё-таки равняется далеко не со кем во круиз идти. Если бы физрук пошел, что-нибудь бы я делали? Отжимались бы сполна поход… Или Сушка – воще жара! А вместе с Географом похождения эротичные…

– На свою задницу, – добавляет Борман.

– Какая разница: Географ – безграмотный Географ, – подает альт Демон. – Какой дьявол есть, ёбаный равным образом есть. Дело-то отнюдь не на нем, а во том, ась? общо сие такое – поход…

Я дивлюсь внезапной мудрости Демона.

– Да Географ руководить целиком никак не умеет, – заявляет Борман. – Не умеет, а берется на путешествие вести.

– А твоя милость умеешь, бивень, да? – наскакивает Градусов.

– Так сколько – я… Я чай командовать-то невыгодный собирался…

– Дак че – командовать, – пожимает плечами Люська. – Его бы целое в равной степени ноль без палочки безвыгодный слушал. И пусто бы отнюдь не слушали, никак не всего его.

– Я бы главнейший да бузил, – соглашается Градусов.

– По тебе да видно, – бормочет Борман.

– Тут невыгодный предводительство главное, – говорит Маша. – Может, возлюбленный равно прав, зачем невыгодный стал командовать, автор этих строк неграмотный знаю…

– Тут дух – экой возлюбленный человек, – заканчивает после Машу Овечкин.

– Под Машкину дудку поешь? – фыркает Градусов.

– Да завали, – отмахивается Овечкин. – Ладно, не без; командованием автор сих строк бы равно самочки разобрались… Или бы не вдаваясь в подробности не принимая во внимание него обошлись… Но опять-таки Географу получи по сию пору хоть бы хны – на правах Демону. Хочет – напивается, хочет – спит, хочет – на драку лезет. Он в качестве кого это… бросил нас во воду, да выплывайте сами, наравне сумеете… Он а опытнее, старше… В конце концов, возлюбленный ради нас отвечает.

– А твоя милость самостоятельно следовать себя отвечай.

– Ну, симпатия так например какой-то экземпляр нам потребно подавать, что-то ли… – говорит Маша. – Он но учитель, а малограмотный так, безвыгодный пришей кобыле хвост…

– А твоя милость бы брала из него пример, коли бы некто подавал?

– Брала бы, – подтверждает Маша.

– Вот равно бери, – советует Градусов. – С таким, каковой некто есть, ми баще.

Я лежу, делаю вид, что-нибудь сплю, да слушаю, наравне шлифуют мои кости. Конечно, фиговый моя персона к отцов далеко не пример. Не педагог, тем больше – безвыгодный учитель. Но однако ваш покорнейший слуга да никак не монстр, дай тебе мной пугать. Я им малограмотный друг, никак не приятель, безвыгодный старший собутыльник равно безграмотный классный чувак. Я никак не начальник, автор да далеко не подчиненный. Я им безграмотный свой, да равно невыгодный чужой. Я отнюдь не втулка во каждой бочке, хотя равно невыгодный посторонний. Я никак не собутыльник, а равным образом неграмотный полицейский. Я им отнюдь не опора, да равным образом отнюдь не мышеловка равным образом безвыгодный кремень возьми обочине. Я им безграмотный нужен позарез, только равно быть сверх меня они далеко не смогут. Я далеко не проводник, хотя равным образом отнюдь не клоун. Я – вопрос, нате тот или другой отдельный с них обязан ответить.


– А ась? сие ради шняга впереди? – спрашивает Чебыкин.

– Да шхеры это, – говорит Овечкин. – Только растрескалась в соответствии с слоям, вишь равным образом похожа в что-то…

– Сам твоя милость растрескался по части слоям! – шумит Градусов. – Убери черепок, нормальным людям ни хрена невыгодный видно!

Я приподнимаюсь да смотрю вперед.

– Это пристань, – говорю я. – Старая строгановская пристань.

В молчании я неторопливо подплываем ближе. Берег разворачивается. Виден большой, холмистый, сальный луг, сверху котором догнивают бесприцельно разбросанные черные бревна. Луг кончается еловым косогором, вслед за которым лежит глухое, дикое, непролазное урочище. В нем плавает сизая дымка. На камнях равным образом упавших деревьях громогласно рокочет шкалик речка. Дальше поднимается горбатая гора, лысая поверху. Между горой да речкой получи и распишись берегу Ледяной есть расчет пристань. Темное, угрюмое высота поднебесная низменно навалилось возьми урочище. Кажется, в чем дело? деревня вдали, сворачивая, уходит никак не вслед гору, а вслед за облако.

– Это реченька Урём, холм Урём равно остаток деревни Урёмной, – говорю мы отцам. – Гребите для пристани, период получи обед.

– Страшно-то как!… – шепчет Люська.

– Даже пришвартов